За закрытой дверью…

      Сука.       Хлипкую дверь чуть было не сносит темноволосым ураганом, ворвавшимся в женский туалет. Покрашенная в цвет старого дуба, фанера издала долгий и протяжный стон, изогнувшись и больше не вписываясь в дверной косяк. Ничего страшного — починят.       Тварь.       Туфелька со всей силы летит в вымощенную плиткой стену, и, не выдерживая напора ведьминской злости, разваливается на две части: каблук отлетает куда-то под раковину, а основная часть сиротливо выглядывает из-за унитазного бочка. Вторая отправляется туда же, правда с куда меньшим разгоном.       Ублюдки сволочные!       Ладони упираются по обе стороны от раковины, а горящий звериной яростью взгляд упирается в зеркало. Дышит тяжело, медленно, чтобы горячий воздух не так сильно обжигал внутренние органы, а сердце перестало ломать ребра. Волкова высматривает собственное отражение, нарочно концентрирует внимание на темных мушках, летающих вокруг, чтобы не забыть — любая лишняя эмоция потянет за собой непоправимые последствия. Нельзя позволять истерике захватить разум: в последний раз так профессионально и быстро из себя её вывела мать, и ничем хорошим это не закончилось. Но как же хочется, буквально ладони чешутся, выпустить какую-нибудь мерзопакостную тварь взамен на обещание покошмарить конкурентку.       Чтобы у Лины язык отсох! Тот самый, слишком длинный и ядовитый, в принципе повернувшийся обратиться к Волковой.       С губ срывается болезненный скулеж: с левой руки кожу, будто живьем сдирают.       Началось.       Наспех стаскивая с плеч пиджак, Дарья кидает его прямо на пол, прижимает ладонь к шраму, тянущемуся от ключицы и до самого запястья. Неровные бугры набухли, словно изнутри пульсируют, а по огромному зеркалу скребут чьи-то когти. Чуят твари, что ведьма сейчас уязвима к их ментальным атакам.Неосознанно ногти впиваются в плоть, ведя по ней медленно, чтобы мозг переключился на другой источник боли. Слезливый ком подкатывает к горлу.       Нельзя позволить себе ещё и разреветься: опухнет, доказывай потом, что причина распущенных нюнь отнюдь не Джебисашвили.       В носу зашмыгали сопли, приходится отвернуться от зеркала, чтобы не видеть, как крупные капли потекут по щекам. Плохо, как физически, так и, — внезапно, — морально.       Она устала.       Устала каждый раз доказывать, что имеет ровно такие же права стоять среди экстрасенсов и зваться ведьмой. Что навешанный в далеком детстве ярлык отброса всего лишь ошибка, а не приговор. Что тётка Маша обычная поехавшая умом женщина, не смирившаяся со смертью мужа, а директриса детского дома — маньяческая натура, получающая удовлетворение от созерцания детских слёз. Харкнуть бы им всем в рожу, смачно так.       Копчик прижимается к краю раковины. Слава Богу, из него не подтекает, иначе некрасивое пятно на атласном платье во всю задницу привлекло бы слишком много внимания. Полосы, оставленные ногтями, саднит, местами на них проступили капельки сукровицы, а испорченный до этого макияж совершенно точно потек и превратил девушку в панду. Злясь непонятно на кого, Даша пинает ни в чем неповинный пиджак, роняет голову к стене, душа громкие всхлипы. Глубоко внутри будто щелкает переключатель, превращая Волкову из взрослой и самодостаточной в одинокую маленькую девочку, брошенную вначале родной матерью, затем любимым дедушкой, а потом и людьми, вначале подарившими надежду, а потом растоптавшими и без того разорванное сердце.       Даже твари по ту сторону зеркала притихли. Вот где преданность, вот где искренность — столько лет шарахаются за ней от одного отражения до другого, нуждаются в ней, словно телёнок в матери. Она их посылает каждый раз, наёбывает, а они все равно идут и просят. Темные сгустки продолжают биться о невидимую стену, правда, с куда меньшим энтузиазмом. Глухое постукивание успокаивает, и пока лишняя жидкость покидает организм, раздражая кожу щек, девушка погружается в медитативное состояние.       … — Нет, а что я такого сказала?       Мэрилин открывает было рот, но тут же его закрывает, не высказывая множество мыслей, крутящихся в голове. На локоть ложится знакомая тяжесть мужской руки, и Олег отводит эстонку в сторону под пристальным взглядом старшего брата. Да, и пожалуйста, давно пора было Саше всё понять, не маленькие они дети, чтобы по углам от взрослых прятаться.       Резкий рывок и девичья конечность оказывается на свободе, а прищур ведьминских глаз не обещает медиуму ему ничего хорошего.       Это она сейчас на Олега зуб точит, или он просто под раздачу попал?       Шепс продолжает оттеснять Керро в сторону, не обращая внимания на препирательства — если две кошки сцепятся между собой, то конфликт обретёт масштабы катастрофы.       — Если не умеет принимать критику. — Джебисашвили усаживается на подоконник, потягивает из опустевшей бутылке прохладную жидкость, как будто не случилось ничего из ряда вон выходящего. — Это только её проблемы. Чего еще было ждать от детдомовского быдла?       Гецати смолчал и здесь, сделав вид, что происходящее мало его касается. И может ли теперь человек, бьющий себя в грудь каждый раз, когда разговор заходит о консилиумах и совместных ритуалах, в принципе упоминать себя, как наставника? Влад едва сдерживается чтобы не закатить глаза: аланский провидец наверняка знал, как остановить ураган под названием «Дарья Волкова», но не предпринял и малейшей попытки. Как же быстро друзья превращаются в соперников, всего за одно блядское, хорошо пройденное, испытание.       Череватый мог бы попытаться поговорить с ведьмой, в конце концов, он обязан ей своим настоящим присутствием на проекте, но как это будет выглядеть? Ни с того ни с сего, мужчина выйдет, а потом вернется под руку с Волковой?       «Да, иди уже. Иди», — издевательская улыбочка растекается на демоническом лице. Анатолий еще и крестит его, благословляя. Видно ведь, что у подопечного аж ладони чешутся, насколько хочется сбежать следом за принцессой, ему только пинка для ускорения не хватает.       Помешкав еще несколько секунд и решая, через какие именно двери выйти в коридоры особняка, Владислав, не глядя, швыряет плотный черный конверт с фотографиями на выступ подоконника и снимает микрофонную станцию. Остаётся надеяться, что невидимый след злобы и ярости не раствориться в воздухе раньше, чем он успеет найти его источник.       «Считаю — нам лучше не вмешиваться» — Моря утвердительно качнула головой, придвигаясь к демону чуть ближе, а Анатолий позволяет себе приобнять невидимый силуэт. Светлые наэлектризованные волосы прилипают к мужской рубашке, синие глазищи прикрываются, пока виски продолжает простреливать тупой болью. И мутить будет ровно до тех пор, пока подружка не восстановит равновесие внутри самой себя. А здесь либо ждать новолуния, либо… заполнить пустоты чужой жизненной энергией.       Моря слышит, как широкими шагами Череватый покидает зал, стискивает зубы и впивается острыми ногтями в дерево скамейки. Тыкни Волкова в любого прохожего с улицы — демон была бы согласна. Выбери она хоть самого Сатану — блондинка хлопала бы в ладоши от радости. Кого угодно, но не чернокнижника.       Несмотря на то, что к самому Владу демонесса относилась достаточно положительно, закономерно считая его одним из немногих, кто способен составить серьёзную конкуренцию, его излишняя эмоциональность и откровенная нестабильность пугала. Слишком похожие между собой мужчина и женщина никогда не смогут ужиться друг с другом, а интрижка ради интрижки…       Может быть.       Если уж Даше так хочется уложить Череватого на лопатки.       Длинные тонкие пальцы перебирают женские изображения, пока нужное не попадается на глаза. Вытаскивает картинку из конверта всего на сантиметр, разворачивая изнанкой к себе.       — Ну, кто бы сомневался. — Лина отправляет конверт обратно, на то же самое место, где Влад его так опрометчиво оставил. Жирно выведенная десятка, словно в насмешку, опять выскальзывает, заставляя экстрасенсов гадать, чем такая щедрость Владислава вызвана, тем более по отношению к Волковой.       Шаги эхом разносятся по длинному коридору, в котором даже в светлое время суток можно шею свернуть, запнувшись о какой-нибудь выступ. Чернокнижник даже не успевает дойти до гримёрки, замирает прямо в середине коридора напротив уборных. Не потому что внезапно прижало, — левая дверь его мало интересует, — а вот правая слишком явно не вписывается в каноны перфекциониста, выпирая вместе с петлями. На слух Влад не жаловался никогда, поэтому отличить проглоченный стон от сквозняка он может. Ладонь нервно проходится по коротким волосам, а костяшки замирают в нескольких миллиметрах от гладкой поверхности.       Всхлип.       Предупреждающего стука так и не следует, плечо моментально врезается в дверь. Одно радует — никто не увидит, как он в женский туалет заходит. А вот сигнализировать о своих намерениях все же стояло: рука перехватывает ударившую в живот туфлю.       Волкова наспех вытирает щеки, да только вряд ли это сейчас поможет. Платье темного изумрудного цвета смялось от непродолжительного сидения на полу, пиджак валялся в абсолютно противоположной стороне, запущенная в чернокнижника обувь почему-то оказалась без каблука, а вторая, — целая, — сиротливо выглядывала из-за унитаза.       Зрелище… удручающее.       Едва глянув на испорченную собственность особняка, Череватый приоткрывает дверь и тут же её закрывает. Громко так, с размахом, отчего девушка подпрыгивает ошалело уставляясь на вставшую на свое место деревяшку. Замок щелкает, придавая обстановке некой конфидициальности, а Влад поднимает с пола тонкую шпильку — благо гвоздик не выпал, вставить каблук обратно будет не такой уж и сложной задачей. Просто постоять несколько минут хватит, а дальше что-нибудь придумается. Незамысловатые махинации, несколько перемещений по уборной и туфли оказываются стоящими возле раковины. Ведьминские глаза внимательно следят за перемещениями парня — вот уже пиджак оказывается сложен аккуратной стопочкой.       — Если ты думаешь, что я скажу тебе спасибо — иди нахуй. — ничуть не удивляясь направлению, в котором отправили, чернокнижник давит лезущую на лицо улыбочку, припадает спиной к прохладной стене, покручивая широкое кольцо на указательном пальце.       — Я тоже тогда видеть никого не хотел, но ты припёрлась. — воспалившиеся от непродолжительной истерики, серые глаза выглядывают на Влада исподлобья, и ничего кроме умиления не вызывают. — Так что мою компанию придётся потерпеть. — ладони с хлопком опускаются на колени, и массивная фигуру скатывается сначала на корточки, а потом плюхается на пятую точку. — Как дела вообще? Как день?       — Издеваешься?       Уголок мужских губ дёргается под прищуром, не сулящим Череватому ничего хорошего. Волкова пытается отодвинуться от крепкого тела, буквально пышущего жаром, стараясь при этом как можно больше площади поврежденной кожи плеча прикрыть ладонью. Не то чтобы Даша стеснялась уродливых рубцов, — всё-таки это своеобразный подарок сил, с которыми она работает, — но и демонстрировать их глазастому чернокнижнику идея явно не из лучших.       Только Влад внезапную отстраненность воспринимает, как вызов — собирая невидимые пылинки с пола задницей, скользит к ведьме, не оставляя никакого пути к отступлению, и легонько пихает плечом.       — Получается, ты считаешь меня крашем? — Влад едва сдерживается, чтобы не рассмеяться: челюсти стиснулись, добавив округлому девичьему личику ассиметрии, но щеки при этом порозовели. Правда не понятно — от едва сдерживаемой ярости или смущения. — Нужно будет поправить описание в инсте. Владислав Череватый — чернокнижник, победитель и краш двадцать третьего сезона.       В ответ — молчание, и, будто нарочно, демонстрируемый профиль. Что она там разглядывает, трещины на плитке? Пальцы взлетают к тонкой лебединой шее, случайно задевают кожу за ухом, когда пытаются поймать прядку темных волос и дернуть в надежде привлечь внимание. В нос ударяет едва слышимым знакомым ароматом парфюма. Кажется толстовка, которую брюнетка позаимствовала, когда строила из себя домработницу в его квартире, и вернула на вторых съемках, пахла так же.       На третьих ведьма стояла рядом, неосознанно заставляя купаться в нотках сладости и цитрусов. В четвертый раз Даша кинула на его футболку блузку, отчего молекулы духов попали на ткань и до конца дня сводили чернокнижника с ума.       Рефлекторно мужчина поддается ближе, втягивая воздух.       — А что это не правда? — Волкова дергается и поворачивается до того быстро, что молодой мужчина не успевает отстраниться, дабы дать ей больше места для маневра: карие глаза оказываются на одном уровне с серыми.       Приходится прикладывать колоссальное количество усилий, чтобы взгляд не опустился на пухлые губы. Внутренности скрутило судорогой. Одно дело оказаться в такой ситуации, а после не вспомнить деталей, и совсем другое — холодная голова, как назло подсказывающая, что вкус алой помады ему знаком. Всего лишь нужно покопаться в воспоминаниях, вернуться в вечер, когда телом управляла инородная материя.       — Не правда, что будь я хоть самой бабой Вангой… — слюна комом встаёт в районе кадыка, а Даша поддается ещё ближе, практически соприкасаясь с ним кончиком носа. — …всегда найдётся мальчик посмазливее? Без разницы как он будет проходить испытания, видит он или нет — школьницы все равно потекут.       — Фу, как некультурно. — накрашенные брови приподнимаются в напускном изумлении. — Я предпочитаю не думать, что какая-нибудь восьмиклассница спит в обнимку с моей фотографией. Вот если бы класс девятый-десятый. — Волкова чуть качает головой, отказываясь верить услышанному. — Можно было бы подумать.       Кожа внезапно покрывается мурашками — прядь волос, мотыляющаяся перед глазами и щекочущая щеки, оказывается заправленной за ухо, а от взгляда темных глаз хочется почесаться. Девичьи коленки сжимаются рефлекторно, отчего начинает тянуть поясницу, во рту пересыхает от короткого простого движения: владова рука опускается обратно на бедро, хлопает по нему несколько раз, будто сбрасывая нервное напряжение. Снова между ведьмой и чернокнижником возникает неловкая пауза. Не потому что говорить не о чем, а потому что никто из них не знает, как выгнать из головы мысли о странности всего происходящего.       Внезапно миловидное личико морщится, взгляд цепляется за зеркало сбоку, и плечи вздрагивают — слышал бы сейчас Череватый, какие планы сейчас мелкие пакостники по ту сторону строят. Щеки порозовели в тот самый момент, когда один из инкубов принялся нашептывать чересчур уж порочные мысли, но Влад воспринимает ситуацию под другим углом.       Мэрилин весь день интересовалась, как Волкова себя чувствует, лоб ей трогала, и уговаривала к врачу обратиться. Вероятнее всего ночные купания все-таки подкосили девичье здоровье. Да, и Толик имел довольно бледный, — хотя куда уж бледнее, — усталый вид, когда вернулся со своих «важных» дел.       Внутренняя чуйка сразу подсказала, что демон его наебал, и никаких планов у него на дни, совпадающие с испытанием женской тройки экстрасенсов, явно не было. А когда посреди ночи Череватый проснулся от внезапной боли в висках, и ощущений, будто его хорошенько отпинали человек пятнадцать, уверенности в пиздабольстве товарища стало еще больше. Появилось четкое ощущение, что демон, растратив запас собственные силы, взялся за резервы подопечного, даже не спросив: а согласен ли Влад выступить паурбанком непонятно для чего, и зачем?       — А касаемо Лины. — белые зубки прикусывают пухлую губу. — Это просто бабская зависть, не обращай внимания. Как будто тебя не бесит мысль, что есть кто-то симпатичнее и умнее.       Чернокнижник отталкивается от опоры за спиной, поднимаясь на ноги. Вытягивает ладонь в ожидании, что Волкова тоже прекратит строить из себя пиздострадалицу, возьмёт себя в руки и вернется в Готический зал. И он соврет, если скажет, что не преследует корыстных интересов — очень хочется увидеть реакцию Дарьи на баллы экстрасенсов. Меньше десяти у него рука поставить не поднялась, второй чирик ей совершенно точно подарит младший Шепс, — выбора у медиума все равно нет, он же не хочет отправиться спать на коврик в прихожей Мэрилин, — третья десятка обеспечена от Матвеева, и вот это не может не раздражать.       Девушка ничего не отвечает, только бросает быстрый взгляд в сторону протянутой руки — показалось, или это был откровенно хреновый комплимент? Маленькая, практически в два раза меньше его собственной, холодная ладошка чуть сжимает мужские пальцы. Тонкое тело тянут наверх, придерживают пока опора в ногах не отыщется, но та, как назло, противно хихикнула и со всей дури вдарила под коленки. Щеки вспыхивают еще ярче, красные пятна проступают на шее и ушах, когда приходит осознание, что если он отпустит, ведьма грохнется обратно, и виной тому станут затекшие мышцы, а не актерские таланты.       — Спасибо. — за что конкретно, Влад на всякий случай не уточняет: темные глаза того гляди дырку в ней выжгут, подушечка большого пальца невесомо проезжается по тонкому запястью.       Влад кивает, собираясь уже было отпустить конечность, но не успевает даже подумать, как скулу обжигает коротким прикосновением мягких губ. Рефлекторно вторая рука легла на талию, придерживая вставшую на носочки фигуру, и чуть сжала мягкую ткань платья. Щетинистая кожа даже прочувствовать момент не успевает, не то чтобы отложить его в памяти.       — А можно повторить? — наглая широкая улыбка расползается на лице, раньше, чем мозг успеет обработать сказанные слова. Убийственный взгляд действует молниеносно, словно ушат ледяной воды, приходит понимание, что по тому же самому месту сейчас прилетит звонкая отрезвляющая пощечина.       Показательно призадумавшись, скорее чтобы утолить внутреннего мазохиста, Волкова поднимается практически на полупальцы, мысленно благодарит природу за врожденные способности, и прижимается грудью к мужской груди. Слезливое настроение сменяется игривым, даже твари по ту сторону зеркала, будто на мгновение притихли, наблюдая за ведьмой и чернокнижником. Девичьи руки обвивают крепкую шею, тянут, заставляя эту двухметровую шпалу согнуть спину. Словно в замедленной съемке поддается ближе, не сводя глаз с ухмылки, застывшей на владовых губах.       Сам же просил, что теперь изображать из себя каменное изваяние?       Судорога сковала икры, ощущение теплоты принялось растекаться по телу, концентрируясь в районе желудка. Ресницы, слипшиеся от переизбытка туши, кинематографично подрагивают и прикрываются, когда между губами остается всего несколько миллиметров. Она слышит, как сердце напротив обстукивает ребра, чувствует, как напряглись мышцы под одеждой и замерло дыхание.       Чмок.       Рваный выдох сквозь плотно стиснутые зубы и звонкий девичий смех сливаются в один звук, когда темноволосая голова откидывается, позволяя в мельчайших подробностях рассмотреть лебединую шею и тонкую венку сонной артерии. Приходится сильнее прижать к себе девушку, чтобы она, забывшись, не грохнулась назад. Владу хватает лишь скосить взгляд к зеркалу, чтобы увидеть яркий след вишневой помады на лбу.       Как у покойника, право слово.       Оказывается, глаза Волковой способны цвет менять, в зависимости от настроения хозяйки — сейчас, в разгар захлестнувшего веселья, они налились цветом чистого летнего неба; на испытании — сверкали атлантической синевой, отражая происходящий вокруг хаос; а в Готическом зале с десяток минут назад резали по живому, словно сталь. Смешно ей значит, ну-ну.       Шаг и она умолкает.       Еще один шаг и становится совсем уже не до веселья, ноготки впиваются в широкие плечи, в попытке удержаться на ногах, а не оказаться закатанной в пол.       Лопатки упираются в стену, плитка холодит позвоночник, а Влад, с напором бульдозера, поддается еще ближе, заставляя словить эффект дежавю: кончик носа ведет от ключиц, по шее к уху, опаляя теплым воздухом и пуская табун мурашек. Слабость в теле слишком быстро уступает возбуждению, и брюнетка соврет, если скажет, что причин она не знает. Всё складывалось один к одному: расшатанный энергетический фон, симпатия, уже проросшая где-то в глубине души, и обычное человеческое желание. Даша попадает в удобный момент, меняя положение головы так, чтобы у губ не было варианта не встретиться.       Вряд ли это соприкосновение можно назвать мягким. Зубы стукаются друг о друга от неожиданности. Секундное замешательство грозит стать фатальным, наверное, поэтому инициатива очень быстро переходит в женские руки.       Сарай уже сгорел, пусть горит и хата.       Кончик дашиного языка пробегает по в миг пересохшим мужским губам, задевает кромку верхних зубов, подразнивая. Хотя куда уж больше? Еще немного и у чернокнижника из носа пар повалит, а пальцы, впившиеся в бока, прорвут платье. Крепкая челюсть сдвигается, отвечая, и сердце улетает куда-то в пятки. Мягкие и теплые губы Влада двигаются медленно, пробуя границу дозволенного, и не встречают рьяного сопротивления.       В нос забирается едкий запах мужского одеколона, заставляя закрытые глаза заслезиться. Пальцы ищут на затылке возможность зацепиться за короткие волосы, а между телами исчезает малейший просвет. Широкая ладонь похабно скользит ниже по талии, на круглое бедро, тянет, заставляя ножку выглянуть из-за разреза и приподняться. Становится чересчур жарко, складывается четкое ощущение, что вся кровь сконцентрировалась в одном месте — это продолжительное отсутствие секса так сказалось, или Волкова подсознательно хочет, чтобы Влад начатое в его квартире до конца довел?       Давление на губы становится сильнее, а трение нежной кожи носогубной складки о только пробившуюся щетину окончательно превращает мозг в кашицу, заставляя Дашу бродить где-то на границе подсознания. Воздух в легких неумолимо заканчивается, вынуждая их гореть жжением, попытка заглотнуть кислорода совпадает с попыткой Череватого углубить поцелуй: только поступившие молекулы вышибает обратно вместе с совсем тихим стоном, когда языки встречаются, окончательно разрушая все мыслимые и немыслимые границы.       Со стороны кабинок раздается тихая мышиная возня, на которую ни мужчина, ни девушка внимания не обращают: темные глаза довольно сверкнули и поспешили исчезнуть. «Там Шепсы друг с другом закусились, кажись, махыч будет! Я на Олега пятихат зарубил! Ой, извиняюсь, не отрывайтесь, не отрывайтесь, минут тридцать у вас точно есть,» — ясность проступает в глубине карих глаз всего на мгновение, потому что в ту же секунду, как голос Толика прозвучал в голове, ведьма неаккуратно дернулась, врезаясь животом аккурат в пряжку ремня.       — Даш, погоди. — девичья грудь чересчур заманчиво вздымается, опухшие зацелованные губы приоткрыты, а глаза затянуты туманом — для чего Волкова все это ему позволяет? Брюнетка поддается обратно, безболезненно оттягивая кожу в районе кадыка, рука, расположившаяся на бедре, отреагировала молниеносно — предупреждающе сжалась¸ тут же, заставив Влада пожалеть об этом. Если до этого он был вынужден довольствоваться капроном, — как он думал, — телесных колготок, то сейчас неаккуратное движение заставило лопнуть подвязку, поддерживающую чулок, отчего тот покатился вниз, собираясь гармошкой. Огрубевшая кожа ладони в полной мере узнала, насколько приятной на ощупь является кожа девичьего бедра, постоянно скрываемая то брюками, то длинными юбками.       — Съёмки. — юркие пальчики уже забрались под пиджак и стянули с плеч. Еще немного и разум с ним попрощается, и вот тогда остановиться не получится. Хотя, кому он пиздит? Любой, кто сейчас рискнет приблизиться к женскому туалету не просто нарвется на угрозы и крики — получит полноценное проклятье, запущенное с такой ненавистью, что у жертвы не останется иного выбора, кроме как молниеносно подохнуть самой мучительной смертью.       Как же мало необходимо для понимания.       Он действительно становится одержимым.       Не бесами — ведьмой.       На кадык больше не давит застегнутая под горло рубашка, а под ключицей расцветает ярко-фиолетовый кровоподтёк с едва заметными следами от помады. Страшно представить, как сейчас выглядит его лицо, потому что с девичьих губ вся помада внезапно куда-то исчезла. Остаётся только надеяться, что вся эта мутотень быстро ототрется.       — Там не до нас. — женский голос опустился на несколько тонов, стал глуше и объемнее, кажется, что вот сейчас из уст потекут заученные речитативы начиток.       Дарья ощущает себя мягкой податливой глиной в руках гончарного мастера. Её будто перемалывает в мясорубке, когда контраст двух энергетик принимается играть на стороне чернокнижника: от зеркала сбоку тянет могильным холодом; любое прикосновение мужских губ будто расцветают ожогами — на губах, за ухом, над яремной ямкой, под тонкой бретелькой, снова на губах. Десятки темных сгустков приникли к отражению, подливая масло в горячий огонь: суккубов тянуло к источнику возбуждения, а комментарии инкубов теперь напоминали аудио-порнушку.       Подушечки пальцев укалываются о щетину, тянут мужское лицо, заставляя быть еще ближе, буквально дышать одним воздухом с ней. Влад сдавленно мычит от боли, когда острые зубки впиваются в нижнюю губу, отвечая с такой же жесткостью: язык размашисто мажет по нёбу, принимаясь в буквальном смысле вылизывать девичий рот.       Давление ремня ослабевает, принося облегчение.       Тонкая ниточка слюны тянется от одних губ до других, когда с влажным чмоком Влад отстраняется, помогая ведьме окончательно победить замысловатую пряжку. Чернокнижник медленно скользит глазами по покрасневшему личику, не задерживается на вырезе, опускаясь ниже. Вместе с собственным взглядом опускается и мужчина, останавливается только когда оказывается стоящим на коленях.       Будто просящий перед статуей богини.       Правая рука больше не придерживает без конца сползающий чулок, Череватый скатывает капрон по ноге до щиколотки, цепляя одними только кончиками пальцев открывающуюся кожу. Довольно скалиться, а темноволосая голова откидывается, судорожно пытаясь найти опору хотя бы в стене. Зубы, до этого попытавшиеся оттяпать ему губу, впиваются в бедную ладошку, когда мужчина давит на подколенную ямку, заставляя стопу отлипнуть от пола, и скидывает в сторону уже безбожно испорченную вещицу. Он ей потом новые купит, обязательно.       Смотрит на неё снизу вверх, словно змей-искуситель, заставляя искренне пожалеть, что несколько недель назад она не сдалась под напором чернухи, что мужской волей управляла. Даша жмурится, ощущая, как нога находит место на широком плече, а чужое дыхание щекочет внутреннюю поверхность бедра. Стоять становится гораздо удобнее, мысли о том, насколько похабно всё происходящее выглядит со стороны, только раззадоривают, а Череватый времени не теряет — прикусывает бледную кожу, заставляя вздрогнуть, и стукнуться плоским животом о его лоб.       Остаётся только Богу молиться, чтобы никто из съемочной группы или экстрасенсов не решил прогуляться по коридору до этих туалетных комнат, развлекая себя в вынужденном перерыве, иначе звонкий несдержанный стон, вырвавшийся из-под контроля, мигом станет достоянием общественности. Язык щелкает по концентрации девичьего возбуждения без предупреждения, через тонкое кружево нижнего белья, и Даша жалостливо всхлипывает. Любое, даже самое незначительное прикосновение к влажной плоти, заставляет внутренности сильнее затягиваться спиралью. Становится чересчур жарко: платье липнет к коже, по спине скатываются бусинки пота, на лбу выступает испарина, а внутренняя сторона нижней губы начинает кровоточить от бесконечных попыток быть тише.       Терпкий мускусный запах естественной смазки становится отчетливее, когда на помощь языку приходят длинные жилистые пальцы. Ноги Волкову больше не держат, она практически усаживается на его плечи, но разве будь чернокнижник против, он продолжал бы издеваться над ней самым изощренным способом, который только могли придумать мужчины? Слёзы излишнего напряжения собираются в уголках глаз, мышцы кора сокращаются, а внутренний жар становится все объемнее и объемнее. Заглушенные стоны похожи на хныканье — ей мало.       Мало невесомых прикосновений языка к комочку нервов. Мало пальцев только раззадоривающих чувствительную плоть. Ей, блять, мало одних коротких и быстрых обжиманий в туалете, хотелось бы… не коротких, и не быстрых.       Стопа упирается в ключицу, колено распрямляется, и легкий толчок заставляет чернокнижника отвлечься от крайне увлекательного занятия. Если бы только ведьма знала, что созерцание мужика у своих ног может быть настолько приятным занятием — переломала бы колени всем своим бывшим. Темная бровь вопросительно изгибается, и тут же находит ответ в дьявольской улыбке, растянувшейся на девичьем лице.       Каким-то поистине магическим образом юркие пальчики заставляют скользкие пуговицы попадать в дырки. Когда добраться до последних двух-трех становится невозможно, Даша выдергивает полы из брюк. Седлает мужские колени, отбрасывая мешающие волосы за спину, и этот намёк Влад считывает молниеносно: губы прижимаются к чувствительному участку за ухом, не пропуская ни единого удара сердца.       Ткань мужской рубашки слишком легкая, стащи она её с Череватого и тому до конца дня придется ходить в мятой. Ладони скользят по широкой напряженной груди, оглаживают перекатывающиеся мышцы, находя мужское тело достаточно подтянутым и жилистым. Тощеват, но это поправимо. Парочка недель на Дашиных борщах и будет всё как надо.       — Щекотно. — ухмылка теряется где-то в районе мужского кадыка, а пальцы опять пробегаются по ребрам, заставляя чернокнижника вновь вздрогнуть. Не позволяя женским бедрам соскользнуть, Влад меняет положение, чтобы опереться затекшей поясницей на что-то твердое. Да и девушке это дает больше пространства для творчества. В конце концов, будь его воля и ведьма давно была бы разложена на местных полах, но благо жизнь ему пока еще дорога.       Времени восхищаться ловкостью девушки у него явно нет, может в другой раз, — если, конечно, это не единоразовая акция, — всё что сейчас мужчина может сделать, так это прикрыть глаза и стиснуть зубы. Молния на брюках разъезжается слишком быстро, быстрее, чем хотелось бы. Ему словно выбора не оставляют! Челюсти смыкаются сильнее, заставляя желваки прокатиться по скулам, когда давление одежд на возбужденный орган исчезает. Неосознанно, скорее от безысходности и долгого ожидания, бедра толкаются вверх, уже не намекая, а прямо заявляя о желании пройти этап всех этих прелюдий как можно быстрее.       Но ведьма, черт бы её побрал, медлит. Елозит, выискивая более удобное положение, наслаждается этим блестящим потемневшим взглядом, выглядывающим из-под опущенных ресниц. Ей не нужно проговаривать короткое четверостишье вслух, достаточно лишь прогнать его в голове, как все эмоции, испытываемые мужчиной, становятся осязаемыми. Только возьми и руку протяни, чтобы дотронуться. Заметил Влад наглое вторжение в собственное энергетическое поле или нет — непонятно, но от шлейфа темной магии, въевшейся в саму суть чернокнижника, становится дурно.       Картинка закатывающихся серых глаз будет сопровождать каждый влажный сон. На ягодицах наверняка останутся синяки, полученные добровольно и с её немого согласия. Сдерживаться больше не получается: бедра встречаются с влажным пошлым хлюпаньем, ладонь забирается под платье и стискивает мягкое полушарие груди, не забывая пощипывать горошину соска, девичьи стоны ласкают слух. Каждую клеточку тела пронзает нервными импульсами, а движения становятся рваными и хаотичными, но и сама ведьма перестаёт попадать в ритм. Волны удовлетворения, не успевшие захлестнуть до этого, возникают слишком быстро, и очередное прикосновение к клитору не оттягивает момент разрядки, а только к бездне подталкивает. Покалывание маленьких иголочек заставляет мышцы сокращаться, и Череватый без сомнения ощущает, как раз от разу становится теснее и жарче.       На секунду Волкова задумывается, точно ли стоило в начальной школе отдать предпочтение танцевальному кружку, а не конному спорту: наездница из неё явно лучше, нежели танцовщица.       Всего один толчок и Даша взвизгивает до того внезапно, что мужчина едва успевает заткнуть ей рот поцелуем, чтобы их не услышал весь особняк Стахеева.       … — Иди уже! — Влад вскидывает обе брови, так и замирает от неожиданности, не успев до конца застегнуть рубашку. Это она его сейчас торопит?! После того как еще несколько драгоценных минут были потеряны по вине Волковой, внезапно возжелавшей нежностей и милостей?!       Сама стоит босая и растрепанная, а он, значит, задерживает. Застегнув пиджак, и скрывая в спешке застиранное пятно естественной смазки, — а уж чьей, разница не такая большая, — Череватый пробегается глазами по комнатушке. Вроде ничего компрометирующего обоих экстрасенсов не оставили. Внутренний карман пиджака припекает спрятанными подвязками от чулок. «Ну, нет у меня карманов! Куда, по-твоему, я их должна засунуть?!» — на логичное замечание, что её требование выставляет его извращенцем, Волкова только отмахнулась, заявив, что сама ему часть нижнего белья вручила.       — Влад. — ведьма пересекается с его взглядом через отражение, отвлекая от очередного изучения её шеи. — Правда. Иди.       — Ты ведь не сбежишь? — девушке совершенно не нравится, что от низкого голоса по телу вновь побежали мурашки, а бабочки в животе вновь забили крыльями.       — Куда я денусь — у нас контракт. — разворачиваясь в кольце рук, она снова заглядывает в карие глаза. Починенные туфли позволяют не насиловать ноги постоянным подниманием на носочки, невесомый поцелуй отпечатывается на мужских губах.       Странное ощущение от всей ситуации не покидает, но оба решают отложить необходимый разговор хотя бы на время. Ведьма дожидается, когда чернокнижник покинет женский туалет, предварительно изучив коридор на наличие случайных свидетелей, и вслушивается в звуки отдаляющихся шагов. Пары минут будет достаточно… для остальных, но не для Мори, которая наверняка уловила подступающие волны чужеродной энергии, и уже готовилась учинить разборки по поводу распущенности подруги.       Это же надо было. С конкурентом, в туалете, как дешевая проститутка.       Сполоснутые под холодной водой ладони прячут лицо. Где был мозг в тот самый момент, когда она решила, что переспать с Череватым хорошая идея?       Плевать. Даша ничего мужчине не обещала, а значит можно продолжать делать вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло.       Стряхнув невидимые пылинки с пиджака, Волкова внезапно осознает — никаких болезненных ощущений от соприкосновения грубой ткани с поврежденной много лет назад кожей не ощущается. Воспалившиеся бугры сдулись, исчезла краснота и следы ожогов. Подушечки пальцев пробегают по абсолютно гладкой коже, цепляясь только за мелкие царапины, оставленные самой брюнеткой в приступе агоний. Непривычно. На восстановление всегда больше времени требовалось, может дело именно в способностях одного конкретного колдуна? Нужно будет задаться этим вопросом на досуге.       Участники одномоментно умолкают, стоит Волковой только появиться в дверях Готического зала. Девушка кивает Мэрилин, возвращаясь на своё место с краю шеренги. Предпочитает не смотреть на противоположную сторону, будто случайные переглядки с чернокнижником выдадут с головой. Старательно удерживает на лице маску недовольства, чтобы у Башарова даже мысли не возникло обратиться сейчас к ведьме с лишними вопросами.       Что-то в огромной зале изменилось.       И дело далеко не изменившимся настроением Волковой, или возомнившей себя победительницей Джебисашвили — само пространство потяжелело.       Александр Шепс, стоящий через одного от брата, выглядел так, будто ему только что голубь на костюм нагадил, даже не скрывая, что в перерыве произошло что-то из ряда вон выходящее. Да и от Олега добром не пасло: пальцы, сложенных на груди рук, до того сильно впились в предплечья, что побелели. Впервые захотелось посочувствовать Виктории, оказавшейся между двумя медиумами, в самом эпицентре бушующей бури. У рыжей кошки, пробежавшей между братьями, на шее проступили красные пятна, нога нервно постукивала по дубовым полам, заставляя оператора по звуку то и дело делать Керро замечание.       Любопытство изнутри пожиром пожирало: что все-таки здесь произошло?       — Итак. — режиссер даёт отмашку и камеры вновь пишут происходящее. — Я прошу экстрасенсов достать фотографию Татьяны Лариной.       Блондинка приосанивается, растягивается предвкушающей улыбкой, но ненадолго. Семь, семь, восемь, девять — разброс в цифрах не такой большой, как может быть хотелось бы питерской ведьме. Среднее арифметическое в семь целых и четыре десятых балла загорается на «волшебном» зеркале, поднимая Ларину в середину таблицы.       У Керро ситуация складывается куда лучше. Девять — от Гецати, десять — от младшего Шепса, — хотя кто бы сомневался в другом исходе? — девять и максимально наигранная похвала от Райдос. Керро неосознанно задержала дыхание, когда кирпичное ебало Александра осмотрело её с ног до головы, а Волкова хмыкнула себе под нос. Глаза эстонки расширились в удивлении — девять баллов. Оставшиеся женщины особо не расщедрились: на все три топора Мэри отвечает благодарным кивков. «Спасибо», — фотокарточка с аккуратно выведенной девяткой возникает из конверта Матвеева.       Даше приходится поднять глаза на Череватого, завершающего эту эпопею. Либо ей кажется, либо у мужчины прямо на лбу написано, что совсем недавно он в девичьих объятьях млел, и на коленях перед ней стоял. Один неаккуратный поворот головы в сторону Керро, и воротник рубашки перестает плотно прилегать к крепкой шее, открывая всеобщему обозрению тонкие свежие полосы от женских ногтей. «Твою, блять, мать!» — ведьма не может искренне порадоваться за подругу, заполучившую завершающую десятку в свою копилку.       Восемь с половиной.       После всего произошедшего о таких баллах Волкова может только мечтать.       Брюнетка выдыхает резко, перекрещивая пальцы и на ногах и на руках, чем вызывает смешок со стороны ведущего. Стоит практически не двигаясь, пока внутри всё сжимается тугой пружиной от предвкушения. Да, Лина подпортила ей настроение своим ублюдошным присутствием, но остальные то могут иметь другое мнение. Хотелось бы, чтобы оно было другим.       Десять.       Уголки груб дрогают. Ждать другого от Константина было бы совсем глупым, он удостоил девушку похвалы еще до начала съемок. Но и без замечаний не обошлось — пожурил за эмоции, захлестнувшие на консилиуме.       Десять.       Стрелка настроения внезапно поползла вверх. Дарья посветлела, закусив нижнюю губу и сильнее сжав за спиной крест из пальцев. Даже Моря в углу довольно забормотала.       Девять.       Виктория никак свое мнение не комментирует, но она поставила молодую ведьму на один уровень с Керро, а, значит, успех практически словлен за хвост.       — Только в тебе, — Шепс впервые с начала этого кадра позволяет себе заговорить, — я увидел желание разобраться. Десять.       Череватый вздергивает плечами: право слово, он как будто собственные оценки узнает. Девичьи глаза засверкали до того ярко, что на секунду показалось, что она сейчас в ладоши захлопает от захлестнувшей радости. Уголок фотокарточки проходится по губам все еще чуть саднящим после продолжительных поцелуев. Даже семерки от Романовой и Шевченко воспринимаются Волковой положительно.       — Я уже своё мнение высказала.       — Еще бы оно было кому-то интересным… — лицо чернокнижника прячется за картонкой дабы его смех не был настолько очевидным. Этот день никогда не закончится, просто потому что Даша даже не думает смолчать, или хотя бы сделать вид, что одно присутствие Лины не доводит её до нервной трясучки.       И без того пухлые губы надуваются еще больше, бантиком, Волкова снисходительно качает головой на яростно продемонстрированную четверку. А Владу между прочим от эмпата тройка прилетела! Так что не Волковой возмущаться несправедливостью жизни, и заносчивостью коллег по проекту. Главное чтобы зритель оценил её так же щедро, — ну, или хотя бы в половину, — как экстрасенсы, уже вознесшие в середину таблицы. Когда третья десятка вырастает в линии цифр, брюнетка буквально расцветает, невольно заставляя любоваться милыми ямочками.       «Смотри», — Анатолий даже присвистывает, легким толчком пытается привлечь Морино внимание: «У Владика крыша окончательно потекла».       Когда выражение женского лица становится насмешливо-выжидающим, а уголок накрашенной брови приподнимается, к мужчине приходит осознание, что пауза между Матвеевым и им затянулась до неприличия. Череватый опустил взгляд на внутреннюю сторону карточки, ухмыльнулся, и снова поднял глаза на ведьму. Кровь зашумела в ушах, а сердце пропустило парочку ударов. Под одеждой будто бегают полчища муравьишек, а сама она словно голая стоит.       Низ живота сводит сладкой истомой от ощущений фантомных прикосновений по всему телу. Воздух вокруг потеплел на несколько градусов, плевать стало, что со всех сторон на них направлены камеры, и уже в ближайшую субботу интернет запестрит изобилием роликов с двойным подтекстом.       Хотя какой уж тут подтекст, у них на рожах написано, что внутри разгорается пламя симпатии.       Десять.       Где-то в глубине души Даша понимала, что никакого другого исхода быть не могло, но ведь чертовски приятно. Ведьма кивает, принимая, — о, еще бы, — оценку и уже не сдерживается. Позволяет улыбке растечься на лице и довольно наблюдает, как восемь с половиной баллов приплюсовывается к общему результату. Мэрилин хватает её пальцы, стискивая в немом поздравлении, и Волкова отвечает: абсолютно одинаковый результат, чего еще желать?       Стоит только Башарову отчеканить последние реплики, как тонкий довольный писк срывается с дашиных губ. Волкова буквально набрасывается на эстонку с крепкими объятиями.       — Кто молодец?! Мы-мы-мы. — Керро вторит подруге, не обращая внимания на скептическую реакцию всех остальных. Дашин шепот обжигает ушную раковину. — Что у вас ту произошло? Ни на секунду нельзя оставить — самое интересное пропускаю!       — Потом расскажу. — Мэрилин игриво её осматривает и переводит многозначный взгляд ей за плечо. — И ты мне расскажешь. Чем вы там с Череватым таким занимались, что у него в кармане твои чулки оказались?       Зрачок одномоментно расширился, и тут же сузился. Переплетенные с эстонкой пальцы безвольно разжались, а с лица схлынули все краски. Громкий несдерживаемый смех Керро окончательно выбивает из колеи.       — Расслабься. Я просто увидела, что ты в туфлях на босу ногу, и предположила. — всё, что сейчас может сделать Волкова: стоять и хлопать ртом, как рыба.       — Ха-ха-ха. — брюнетка передразнивает эстонку, неловко заправляя выбившийся из свежего пучка локон за ухо.       — Ну, еще Олег вас… — Мэрилин наслаждается распространяющимся по лицу румянцем. Волкова становится похожей на переспелый помидор. — Видел. Он в правое крыло курить ходит. Если ты забыла.       Пиздец.       Пиздец подкрался незаметно.