Да начнётся игра!

***

Голос Шляпника стал низким и опасным. Его глаза, в которых плясало откровенное безумие, смотрели на меня с безжалостной насмешкой. — Такеру… — прошептала я, делая судорожный вдох, чувствуя как немеют конечности, а всякое усилие сосредоточиться превращается в туман, в котором я теряюсь всё больше. Собрав остатки сил, пытаюсь приподняться, но едва встав на ноги, тут же неуклюже оседаю обратно. Голову словно сдавило. Горло неприятно саднит. Сосредоточиться и удержать какую-либо мысль становится все сложнее. Сознание даёт сбои. Как будто меня чем-то накачали. Становится всё труднее удерживать глаза открытыми, но главное не дать себе отключиться. — Что ещё… было в стакане, кроме воды? — с трудом сглатываю я, стараясь справиться с пересохшим горлом. Но Шляпник молчит, словно нарочно медлит, слегка склонив голову набок, будто изучает меня: то ли с садистским любопытством, то ли с насмешкой. В выражении его лица скользит немая издевка: «Кому как не тебе это знать?», и он извлекает из кармана халата небольшой пузырёк, который я узнаю сразу. «Оксиконтин». Теперь стало ясно, почему моё тело охватывает это необъяснимое оцепенение, откуда взялась эта внезапная отвратительная горечь в горле, спутанность мыслей и замутнённость зрения. — Тебе ведь не нужно объяснять, что это, да? — насмешливо протянул Шляпник, поглядывая на пузырек. Его голос звучит ласково и издевательски одновременно. — Ты должна была догадаться, что я не стану угощать тебя простой водой. Я почувствовала как в груди сжался ком, а в уголках глаз набираются слезы. Кажется, доза была довольно велика, настолько, чтобы вызвать сильнейшую седацию. Пульсация в висках и свинцовая тяжесть во всех мышцах яснее любых слов говорили: времени остаётся мало, скоро я просто перестану контролировать своё тело, не говоря уже о том, чтобы здраво рассуждать. — Такеру, ты подлец… ублюдок, — процедила я сквозь стиснутые зубы, стараясь ухватиться за гнев и хоть немного разогнать мысли. Я вспомнила ту ночь, когда увидела фигуру Шляпника в темном коридоре. Теперь стало понятно, что он возвращался из моей лаборатории, унося с собой украденный флакон. Гул в голове не давал сосредоточиться, но я попыталась собрать всё в логическую цепочку. — Значит, ты заранее всё спланировал… Уже тогда у тебя созрел план заманить меня сюда… Ты украл именно оксиконтин, зная, что он не имеет ни вкуса, ни запаха. А затем в тот день когда Нираги учинил погром, ты пригласил меня к себе, якобы поговорить, — я сделала короткую паузу, судорожно цепляясь за обрывки воспоминаний. — Ты знал, что усыпить мою бдительность окажется легко — стоило предложить «чистую» воду и сделать вид, будто открываешь новую бутылку на моих глазах… Только вот в стакане уже был растворён препарат, — сказала я, не узнавая собственного голоса, прерывистого и едва слышного. Лицо Шляпника меняется буквально на глазах: еще секунду назад я отчётливо видела как в его взгляде вспыхивало безумие, а в следующий миг оно уступило место тонкой, самодовольной усмешке и неприкрытому торжеству. Он наслаждался моментом. Это была его маленькая личная победа, которую он жаждал продлить как можно дольше. Я понятия не имела, что он задумал, но понимала одно: он явно не собирается меня отпускать. Моя беспомощность лишь раззадоривала его. И это именно то, чего он добивался — абсолютной беззащитности, при этом оставляя меня в сознании настолько, чтобы я осознавала происходящее. Слушая меня, Шляпник, лукаво улыбаясь, утвердительно кивает, подтверждая всё сказанное мной, затем невозмутимо тянется к винограду на блюде, и, выбрав самую спелую виноградину, надкусывает её так медленно, что я слышу, как лопается кожура. — Дорогая, — прищурившись, он снова наклоняется ко мне, почти касаясь своим лицом моего. — скажу тебе по секрету две вещи. Во-первых, на Пляже нет ни одного человека способного перехитрить меня. И во-вторых, я не буду убивать тебя. Смерть — слишком простой исход. Мне гораздо интереснее сделать так, чтобы ты добровольно молчала обо всём, что видела и слышала…ну и о том, что произойдёт дальше. Его слова доносятся до меня сквозь пелену, словно кто-то убавил громкость мира вокруг. Я моргаю, стараясь сфокусировать взгляд на его лице, а в глубине души уже зреет вопрос: какую цену придётся заплатить, если я выйду из этой комнаты живой? — Ты… выбрал ужасный способ… показать чего стоишь… Зачем? Ты мог бы просто поговорить со мной, а не травить меня, как лабораторную крысу. — Просто поговорить? — усмехается он, и в его голосе вибрирует едкая ирония. — Ты серьёзно считаешь, что разговоры могли бы хоть что-то изменить? Нет, это слишком скучно. В беседах нет азарта, нет накала страстей. Ты ведь не думаешь, что люди вроде нас могут довольствоваться спокойными беседами, а, Накири? Я трясу головой, отгоняя его слова, почти физически чувствуя его власть над мной — и этот страх жжет сильнее, чем любые угрозы, которые он мог ещё произнести. — Люди вроде нас… — повторяю я, пытаясь уцепиться за смысл этой фразы. — Ты слишком высокого мнения о себе. Я никогда не была похожа на тебя Ты ставишь нас в одну категорию, но, по-моему, ты сейчас показываешь свою истинную суть.И она чудовищна. Шляпник молча изучает меня, и его взгляд говорит сам за себя: он уже сейчас любуется тем, как моя воля растворяется вместе с действием оксиконтина, затопившего мою кровь. — О, скоро ты узнаешь, насколько далеко я могу зайти… — вкрадчиво говорит он, словно предвкушая что-то. — И, знаешь, самое интересное в том, что именно ты подтолкнула меня к этому, играя против меня, пытаясь обмануть. Ты просто не ожидала, что я окажусь ещё более изворотливым игроком. Теперь ты узнаешь цену своих действий. Его пальцы внезапно впились в мою шею, сдавливая, лишая возможности нормально дышать. Я приоткрыла рот, чтобы вдохнуть, но не смогла, отчего лёгкие наполнились лишь жгучей болью. Шляпник всё контролировал и он явно наслаждался своим положением. — Я ещё… вернусь… — шепчу я сквозь стиснутые зубы, из последних сил пытаясь сохранить хоть подобие твёрдости в голосе. — И ты… пожалеешь… Не думай, что я прощу тебе это, Шляпник. — Прощение не в моей системе координат, в моём лексиконе нет этого слова, — безразлично произносит Шляпник, отбрасывая мои слова с равнодушной надменностью. Он словно испытывает меня на прочность, любуясь разгорающимся конфликтом между моим разумом и телом, сдавшимся под тяжестью препарата. — Тебе уже пора уяснить, что сопротивление бесполезно, и лучшее, что ты можешь сделать — смириться. Так или иначе, ты сделаешь то, что я захочу. — Нираги тебя убьёт… — Нираги меня убьет? Серьезно? — переспрашивает Шляпник, чуть ослабляя хватку, чтобы я могла хрипеть дальше. — Интересно, и что же ты ему собираешься рассказать, а? Что тайно пробралась ко мне в номер, чтобы стащить карты? Ведь именно за этим ты и пришла сюда, не правда ли? Я попыталась разомкнуть его руку, чтобы произнести хоть слово, но воздуха не хватало, а язык отказывался слушаться. В ушах нарастал удущающий шум, а перед глазами начинало плыть. — Представь, что будет когда Нираги узнает, что ты его обманула. И как ты тогда выкрутишься, м? Агуни, остальные… Уверен, они с радостью избавятся от предателя, который решил присвоить их главную надежду на спасение. — единственную цель, объединяющую нас всех. Поэтому ты будешь молчать об этом… по доброй воле, так сказать, — Шляпник противно захихикал. — Пусть это будет наш маленький секрет. — Отпусти… И, словно проявив редкую великодушную милость, Шляпник всё же разжимает пальцы. Я судорожно втягиваю воздух, но даже это даётся с трудом. Голова кружится, перед глазами всё плывёт. Я снова чувствую его руку на своей коже. Он хватает меня за затылок, резким движением привлекая к себе, вынуждая снова посмотреть ему прямо в глаза. — А еще помнится, был у нас разговор и я несмотря на твое поведение, дал тебе еще два месяца чтобы ты предоставила результаты своих исследований — отпуская мою шею, Шляпник прижимает пальцы к своим губам, вскидывая взгляд к потолку, будто вспоминая подробности. — Но ты оказалась весьма неблагодарной, дорогая. А я ведь поверил тебе, принял в свою утопию, предоставил лабораторию в твоё распоряжение, даже разрешил носить оружие. И что взамен? — голос Шляпника вдруг стал звучать обиженно. Он наигранно развел руками в разочарованном жесте, словно обращаясь к невидимой публике, делая вид, что огорчён. — Мало того, что ты не представила никаких значимых результатов исследований, ты ещё и встала на путь предательства, решив украсть карты. Ай-яй-яй! — демонстративно цокнул языком Шляпник, сокрушённо качая головой. — А я надеялся от тебя будет больше пользы и возлагал большие надежды на твою работу. Теперь придётся тебя наказать. — Такеру, прошу, выслушай меня… — проговорила я, вкладывая в голос всю искренность и отчаяние, пытаясь поймать призрачный шанс на спасение. — Исследования не закончены, я работаю над ними. Мне нужно ещё время… Я ищу способ понять… — Исследования, говоришь? Хорошо, давай…поделись, — опираясь обеими ладонями о край стола, вопрошает Шляпник. — обнаружила что-нибудь занимательное? Какое открытие ты сделала? Рассказывай, я весь внимание. Он постучал пальцами по крышке стола, изображая показное нетерпение. Я замолчала, понимая, что вся моя логика и доводы для него давно перестали иметь значение. — Ну же, давай, — настойчиво повторяет Шляпник. — Ты ж сама начала, не молчи теперь, я всячески внимаю. Я сделала над собой усилие и зажмурилась, чтобы прогнать плывущие пятна перед глазами. Затем медленно покачала головой, признавая, что поделиться мне действительно нечем. — Нет… пока ничего стоящего. В ответ Шляпник насмешливо вздыхает, словно утверждаясь в какой-то своей правоте, и снова выпрямляется во весь рост, надменно взирая на меня сверху вниз. Казалось, он получил именно тот ответ, который хотел услышать. В этот миг я ясно осознаю, что ему интересно ломать меня морально, а моё состояние и его хитрая улыбка свидетельствуют, что он уже близок к цели. — Так-то. дорогуша, — обманчиво ласково протягивает Шляпник, садясь рядом со мной, настолько близко, что его нога касается моей. Я вздрагиваю, когда чувствую его ладонь на моей щеке. Его прикосновение вызывает противоречивое чувство: оно почти нежное, но за этой видимостью ласки прячется угроза. В его глазах плясало что-то опасное, завораживающее и одновременно мерзкое. Мне кажется, я слышу, как моё сердце бьётся не только в груди, но и в висках, и в горле. — Мне очень нравится укрощать непослушных, Сиана, — произносит Шляпник, большим пальцем руки, поглаживая мою щеку. — Убери руку, — глухо шепчу я, содрогаясь от его близости, глотая вязкую слюну. Я напрягаю голосовые связки, пытаясь придать словам твёрдость, но слышу только собственную растерянность. — Прошу… Он лишь криво усмехается, не обращая никакого внимания на мою просьбу. Его пальцы протягиваются к моим губам, замирая в миллиметре от них, что кажется, я уже чувствую их липкое тепло, но в последний момент я успеваю отвернуться и избежать нежелательного прикосновения. — Не притворяйся недотрогой, Накири — издаёт короткий смешок Шляпник. — Ты ведь знаешь, как всё должно закончиться. Он говорит так, будто всё давно решено. Будто это уже случилось, и я просто запоздала с осознанием. Шляпник наклоняется всё ближе, и я ощущаю как его дыхание, тёплое и обволакивающее, скользит по моей коже. Чувствую запах дорогого алкоголя, тонкие нотки парфюма, но за этим — что-то резкое, неприятное, чужое. Мгновение — и его губы накрывают мои. Настойчиво. Бесцеремонно. Жадно. Почти с вызовом. От отвращения внутри всё протестующе сжалось. Я пытаюсь отпрянуть, но тело не слушается, оставаясь неподвижным. Одной рукой Шляпник держит мой подбородок, не давая отвернуться, в то время как другая рука, что покоилась на моем колене, в поглаживающих движениях скользя по бедру, начинает подниматься всё выше, добираясь до края шорт. Мне вдруг показалось, что в номере становится невыносимо душно, а воздух тяжелеет, делается густым, жарким, липким. Сердце забилось в бешеном темпе. Перед глазами поплыли чёрные тени, мучительно перехватило дыхание. Он, что, всерьёз собирается… ? Что движет им сейчас? Безумие? Страсть? Власть? В груди взрывается паника. Я всегда знала, что Такеру безумен, что он бывает жесток. Но не думала, что он перейдёт черту. Что так охотно уничтожит остатки человечности в себе. — Такеру… умоляю… — на выдохе произношу я, тратя последние силы, чтобы выговорить эти слова. — Пожалуйста, прекрати…остановись… Мне всегда хотелось верить, что люди в глубине души не настолько жестоки, но сейчас Шляпник выглядит как живое доказательство обратного. Он словно не слышит. Или ему плевать. Он больше не даёт мне возможности сказать ни слова, настойчиво прижимаясь жесткими губами к моим. Его язык с требовательной страстью проскальзывает в мой рот, лишив меня возможности протестовать, требуя полного подчинения. Я резко дёрнулась, стараясь оттолкнуть его, но движения были слабыми, а попытка отстраниться — жалкой. Спиной плотно вжавшись в холодную спинку дивана, чувствую, как дрожат ослабевшие мышцы и проклинаю себя, бросая отчаянный взгляд на оружие, доверчиво оставленное на тумбочке у двери. Но сейчас расстояние до него кажется мне едва ли меньше, чем до луны. Пытаюсь набрать в грудь побольше воздуха, чтобы прогнать подступающую дурноту, но реальность упорно продолжает расплываться, растворяясь в моём прерывистом дыхании. Стены комнаты будто сжимаются и вибрируют под давлением моего собственного пульса. — Неужели родители тебя не предупреждали, какие последствия ждут девушку, которая вот так одна, втайне от всех, приходит в номер к мужчине? Как думаешь, чем обычно заканчиваются подобные необдуманные визиты, а, милая? — спрашивает Шляпник, прерывая поцелуй лишь на мгновение. Его голос мягкий, вкрадчивый, но за этой мягкостью — тёмная бездна. Он берет мою ладонь, направляя ниже своего живота, заставив меня почувствовать как мужское тело возбуждённо напрягается под моими пальцами, и я вижу, как его глаза щурятся от нетерпеливого желания. Шляпник наслаждается этим. Наслаждается моим страхом и беспомощностью. Его глаза наполняются каким-то жутким восторгом и злорадством, когда он замечает, как дрожат мои пальцы. Мне кажется, в этот миг он действительно не знает, чего хочет больше: окончательной моей капитуляции или же того, чтобы я продолжала сопротивляться, мучительно борясь за каждую ясную мысль и каждое движение, тем самым разжигая в нём азарт и извращенное возбуждение. Это был его способ ощутить превосходство, утвердиться в своей абсолютной власти. Ненависть и отвращение стремительно вытесняют из меня все остальные эмоции, смешиваясь в одно густое, удушающее чувство. Шляпник вдруг отстраняется. Резко, будто что-то вспыхивает в его мыслях. Он больше ничего не говорит. Видимо, наслаждается тишиной и своими мыслями. А я, окончательно захлёбываясь в темноте, борюсь с ощущением, что вот-вот потеряю себя в этом опиумном беспамятстве. Мне стоит огромных усилий держать глаза открытыми. Но оксиконтин берёт своё — мысли тают, а вокруг царит одурманивающий мрак, тёмными пятнами клубящийся на периферии зрения. В ушах шумит кровь, и я едва удерживаюсь от того, чтобы закрыть глаза — стоит мне опустить веки, и я рискую уже не открыть их. В голове непрерывно бьется лишь одна короткая мысль: главное не дать себе отключиться. Только не это. Пусть тело подводит, ум и воля ещё существуют. Я заклинаю себя держаться, цепляться за каждую секунду сознания. Иначе я окончательно превращусь в безвольную игрушку для Шляпника. Словно загипнотизированная, я наблюдаю как он сбрасывает с себя длинный халат, оставаясь в ярких купальных шортах. Затем рывком открывая ящик стола, достаёт узкую картонку и пакетик с белым порошком. Наклонившись, быстро и шумно втягивает всё до последней крупицы и удовлетворённо выдыхает, вытирая нос тыльной стороной ладони, после чего поворачивается, окидывая меня липким взглядом, от которого становится тошно. Теперь, когда он получил дозу, его возбуждение только усилилось: расширенные зрачки, неровное дыхание, безумная улыбка — всё говорит о том, что кокаин творит с ним странный, опасный фейерверк. — Ну что, Сиана? Неужели ты всерьёз думала, что можешь просто так уйти? Похотливый блеск в его глазах и самовлюблённая улыбка словно уточняли, что он уверен, что я в полной его власти и он получит, все, что хочет, а я не смогу этому помешать. Я уверена, что кричать бесполезно — никто не придёт на помощь, даже если услышат. Шляпник замечает мой, скользящий к двери, взгляд и усмехается. — Неужели ты всё ещё надеешься, что кто-то постучит в эту дверь и спасёт тебя? Думаешь, что, если сейчас закричишь и тебе помогут? — произносит он со спокойной уверенностью. — Поверь, никого не волнует, что здесь происходит на самом деле. Каждый сам по себе. В этом мире никто ни о ком не заботится. Всем плевать на проблемы других, особенно когда они могут нажить себе хлопот. — Ты ещё пожалеешь… — шепчу я сквозь стиснутые зубы, из последних сил пытаясь сохранить хоть подобие твёрдости в голосе. — Ага… — протянул Шляпник, медленно перебирая пальцами пряди моих волос. — Мне даже нравится, когда ты так огрызаешься. В этом есть… что-то дикое. Что-то, что хочется сломать. — Прекрати… Ты не имеешь права… — Право? — Он коротко смеётся. — Всё в этом мире — иллюзия. О чём бы ты ни говорила — о морали, о справедливости, о том, что можно или нельзя — всё это рушится, когда есть кто-то сильнее и готовый получить то, что ему нужно. И знаешь, какая самая большая иллюзия? Что у человека есть выбор. Его голос звучит издевательски-ласково, а в каждом слове сквозит дикая уверенность в своей безнаказанности. На миг он замирает, будто смакуя свою мысль, и продолжает: — Выбор даётся лишь сильным. А ты сейчас слишком слаба, чтобы его иметь. Так что можешь ненавидеть меня сколько угодно. Но для меня это лишь ещё одно подтверждение, что я сильнее. И никто не может судить меня по тем же правилам, по которым судят остальных, поскольку я… — он сделал многозначительную паузу, глядя мне прямо в глаза. — эти правила создаю. — Будь ты проклят…ублюдок… — шепчу я сквозь стиснутые зубы, Шляпник облизывает пересохшие губы и словно заворожённый смотрит на меня долгим, пристальным взглядом, зная, чем дольше я мучаюсь, тем «вкуснее» для него будет «победа». Где-то в глубине моего затуманенного рассудка я всё ещё надеялась вырваться из этой западни. Но Шляпник прекрасно понимал, что время играет на него. На мгновение пелена, сковавшая сознание словно рассеялась. Мир обрел чёткость, разум начал проясняться, а тело будто обрело легкость и вновь стало подвластно. Осторожно, почти боясь поверить, что могу это сделать, я поднялась на ноги. Однако стоило мне выпрямиться, как по позвоночнику прокатился болезненный озноб, мгновенно лишив тело послушания. Волна онемения накатила с такой силой, что ноги вмиг стали ватными, будто и вовсе перестали существовать. Стоило мне вдохнуть, как легкие заполнились свинцовой тяжестью, голова тут же закружилась, комната будто бы накренилась. и я потеряла равновесие, падая прямо в поджидающие руки Шляпника. — Осторожнее, дорогая, — голос прозвучал обманчиво ласково. Его улыбка, растянувшая губы, была слишком широкой, слишком жадной, явственно говоря, что ему нравится наблюдать как я беспомощно цепляюсь за остатки сил. Он обхватил меня, приподнимая, но уже через мгновение с силой бросил на кровать в спальне, и навалился сверху. Лицо Шляпника искажается гротескной маской торжества, а неровное дыхание горячими волнами отдаётся на моей коже. Я судорожно цепляюсь за остатки воли, отчаянно пытаясь подняться или хотя бы отодвинуться в сторону, но мне не хватало сил. Единственное, что я могу сделать — слабо вытянуть руку, упираясь в мужскую грудь, в надежде хотя бы на мгновение создать видимость дистанции. — Такеру, подожди… Пожалуйста, остановись, нам ведь есть о чём поговорить. Всё ещё можно исправить… Я сделаю всё, что ты скажешь, только… только не так… — шепчу я с последней надеждой, что хоть какие-то мои слова смогут пробиться сквозь безумие Шляпника. Но они едва ли достигают его сознания. Он в каком-то своем, затуманенном кокаином мире — его темные глаза с расширенными от животного возбуждения зрачками смотрят сквозь меня. В них нет ничего человеческого — лишь дикая жажда, подстёгнутая наркотическим безумием. Видит ли он перед собой испуганную девушку или не видит ничего и ему все равно? Второе вернее, потому что уже через несколько секунд его дыхание становится резким и прерывистым, когда жаркое тело плотно прижимает меня к кровати, а руки начинают свои мучительные ласки. — Ш-ш-ш… — из рта улыбающегося лидера вырывается шипение, призывающее молчать. Он впивается в мои губы, настойчивым языком лезет в рот, щетиной царапая кожу щёк. Руками поглаживает бедра, постепенно поднимаясь все выше. Тщетно пытаюсь высвободиться из-под его тела, но понимаю — наши силы несоизмеримы. Шляпник стаскивает с меня футболку, оголяя грудь и с вождением проводит по ней ладонями. На мгновение мне начинает казаться, что у него очень много рук, больше, чем положено человеку, потому что я чувствую их везде, каждая клеточка тела ощущает настойчивое давление и нежеланные ласки. В бессилии впиваюсь ногтями в его плечи, царапаю изо всех сил, но он с пугающей легкостью одним ловким движением перехватывает мои запястья. Они тут же оказываются в ловушке его ладони, которая крепко прижимает их над моей головой. Нависнув над моим лицом, Шляпник растягивает рот в диком оскале, затем приникает к моей шее, оставляя мерзкий влажный след который неприятно холодит кожу. Слёзы отчаяния выступают на глазах, когда я чувствую как его язык спускается ниже, круговыми движениями обводя соски, а губы обхватывают и сжимают чувствительный участок кожи, заставляя меня невольно вздрогнуть и инстинктивно свести колени. Внутри всё скручивается в тугой, жгучий узел отвращения. Его свободная рука медленно, но уверенно стягивает с меня шорты, проникая под тонкую ткань нижнего белья и бесстыжие пальцы тут же начинают скользить по промежности, а затем раздвинув кожу проникают внутрь растягивая сжимающиеся мышцы. Мутная пелена заволакивает сознание: всё кажется каким-то отдалённым, словно я со стороны наблюдаю всё, что происходит со мной в этот самый момент. Сквозь звон в ушах я слышу только собственный стук сердца и прерывистое, жадное дыхание Шляпника. Он снова тянется к моему лицу и проводит языком от уголка глаза к виску, в точности повторяя путь, по которому текли слезы. Прижавшись щекой к моей щеке, вожделенно шепчет на ухо: — Ты решила играть против меня и сама привела нас к этому моменту. Сейчас я даю тебе второй шанс, но мне же под силу его забрать и просто убить тебя, также как остальных предателей. — Прошу, остановись… Я не хотела этого, правда… — умоляюще шепчу я, едва терпя движения его пальцев по самой чувствительной точке. — Ты лжёшь себе самой, Накири. Если бы ты не хотела, то никогда бы не оказалась здесь. Ты выбрала свой путь. Но каждый выбор имеет свою цену, и сейчас пришло время расплачиваться, — в голосе Такеру в отвратительном коктейле смешиваются похоть, злоба и мстительность. В ответ я лишь закрываю глаза, чтобы не видеть его лица, словно пытаясь сбежать в темноту, укрыться от реальности, которую не могу изменить. «Мне надо подняться» — неистово мелькает в мозгу. Я изо всех сил желала вырваться из-под этой унизительной ласки, но не могла. Слабость во всем теле не позволяла даже рта открыть. Когда Шляпник, неожиданно убрал от меня руки, на одну невыносимую секунду во мне вспыхнула отчаянная надежда, что он всё-таки передумал и решил отступиться от замысленного. Но едва открываю глаза, иллюзия рушится. Я вижу как он оттягивает резинку своих шорт, спуская их с бёдер вниз. Когда из-под надписи названия бренда шорт показывается головка члена, мне становится нечем дышать. Он действительно собирается это сделать со мной против моей воли! — бьется в мыслях, нарастающая с каждой секундой, паника. — Пожалуйста… — мой голос превращается в молитву, безответную, бессмысленную. — Не нужно… Я не хочу… — Тише, тише… Полностью высвободив возбуждённый член, Такеру поставил одно колено между моих ног. — Будет проще, если прекратишь сопротивляться. Будешь послушной — тебе даже понравится, — его голос наполняется страдострастием и обманчивой мягкостью. — Не будешь — сделаю очень больно. Я могу быть нежным, если захочу, но могу быть и очень жестоким. Думаю, ты уже понимаешь, на что я способен, дорогая, — говорит он, взявшись за мои нижнее белье с одного края и бесцеремонно стягивает его вниз. — Нет, нет, нет… — всхлипываю я, глядя на напряженный, готовый к действию, член Шляпника, ни на секунду не дающий сомневаться в его намерениях. Но Шляпнику всё равно. Его не интересуют мои слезы, мольбы и сдавленные всхлипы, он слишком возбуждён, чтобы что-то чувствовать кроме собственного желания, многократно усиленного кокаином. В его глазах нет сомнений, нет колебаний, нет ничего человеческого, лишь раскаленная похоть и бездна, поглощающая его душу и пытающаяся теперь поглотить и меня. Я ощущаю давящие, сжимающие со всех сторон руки; терпкий запах разгоряченного мужского тела и учащенное рваное дыхание у самого уха. Всё вокруг сужается до этих секунд. До осознания того, что выхода нет. Глухой выдох. Долгий, напряженный, растекающийся по комнате. Шляпник жадно вжимается в меня, его колено скользит выше, впечатывается между моих ног, грубо раздвигая их заставляет раскрыться перед ним, пресекая малейшую попытку сопротивления. Мое тело напрягается, бедра дрожат в попытке сомкнуться, но он этого не позволяет. Такеру двигается плавно, зная, что я не могу остановить его, принуждает меня ощутить каждый миг этой невыносимой близости. Его грудь прижимается к моей — твердая, плотная, чужая. А потом…он толкается вперед. Я захватываю воздух рваным вдохом — от боли, от неожиданности, от слишком многого сразу. Чувствую как его член проникает в меня, причиняя болезненное жжение. Натянутое ощущение растекается по телу, заставляя мои мышцы дрогнуть в ответ. Сумасшедший экстаз искажает лицо Шляпника, отражая в глазах фанатичный восторг. Я пытаюсь вывернуться, отталкиваю его от себя, отворачиваюсь, но он слишком поглощен своим извращённым возбуждением. Он только сильнее прижимает меня к себе, наклоняется ближе, касаясь губами моего лица. Его жадные руки властно смыкаются на моих бедрах, направляя, заставляя подчиниться, не давая шанса на сопротивление. Шляпник начинает двигаться сначала медленно, затем ускоряет темп вталкивая член всё глубже, на всю длину. Ладонями он накрывает грудь, поглаживает, растирая кожу, большими пальцами проводит по затвердевшим соскам, нажимая на них, но в этом нет нежности — только игра, только демонстрация того, что он может делать со мной все, что захочет. Смотря мне в глаза, наслаждается тем, как я ломаюсь, с жадностью впитывая каждый миг моих мучений, шепчет гадости и мерзкие непристойности, заставляющие содрогаться от отвращения. Я чувствую, как тело против воли предательскими волнами дрожи реагирует на движения Шляпника когда его пальцы терзают мою грудь, щипая и выкручивая соски. Мышцы рефлекторно сжимаются вокруг члена, что на мгновение усиливает наслаждение Шляпника и он, не скрывая удовольствия, стонет, довольный, одержимый. Затем рука спускается вниз касаясь клитора и начинает настойчиво тереть и поглаживать его быстрыми, круговыми движениями от которых я непроизвольно вздрагиваю и снова судорожно стискиваю его член внутри себя. Шляпник замечает мою реакцию, и на его лице вспыхивает победная улыбка. — О да-а-а… Вот так… — бормочет он, медленно качая бедрами, входя и выходя, заставляя меня чувствовать каждый сантиметр его плоти. Каждый толчок сопровождается глухими стонами, срывающимися с его губ, они наполнены наслаждением, эйфорией, тем самым триумфом, который я видела в его глазах с самого начала. — Чувствуешь как твое тело меня хочет? — его губы касаются моего уха, язык коротко скользит по коже, оставляя за собой влажный след. Он хочет, чтобы я чувствовала. Но я не хочу. Я сжимаю зубы. Нет. Это не удовольствие. Я не испытывала ничего похожего на возбуждение. Ни капли влечения. Ничего. Кроме острого укола унижения смешанного с отвращением и отчаянием. Так противно и мерзко я себя никогда не чувствовала. Меня тошнит от его запаха, от ощущения его влажной кожи, от его дыхания на моей шее. В какой-то момент мне захотелось, чтобы он просто задушил меня на месте и всё закончилось. «Ненавижу тебя… Ненавижу… Такие, как ты, не должны жить…» — непрерывно крутится в мозгу, пульсируя вместе с ускоряющимися движениями Шляпника. Я чувствую. Слишком хорошо чувствую. Каждое его движение внутри меня, каждую точку соприкосновения наших тел. Как он входит до конца, замирает, позволяя мне осознать это, а затем медленно выходит, только чтобы снова вбиться внутрь, быстрее, сильнее… Тело подчиняется его движениям, подстраивается под ритм, но разум застывает, отказывается принимать реальность. Шляпник ускоряет темп. Его бедра ударяются о мои, горячие, твердые, кожа скользит по коже, влажная от пота, разгоряченная трением. Каждый его толчок — новый удар по моему разуму. То, что он сделал с моей душой, не исцелится никогда. — Черт… — он запрокидывает голову, стонет низко, почти с придыханием, продолжая скользить пальцами по моей коже. Животное. Потерявшее человечность, опьяненное собственной властью и безнаказанностью. — Я убью тебя, Шляпник… Убью… при первой же возможности… — исступленно шепчу я снова и снова, до тех пор, пока слова не становятся просто движением губ, бессмысленным эхом обреченности, растворяясь в подступающем беспамятстве. Пространство сдвигается, превращается в зыбкую, тягучую дымку. Яркие вспышки. Ломанные кадры. — Ты? — смеётся Шляпник, прикусывая мой подбородок, нежно, почти ласково. — Правда? Его пальцы проходят по моему горлу. Легко. Пугающе нежно. — Какая забавная идея. Ты можешь убить меня только в своём воображении. Я не отвечаю, лишь смотрю на Шляпника, но больше — сквозь него, на наплывающую темноту, что извивается вокруг, цепляется за кожу, впитывая каждую секунду происходящего. Густая, вязкая, как смола, живая, готовая поглотить целиком, она окутывала комнату, сплетаясь с воздухом, скапливаясь в углах, пропитывая стены. Она тянется ко мне, стелется по полу, растворяя границы реальности, тяжелеет, становясь невыносимой. В груди глухо пульсирует, что-то тянет вниз, в бездну, из которой нет дороги обратно. Я не чувствую ничего, кроме вязкого оцепенения — обволакивающего, давящего, выжигающего изнутри. Сознание пытается спасительно отключиться от происходящего. Воздух наполняется гулкой пустотой, в которой рождается ощущение чьего-то незримого присутствия — неправильного, пульсирующего отвратительным, противоестественным жаром. Тяжесть нежеланного тела давит на грудь, чужие руки болезненно стискивают плечи, жаркое дыхание у самого лица обжигает кожу — ни спрятаться, ни вдохнуть. Необходимость бежать звенит в висках, а шёпот — издевательский, насмешливый, вползающий под кожу, лишь подгоняет: — Давай, беги, если можешь. Правила простые, да? Он звучит одновременно близко и бесконечно далеко. И я слепо бросаюсь во тьму, знакомую и чуждую одновременно. Бегу, зная, что всё ещё ощущаю его прикосновения, зная, что они — не исчезнут. Бегу в темноту леса, через чащу, которая разверзается передо мной мрачным тоннелем. Деревья смыкаются, ветви хлёсткими ударами цепляются за кожу, оставляют кровавые полосы, удерживают, не дают вырваться, земля ускользает из-под ног. Стук крови в висках. Воздух жжет легкие. Я бегу на пределе сил, пытаясь прорваться, освободиться, уйти от того, что он делает со мной. Каждый новый шаг сквозь колкую темноту отзывается острой болью в теле, сливаясь с тяжёлыми и грубыми толчками Шляпника. Мне кажется, если я продолжу бежать то смогу выскользнуть из этого мрака, вернуть себе воздух и свет. Но страшный образ снова накрывает, ослепляет, сжимается перед глазами в одну чёрную точку. Голос Шляпника звучит то рядом, то вдали, отдается в висках, сливается с пульсацией крови: — Ты не убежишь. Никогда. Я напряглась, отгоняя, отталкивая, рвя на части это наваждение. — Уйди! Достаточно! — крик прорывается изнутри. Это не просьба, не мольба, Это воля. Это решение. Отказ принять навязанное безумие. Видение дрожит, искажается дробится на осколки, которые разлетаются хаотичными, болезненными вспышками, прокручивая чертов последний кадр снова и снова. Я уже почти вырываюсь, касаясь свободы, когда внезапный удар, оглушительная тишина, стремительное погружение в воду. Сквозь страх. Сквозь себя. Становится непроницаемо тихо, лишь кровь дико стучит в висках, и мутное, едва различимое пятно света переливается где-то наверху, недостижимое и далёкое. Если повезет — я смогу выбраться назад, к солнцу, краскам, к жизни, в которой нет места мерзким, унизительным прикосновениям Шляпника. Я резко втягиваю воздух, словно вырвавшись из подводного плена. Сознание возвращается с мучительным усилием. Перед глазами — Шляпник, прижимающий меня к себе. Его тело напряжено до предела. Ускоряясь, он увеличивает амплитуду своих движений, полностью отдаваясь животной страсти. Каждое его движение жёсткое и резкое. Бедра ударяются в мои с хищной настойчивостью все сильнее и жёстче вдавливая меня в кровать, пока его организм сам не прерывает это безумие мощной разрядкой. Шляпник делает последний глубокий вдох. Он дышит громко, почти рычит сквозь сжатые зубы затем выдыхает, добравшись до вершины наслаждения. Вздрагивает, резким движением отстраняется, едва успевая вынуть член, сжимает его в ладони, и сперма короткими толчками выплёскивается наружу, брызгами попадая на мой живот и грудь, оставляя липкие, вязкие следы. На лице Шляпника появляется удовлетворённая улыбка, а в его глазах — азарт, хищная игра, в которой он уже победитель. Я лежу неподвижно. Потолок над головой размывается, тьма снова сгущается. Я знаю, что никогда не забуду это. Но я также знаю, что убью его. И это знание — единственное, что еще не даёт сломаться окончательно. На секунду в моём измученном сознании мелькает наивная мысль что кульминация безумия Шляпника уже позади, и я почти ощутила слабую надежду на то, что всё закончилось, но она тут же угасает, стоит мне взглянуть в его глаза — я понимаю, что он не собирается останавливаться на этом. Я была уверена, что еще больше унизить меня он не захочет. Но ему оказалось недостаточно… — Ты наивно полагаешь, что это всё? — он целует мой лоб, слишком нежно, слишком абсурдно после всего, что сделал. Его глаза продолжают гореть возбуждением. Он медленно, вызывающе осматривает моё тело, словно оценивая заново свою добычу. Я не сразу осознаю, что он делает. Лишь когда его пальцы вновь смыкаются вокруг члена, намеренно демонстрируя своё вновь нарастающее возбуждение, я замираю. Содрогнувшись от неприятных предчувствий, сквозь полуприкрытые веки наблюдаю, как его ладонь совершает короткие прерывистые движения по всей длине, затем задерживается у основания члена, слегка сжимая его и медленно движется к головке, обнажая её. Едва касаясь влажной, чувствительной плоти, Шляпник поглаживает ее подушечкой большого пальца. От этих прикосновений его дыхание становится прерывистым, глубоким. Слегка надавливая, Шляпник более интенсивно продолжает ласкать её поглаживающими движениями, отчего его тело периодически вздрагивает подчиняясь движениям руки. Еще несколько таких движений и его член снова твердеет, увеличиваясь в размере, а головка блестит от выступившей смазки. Готовый снова взять меня силой, Шляпник, нависает надо мной, угрожающе улыбаясь. Паника и ненависть вспыхивают во мне одновременно. Боясь его новых извращённых идей я пытаюсь обеими руками оттолкнуть его от себя, яростно царапаю ногтями его плечи, оставляя красные, глубокие полосы на коже, но он не обращает на это никакого внимания. Тогда пробую последнее, что могу сделать — собираю оставшиеся силы и пытаюсь ударить его коленом, целясь в пах, но промахиваюсь, попадая лишь по бедру. В ответ на это Шляпник похотливо улыбается, резко переворачивая меня на живот, и с силой придавливая лицо к смятой простыне, властно удерживая меня в этом положении. — Ты сама напросилась, дорогая. Я же предупреждал, что будет, если осмелишься мне перечить, — шепчет он, направляя член ниже спины, туда, где прежде никто меня не касался. Его движение было резким и грубым, и я не смогла выдержать эту последнюю границу боли. Судорожно скомкав руками простынь, кусаю губы, подавляя крик и пытаюсь заглушить бушущее в панике сознание мыслями о мести. О чем угодно, лишь бы не ощущать это дичайшее, граничащее с полнейшим безумием, физическое и моральное унижение. Даже, скорее, уничтожение. «Лучше бы он меня просто убил, чем продолжал делать то, что делает» — проносится в голове последняя мысль, прежде чем жуткая нетерпимая боль уносит меня в спасительное, бессознательное небытие.