Да начнётся игра!

Вакуумная тишина медленно проступала сквозь мутное сознание. Во рту, обжигая язык, разливалась вязкая горечь. Сознание возвращалось ко мне болезненными вспышками в висках. Я попыталась пошевелить пальцами и почувствовала холодный бетонный пол, покрытый тонким слоем пыли. Сначала я не могла различить ничего, кроме смазанного серого пятна, но постепенно контуры стали чётче, мутные очертания помещения начали проступать, обретая форму и глубину. Я лежала в заброшенном номере, что находился в нежилом корпусе отеля. Рядом валялся мой пистолет. Он казался мне единственной вещью, что связывала меня с реальностью. С огромным усилием, я протянула ослабевшую руку чувствуя, как дрожь пробегает по коже, и стиснула холодный металлический ствол. Пальцы слушались плохо, ощущение оружия казалось неправдоподобным, словно это был лишь мираж в моем туманном сознании. С трудом приподняв его, я поняла, что он разряжен. Шляпник предусмотрительно вытряс патроны, наивно полагая, что оставил оружие как бесполезную игрушку. Губы дернулись в болезненной ухмылке: «Самодовольный идиот, ему было невдомёк, что из пистолета Beretta 21A нельзя вытащить последнюю пулю привычным способом. Мои пальцы сжались крепче, но предательская слабость заставила их дрогнуть и пистолет выскользнул из рук, с глухим стуком ударившись о пол. Злость и бессилие смешались в голове, делая сознание мутным и спутанным. С невероятным усилием я приподнялась и ощутила, как внутри закипает жгучая, дикая ярость — единственное чувство, сохраняющее остатки рассудка. И эта ярость точно знала, что делать. Она требовала действий. Но попытка встать обернулась лишь сдавленным стоном, эхом отозвавшимся в мрачных стенах. Дрожь не прекращалась, горло жгло словно кислотой, слезы смешивались с прядями спутанных волос, застилая зрение мутной пеленой, желудок мучительно сводило судорогами. Я лежала неподвижно, не зная, сколько времени прошло, лишь ощущала, как жесткий, холодный настил врезается в позвоночник, принося тупую, пульсирующую боль. Именно эта ощущение возвращало меня к реальности, подтверждая, что если я все еще чувствую физическую боль, значит, я до сих пор жива, вопреки всему. Мне хотелось как можно скорее добраться до своего номера и принять душ, смыть с кожи все воспоминания о сегодняшнем дне, ту едкую подпись, которую чужие руки оставили на моей коже без права стереть её, сорвать с себя всю одежду, которая теперь казалась чем-то до ужаса грязным и напоминала мне о произошедшем. Спотыкаясь о собственные нервы, я старалась сосредоточиться на том, чтобы выстроить вокруг своего сознания неприступный бастион, способный отгородить меня от всего, что случилось. И за его крепкими стенами навсегда запереть тот момент, когда меня лишили воли, ломая мой голос ещё до того, как я успела закричать. Но едва я поднимала воображаемый кирпич, внутренняя кладка трещала, и в разломах проступало то, о чем невозможно было забыть: тяжёлое дыхание Шляпника, запах до одури приторного парфюма до сих пор липнущего к ноздрям, мерзкий вкус алкоголя, перемешанный с запахом дыма от сигар, намертво въевшийся в мои губы, бесстыдно скользящие по чувствительным местам ладони, настойчивые касания, которые не имели права быть. текущая по моей шее слюна, смешанная с виски, хриплый шепот, обжигающее трение его кожи об мою. Только кристально‑холодная мысль, простая, как щелчок затвора, удерживала меня от того, чтобы всадить эту последнюю пулю себе в висок: я обязана убить Шляпника — того, кто хищно смеялся, когда срывал с меня одежду. Того, кто решил, что может распоряжаться моим телом, как ему вздумается. Я не хотела жить, но ещё больше я не хотела, чтобы он жил. Только это могло дать мне хоть какое-то призрачное утешение. Мысли о его смерти стали целью, мрачным и болезненным якорем, цепляющим меня за реальность. Я еле удержалась, поднявшись. Ноги были словно ватными. Я сделала шаг к двери, мир качнулся, словно тесный лифт сорвался с креплений, и меня резко склонило вбок. Мне пришлось уцепиться за какую-то напольную вешалку, но я едва не рухнула вместе с ней. Закрыв рот рукой и борясь с поступающей тошнотой, я сглатывала мерзкий привкус в горле, стараясь не думать о том, чем он навязан. Пол под ногами то ускользал, то вспухал, и я едва контролируя координацию движений, я схватилась за ручку двери и рывком распахнув её, выбралась из комнаты, тяжело привалившись к холодной стене. Перед глазами все плыло как в тумане. Воздух застревал в лёгких. Казалось, стоит вдохнуть чуть глубже — и невозможно будет выдохнуть. В ушах стоял гул, словно меня и весь окружающий мир разделяло толстое мутное стекло, не пропускающее ни единого звука. Сознание тянуло к спасительной пустоте, однако тело всё помнило слишком детально, чтобы позволить забвению взойти. Никогда раньше я не ощущала такой омерзительной беспомощности, такого мучительного унижения. Мир распадается на болезненные осколки, прокручивая одно и то же мгновение снова и снова. Кожа зудела колючими искрами от укусов на шее и груди, а каждое движение отзывалось болезненными отголосками случившегося. Дышала я, как и шла — с трудом, приставляя плечо к стене: так ходят во снах, где воздух словно склеен, и вроде бы стараешься, но всё замедлено, словно невидимые руки тянут назад, а ноги вязнут в полу, не слушаются. Коридор, по которому я передвигалась, извивался в сторону южного крыла, где, согласно планировке отеля, находился переход, ведущий в один из жилых корпусов, а затем в главный. Стоило мне войти в обитаемую часть отеля, как на моем пути встретилась компания уже порядком подвыпивших и оттого шумных пляжников. Завидев меня они резко замолкли, подняв на меня взгляды — пустые, непонимающие, будто увидели что-то, чему не место в их беззаботном пьяном мире. Кто-то рассмеялся было, но затих, уставившись. Одна из девушек с выгоревшими волосами, в блестящем топе вздрогнула и инстинктивно отшатнулась сторону, ударившись плечом о стену, будто я могла заразить её чем-то невидимым. Мне не хотелось встречаться с ними взглядами, видеть их глаза, чувствовать как быстро поднимается в них эта волна липких, навязчивых эмоций: от настороженности, притворной обеспокоенности, назойливого интереса или чего бы это ни было ещё до назревающего «всё в порядке?», и — в самом конце — равнодушия, прикрытого фальшивым состраданием, как пустота, обёрнутая в кричащую обёртку внимания. Это всё мне сейчас было невыносимо. Словно защищаясь от всего этого, я сделала шаг назад, почти машинально, чтобы уйти от натиска чужих эмоций. Повернулась, как будто забыла что-то, и ушла обратно в темноту коридора, решив, что разумнее добраться до главного корпуса через нижний уровень, на лифте, чем прорываться сквозь людские взгляды, вопросы, шёпот. Я не понимала как мне добраться до основного корпуса, шла скорее по инерции. Ориентиры терялись в непрекращающемся монотонном гуле в ушах. Сознание сужалось до сдавленного пульса в висках и одной единственной мысли: «только бы не грохнуться». Я чувствовала, что еще мгновение — и ноги все же подогнутся. Пространство вокруг казалось неправильным — вытянутым, изогнутым, как в кривом зеркале. Повороты коридора сливались, и я ловила себя на том, что не сразу понимаю, сколько ещё осталось, казалось, будто каждый из них отодвигается. Когда я наконец увидела панель с кнопкой, облегчения не почувствовала. Только слабую мысль: «Нажми. Просто нажми и подожди». Я потянулась вперёд, почти уткнувшись лбом в холодную стену, нащупала кнопку вызова и судорожно нажала на нее, продолжая держаться за стены, чувствуя, что ещё немного и всё-таки упаду. — Вам помочь? — прозвучал голос где-то сбоку. Нерешительный, тихий. Я обернулась не сразу — сначала просто замерла, ощущая, как всё тело сжалось в одном непроизвольном «не сейчас». С трудом сфокусировала зрение на лице какого-то парня в клетчатой рубашка. Вроде один из тех, кто вчера возился с ремонтом кондиционеров на заднем дворе. Лицо скомкано испугом, кепка съехала набок. Он выглядел растерянно, будто не знал, как правильно себя повести. Спросил — и сам не рад. — Н-нет… все нормально… спасибо… — выдавила я и попробовала выпрямиться. Попробовала улыбнуться. Покачала головой, изобразив какое-то подобие жеста, означающего, что со мной всё в порядке. Парень сделал шаг ближе, но от дальнейших расспросов, которых я боялась больше, чем молчания, меня спас глухой звук подъехавшего лифта. Я поспешно вошла внутрь и сразу уставилась в тускло-серый, поцарапанный пол. Ниже взгляд — меньше вероятность встретиться с собственным отражением в зеркальной стенке. Хотя я прекрасно знала, что оно уже не имеет ничего общего с привычным лицом. Когда лифт, замер и двери разъехались, я вышла и остановилась. Всё казалось чужим, хотя было знакомо. Стены, свет, запах — всё вызывало ощущение отстранённости, как в тех моментах, когда узнаёшь улицу, по которой однажды шёл во сне. Главный холл оказался удивительно пустым. Только у зеркала красилась девица с кучей браслетов на запястьях, отрывисто позвякивающих при каждом движении. Увидев меня, она вздрогнула и прочертила помадой мимо губ, прямо по щеке. Наверное, я действительно выглядела… пугающе.

***

— Вот ты где! — раздался за спиной звонкий голос, полный облегчения. — А я тебя повсюду ищу, — Куина? Ты…? — я медленно обернулась. — Конечно я, а… — начала было девушка, но осеклась, застыла, будто не сразу поверила, кого увидела. На секунду её лицо вытянулось: глаза распахнулись, брови подскочили, дыхание словно замерло. Мои затуманенные глаза встретились с её взглядом. В нём было что-то большее, чем просто удивление. Шок, ужас, смятение, испуг и неподдельное потрясение — всё переплелось в одно мгновение. — Подожди… Что с тобой? Что произошло? Это… это… Нираги…? Его рук дело? Я попыталась ответить, но голос увяз в горле. Я всхлипнула, вытирая лицо ладонью, но это было бессмысленно — слезы хлынули из глаз от этого этого вопроса, а внутри, разрывая душу, поселилось чувство безнадежности. В течение всей своей жизни я никогда не чувствовала себя такой уязвимой. Я отчаянно замотала головой. Мысли о Сугуру отзывались в груди болезненным спазмом, обжигая сердце. Его лицо. Его голос. Его прикосновения. Я не могла представить, Каким станет его взгляд, если узнает, что я сама пришла к Шляпнику? Простит ли? Или это разрушит и его, и меня окончательно? Как объяснить мерзость того, что лучше бы никогда не чувствовать на собственной коже? Поймёт ли? Нет. Он не должен узнать, что произошло. Никогда. — Нет, нет… — прошептала я, захлёбываясь воздухом. — Не он… не Нираги… пожалуйста, даже не думай… не он… — Тогда кто, чёрт возьми?! — вспыхнула Куина. Нет. Не спрашивай. Не сейчас. — Я… я… Просто немного перегрелась. Всё в порядке, — не в силах придумать хоть какую-то другую ложь, с трудом выдохнула я, сквозь рыдания. Но даже стены, казалось, знали, что я лгу. Я попыталась убедить её, но на деле — просто отчаянно цеплялась за иллюзию. — Не похоже, — нахмурилась Куина, решительно сдвигая тонкие брови. — У тебя глаза красные. Ты дрожишь вся. Руки… Господи, ты трясёшься, как будто тебя пытали. Что происходит? Я сжала губы. Слова застревали в горле. Тонкая пелена слёз мешала сфокусироваться. Всё казалось неестественным. Воздух был слишком густым, свет — слишком ярким, а каждый звук — грохочущим. — Я… просто устала, — прошептала я. — Мне надо… немного времени… просто отдохнуть. Всё нормально. — Нормально?.. — голос девушки задрожал. — Ты даже не можешь смотреть мне в глаза. Ты говоришь «нормально», а в каждом твоём движении — тревога, боль… и чёрт знает что ещё. Ты будто изнутри выжжена. Она осторожно коснулась моей руки. Я вздрогнула. От прикосновения пробежали мурашки; действительно, кожу лихорадило. — У тебя и правда жар, — её голос снова стал полным тревоги. — Ты бредишь и просто держишься из последних сил, но дальше — нельзя. Всё, ты со мной. Идём. — Куда? — В номер. Она не оставила мне выбора, одной рукой осторожно подцепив мой локоть, а другой обвила за плечи, и я почти повисла на ней. — Сначала душ, вода, постель — сейчас это лекарство номер один. Ты должна прийти в себя, слышишь? «Сначала — пуля в лоб Шляпнику» — мелькает в голове, и я судорожно втягиваю воздух. Хотела сказать ей, что прежде чем я смогу спать, прежде чем смогу дышать — я должна стереть Шляпника с лица земли. Только это имеет смысл. Одно нажатие на спуск, одно холодное «клац», и его шутовская ухмылка расползётся навсегда. Только смерть этого ублюдка даст мне передышку. — Мне надо… сначала… — я попыталась подобрать слова, но язык заплетался. — Чтобы не случилось, тебе надо сначала успокоиться, — твёрдо сказала Куина, сжав крепче мои плечи. — Сейчас тебе нужен только отдых. Ты же не можешь даже стоять толком. «Завтра. Завтра я всё сделаю. Завтра Шляпник получит то, что заслуживает. Пусть этот ублюдок проживет свою последнюю ночь. Я подарю ему рассвет — с пулей во лбу» — думала я крепче сжимая рукоять пистолета и это движение было единственным, что давало ощущение контроля. Мир перед глазами продолжал плыть, как в кривом зеркале, превратившись в мешанину форм и бликов, лица и стены слились в один гудящий водоворот. Я шла вперёд лишь благодаря поддержке Куины, которая не давала мне оступиться. Я не помнила, как ступала, лишь ощущала её руку на моей спине и её тихое дыхание у самого уха. — Держись за меня.  Ещё шаг, — произнесла Куина, подтягивая меня ближе к себе. Она помогла мне добраться до номера. Я почти не чувствовала ног, как будто шла по воде, которая с каждой секундой становилась всё гуще. Дверь номера захлопнулась за спиной, и снова стало больно дышать. В номере было слишком светло. Белые простыни на кровати блеснули укором. Всё было чистым до омерзения. Эта чистота отталкивала, вызывала во мне болезненные ощущения. На этом фоне собственная кожа казалась мне покрытой несмываемой грязью. Проглатывая вновь подкатившее к горлу рыдание, при виде чистых простыней, я поспешно направилась к душевой кабине. Нужно все это смыть — хотя бы снаружи. — Подожди… я помогу, — предложила Куина. — Нет, …спасибо я попробую… сама… Но едва я открыла дверь, как колени предательски подогнулись, и я рухнула бы на кафель, если бы не Куина, которая мгновенно подхватила меня. — Эй! Осторожно! От затопившей всепоглощающей паники меня затрясло в ее объятиях. Страх с новой силой ударил в грудь, смешиваясь с растущим ощущением бессилия. — Ты на грани нервного срыва… Тебе надо успокоиться… — прошептала она. Тревога звенела в тихом голосе девушки. Она осторожно усадила меня на кровать, но у меня не получалось сфокусироваться. Я нашла ее руку и судорожно вцепилась в нее, боясь, что она может отодвинуться от меня, таким образом лишив защиты. — Только не уходи… Не оставляй меня, — прошептала я, изможденная внутренним диалогом, понимая, что мне нужен живой собеседник, если я хочу сохранить остатки разума. — Иначе я… я… Я глубоко втянула в себя воздух, и в голове все поплыло. Стоило закрыть глаза, чтобы избавиться от этой пелены, что обволакивала мои мысли, как сознание моментально заполнилось самодовольным лицом Шляпника и всё тело сжало судорогой от омерзения. — Даже не думай, — пообещала Куина. Она смотрела на меня с такой болью, как будто ей не просто было меня жаль — как будто моя боль была её собственной. — Я рядом. Она помогла мне раздеться и дойти до душа, села вместе со мной на мокрый кафель, не отпуская. Обняла. Крепко. И только тогда я смогла заплакать по-настоящему — без звука, только телом, только сердцем. — Это пройдет. Слышишь? — убеждала она меня тихим голосом. — Ты справишься. Ты сильная. Чёрт возьми, ты сильнее, чем думаешь. И если тебе сейчас кажется, что нет — я буду рядом, пока ты не вспомнишь это снова. Я не отвечала. Просто слушала и кивала, хотя собственная уверенность рассыпалась пеплом. Затем я уткнулась лицом в ее плечо и закрыла глаза. На этот раз я не видела образ Шляпника, настолько спокойно и защищённо я себя чувствовала рядом с этой девушкой. Она передвинулась, потянулась к губке, намочила ее и неторопливо провела ею по моим рукам и ногам, по бедру, потом — по шее, будто стирала следы чужих руки, вонзившиеся в мою кожу, навсегда запачкавшие меня. Струйки прохладной воды приятно растекались по моему телу. Почувствовать что-то с температурой ниже собственной казалось настоящим облегчением. Впервые за весь день я не чувствовала отвращения к себе, ощущая, что разрозненные части моего сознания стали медленно воссоединяться. Прохладная вода стекала по моим плечам, но казалось, что смыть с себя сегодняшний день невозможно. — Ты… — всхлипнув, я замолчала, блуждая взглядом по ее доброму лицу. Мои глаза были мокрыми от слёз и воды, и я не знала, где заканчивается одно и начинается другое. — Ты… ты так… заботишься обо мне… как никто раньше… — Потому что я твоя подруга, — мягко ответила девушка, нежно коснувшись своими губами моих. Я почувствовала некое тепло и трепет от этого действия. Просто прикосновение — живое, настоящее, единственное, что не вызывало отвращения. Я ответила на ее поцелуй. Не от страсти, а от отчаянного желания вычеркнуть всё, что касалось того, что сделал со мной Шляпник. Хоть на секунду. Хоть в одном поцелуе с кем-то, кто был так добр ко мне.

***

После душа меня охватила дикая слабость. На миг показалось, будто полегчало, но это было ложное облегчение — как теплота после укуса, когда яд уже работает. Куина бережно, обтерла меня полотенцем, не забывая и о себе, но вся её забота была сосредоточена на мне — я чувствовала это по тому, как её пальцы задерживались на моих запястьях чуть дольше, чем нужно. Затем она уложила меня на кровать и укрыла одеялом. В тот же миг, как только моё измученное тело коснулось матраса, над головой разлился нестерпимо яркий, слепящий свет. Казалось, он пронизывал меня насквозь, будто не я смотрела на него, а он смотрел на меня. Он был обволакивающим, бесконечным, тёплым, как воспоминание, которого никогда не было. Как взгляд кого-то, кто знает тебя еще до рождения. Он накрыл меня, растворяя границы между мной и чем-то несказанным, безмолвно величественным. Это было красиво — по-жуткому красиво. Необъятная тишина света. Мне чудилось, я лежу под куполом огромной живой звезды, и её свет — это не просто энергия, а чувство. Спокойствие. Бесплотная любовь, о которой не говорят вслух. Она была вечной — не громкой, не требовательной, не той, что нуждается в ответе. Захотелось раствориться в этом сиянии. Просто исчезнуть. Стать частью этой бескрайности, забыть, кто я, забыть, что было… Может, это и был конец? Или начало чего-то иного? Я вдруг поняла, что именно так, наверное, выглядит смерть, если в ней нет страха. Не пустота, не тьма — а свет. Пронзительный, беспристрастный, принимающий. Как будто он говорит: «Ты можешь остаться. Всё, что было — отпусти». — Сиана! Очнись же! Я не сразу поняла, что зовут меня. Голос Куины раздался где-то сбоку. Голос не умолял — он приказывал вернуться. — Ну же! Горячая ладонь вспыхнула на моей щеке. Боль отрезвила, отрубив обморочную пелену. Я вздрогнула. Это было как вдох после долгого удушья. Разлепив веки, сфокусировала взгляд на Куине, обеспокоенно трясущей меня за плечо. Её лицо выражало отчаянное переживание за меня: губы шептали, уговаривали, упрекали, умоляли. А в глазах — глубочайший страх, такой, каким он бывает только за другого, не за себя. — Наконец-то! — облегчённо воскликнула девушка. — Сесть сможешь? — Попробую… — выдохнула я, безуспешно силясь пошевелить онемевшей рукой. В руках Куина держала стакан с водой. — Выпей, — командным тоном произнесла она, поднеся чашку к моим губам. Я машинально сделал глоток. — Спасибо… — Скоро полегчает, — сказала Куина, и я захотела поверить. Хоть на пару секунд. хоть из уважения к ее усилиям. — Просто помни, что Бог даёт нам только те испытания, которые мы можем преодолеть. — Я… надеюсь, — сделала я паузу, вынужденную и болезненную, ведь каждое слово выматывало меня. Я почувствовала, как она прижал ладонь к моей щеке, нежно гладя кожу. — Куина… Это Шляпник… Он…меня… — снова хотелось рыдать, вот только слёз уже не было. Куина побледнела. — Сука… — выдохнула она. — Этот ублюдок…гнида… — Мне надо… — прошептала я и попыталась подняться. Всё тело сжалось, готовое сорваться с места, бежать, мстить. — Т-ссс… Что бы ты сейчас там себе ни надумала, тебе надо не это, тебе сначала нужно прийти в себя. Поспи, пожалуйста, ты мне потом всё расскажешь, но сейчас тебе надо поспать… Я кивнула. Без звука. Не от согласия, а от капитуляции. Голова снова опустилась на подушку. — И еще кое-что… передай, пожалуйста, Чишии, что карты в шкафу в коридоре, там сейф с паролем. Только… не говори ему…всего остального… — прошептала я почти беззвучно. Куина не стала спорить. Она только кивнула. Потом я всё-таки попросила Куину уйти. Не потому что не хотела рядом. А потому что знала: она и так сделала больше, чем должна. И мне было неудобно чтобы она весь оставшийся день просидела со мной. — Все в порядке. Тебе не нужно беспокоиться еще и обо мне, — заверила я подругу, слабо пожав плечами. — Постарайся думать о том, чтобы не сойти с ума самой в этой гниющей утопии. Я справлюсь с этим. Правда, — я попыталась ободряюще улыбнуться, хоть и знала, что вышло крайне неубедительно, лицо будто забыло, как это делается. — Ты уверена, что тебе больше не нужна помощь? — спросила Куина, придвигаясь ближе и обнимая меня. Было видно — она не хотела оставлять меня тут в одиночестве, так ещё и в таком состоянии. Но Хикари не противилась моему решению — лишь с сожалением и безмолвной поддержкой смотрела в мои глаза. В её взгляде было то самое молчаливое: «Я рядом. Даже если ухожу». Я кивнула. Если бы она осталась ещё на минуту — я бы не отпустила. Я все еще чувствовала себя до ужаса обессиленной. Мне казалось, что у меня поднимается температура из-за ощущения жара вместе с неприятным ознобом. И всё, чего мне на данный момент хотелось — исчезнуть в подушках, в темноте, в бессознательности. Просто чтобы ничего не было. Ни боли, ни воспоминаний. Ни разговоров. Я прикрыла глаза уже готовая провалиться в пустоту. Однако, стоило Куине выйти, как дверь отскочила от стены с глухим звуком, и в комнату вошел Нираги.

***

— Блять… — выдохнул он, утирая со лба воображаемую каплю раздражения. — Агуни опять меня запряг нянчиться с кучкой никчёмных дегенератов, которые не в состоянии отличить карту от собственной задницы… — Атмосфера у тебя здесь, конечно, впечатляющая… — Нираги с недоумением оглядел номер. — Всё наглухо зашторено… Не понял, ты вообще чем тут занимаешься? — Сугуру… Теперь мне надо было держаться изо всех сил. Пришлось напрячь все свои внутренние силы, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул и не выдал моих настоящих чувств. Никаких дрожащих губ, ни единой слезинки, ничего что могло бы подтолкнуть Нираги к правде, — правде, которую и сама-то не осмеливалась формулировать. Как будто если не шевельнусь, всё останется в равновесии. И он не догадается. Не увидит. Не почувствует отчаяния, вьющегося по комнате, как едкий дым. Не дожидаясь моего ответа, Нираги двинулся к окну, одним движением отодвигая плотные шторы. — Вот так лучше, правда? Закатные лучи мгновенно ворвались в комнату, резанув по сетчатке ярким болезненным светом, будто специально дожидались этого момента и сейчас мстили за то, что их держали взаперти. Я, не выдержав этой атаки судорожно моргнула и непроизвольно поморщилась. Солнце будто смеялось надо мной сквозь стекло, показывая всё, что я пыталась спрятать во тьме. — Да, что черт возьми с тобой происходит? — хмыкнул он, кидая взгляд на меня удивленный взгляд, в котором уже маячило раздражение. — Лежишь тут… Ещё утром же всё было нормально. — Просто нездоровится немного… Похоже простудилась…после ночного купания… Сама виновата… наверное. Горло болит, голова трещит, вся какая-то разбитая… — вымученно произнесла чувствуя, как ложь предательски дрожит в каждом слоге. Голос звучал так, будто я читала текст с плохо распечатанного сценария. От этого осознания становилось ещё хуже, ещё неловче. И в то же время понимала, что правды я ему сейчас сказать не могу. — Ну-ка… — Нираги приблизился, присел, поставив локоть на колено и не отрывая цепкого взгляда, приподнял мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза, которые сейчас сузились и блестели подозрением. — Ты что плакала? — Нет… Говорю же простудилась. Нираги недоверчиво хмыкнул. Его глаза, холодные и внимательные, как у зверя, в котором угадывается что-то уязвлённо-недоверчивое, будто он заранее ожидает предательства от всех и каждого, казалось, видят всю мою слабость и отчаянность, которую я так пытаюсь скрыть. — Простудилась, говоришь…? Неожиданно… Думал, ты не подвержена таким банальным вещам, как простуда. Он не убрал руку, только чуть склонил голову набок. — А простуда у тебя… интересная. Влажная под глазами. И дрожащая в словах. Я внутренне вздрогнула, уловив мрачные нотки в его интонации, но заставила себя выглядеть спокойно, не позволяя даже тени тревоги появиться на лице. — Вот что, детка, — недовольно покачал головой Сугуру. — Я начинаю подозревать, что ты просто не рада меня видеть. Или я чего-то не знаю, а? Слова Нираги были полны вызова. — Просто неважно себя чувствую, — прошептала я, стараясь придать своему голосу уверенность, которой на самом деле и близко не ощущала. Я отвернулась от его пристального взгляда и уставилась в стену. Держать все произошедшее в себе было тяжко. — Значит, заболела, да? — повторил он с недоброй усмешкой в тоне, поддаваясь ближе ко мне. — Тогда скажи мне одну вещь, раз уж у нас такой медицинский случай: а это откуда? Я уловила, как его взгляд цепляется за мою шею, прищуренные глаза замирают. Было совершенно ясно — он что-то заметил. Слишком наблюдательный и внимательный к деталям. Я отпрянула, но поздно: пальцы Нираги уже откинули прядь волос. — Что там? — спросила я, делая голос рассеянным, как будто действительно не понимала, о чём речь. — Это как раз тебе лучше знать, детка, — саркастически процедил Нираги, растягивая слова с ядовитой издёвкой. И сделав свой голос приторным, с театральной любезностью добавил: — Но раз уж ты играешь в непонимание, позволь я разъясню доступно: на твоей шее красуется пятно, которого, заметь, утром не было. А сейчас есть. — Я… я… не знаю… Понимая, насколько важна сейчас выдержка, я старательно сглаживала дыхание, чтобы случайно не выдать себя. — Ты не знаешь, да?! — резко оборвал Нираги, уже еле сдерживаясь, чтобы не психануть. Теперь в его голосе звучала не просто злость — что-то куда хуже. Оскорблённое самолюбие, подозрение, растущая внутри ярость. — На, посмотри повнимательнее! — он схватил со стола небольшое косметическое зеркало и с демонстративной резкостью сунул его мне в руки, будто хотел, чтобы я увидела в отражении саму себя. Такую, какой я быть не должна. — Смотри. И скажи мне, что ты правда не в курсе, откуда это! Скажи, что оно само появилось или может, это след от медузы? Очень странно…что ты ничего об этом не знаешь! — Странно… — эхом согласилась я, и судорожно сглотнув набралась смелости взглянуть в зеркало. Отражение было неутешительным: серая кожа, слипшиеся волосы, тёмные круги под красными, опухшими от слёз, глазами, бледные губы. Но все это меркло перед большим болезненно алеющем пятном на шее — отпечатком чужой страсти — следом, оставленным Шляпником. — Ну и? — выдохнул Нираги, требовательно уставившись на меня. — Или мне объяснять тебе, на что это похоже? — Нираги, это ты… Вчера вечером это сделал ты и теперь не помнишь этого? — выпалила я в отчаянии, надеясь на очередной спасительный обман. Нираги нахмурился. — Раз так… я... Да, возможно. А ты сама его не заметила? Встала, оделась, посмотрела в зеркало… и вот это, — он ткнул пальцем, — вот это просто ускользнуло от твоего внимания?! Я прекрасно помню каждую чертову секунду, помню как ты засыпала у меня на груди. И на твоей шее не было ничего. Если ты думаешь, что я идиот, который ничего не замечает — ты сильно ошиблась, детка. — Сугуру, прекрати! Ты просто был сонный и не заметил. Мы оба были невыспавшиеся. Когда ты ушел на собрание, я быстро оделась, даже не глядя в зеркало, позавтракала внизу, уже там почувствовала себя плохо и сразу вернулась. Так и лежу здесь всё это время не вставая … Куина заходила и… — я старалась убедить Нираги, но ни одно слово не хотело звучать так, чтобы он поверил. — Всё! — рявкнул Нираги, обрывая мой сбивчивый поток слов. — Ты меня за дурака держишь? Я не намерен выслушивать этот бред! Он замолчал. В этой паузе было слишком много. И раздражение. И боль. И злость, которую он не умел выражать иначе, кроме как обвинением. — Сугуру, хватит… пожалуйста… Я чувствовала как сжимается горло от невысказанной боли и разочарования, которые я испытывала из-за его бесчувственности и способности превращать всё в бессмысленную ссору и недоверие. Всё, что было внутри — смешалось: страх, вина, злость, жалость. К себе, к нему… — Нет! Еще не хватит! Я тебя однажды уже предупреждал, детка… И ты прекрасно знаешь, что будет, если я обнаружу, что ты мне врешь… Поэтому советую хорошенько подумать, как убедить меня, в обратном. Я сжала губы, силясь сдержать рвущиеся наружу слезы обиды. Понятия не имела, что ответить. Потому что каждое слово в ответ звучало бы так, будто я пытаюсь выкопать себе яму глубже. Лишь немой машинальный кивок — покорная попытка принять его жёсткие, безапелляционные слова. Я просто молчала. Пыталась дышать. Пыталась собраться Но изнутри всё сыпалось. Держать всё в себе становилось всё мучительнее. Конечно, Нираги и не догадывался, как тяжело мне слышать эти обидные обвинения, когда я больше всего на свете хотела бы просто довериться и от этого было ещё больнее. Осталось лишь тихо выдохнуть всё, что застыло в груди и держать удар, потом будет время выплакать всю боль, спрятавшись от чужих глаз, а снова собирать себя по кусочкам, чтобы ни одна живая душа не догадалась о моём внутреннем состоянии. Когда-то давно я уже решила, что позволю себе быть слабой только перед теми немногими, кого могла назвать близкими людьми. И сейчас этим человеком оставалась только Куина. Высказавшись, Нираги поднялся, с шумом что-то пнув по пути, направился к двери. Уже на пороге он оглянулся и злобно бросил через плечо: — Имей ввиду, я вообще-то не из тех кто умеет прощать. Особенно ложь. Он ушёл, как пришёл — быстро, резко, с отголоском злости в каждом шаге. Мне хотелось закричать, остановить его, выплеснуть свое отчаяние, что терзало душу, сказать как глубоко он ошибается, объяснить, что он слепнет от собственных подозрений, сорвать с шеи проклятый след и швырнуть ему под ноги свою боль, но на сегодня мои силы были исчерпаны до последней капли, а слова застыли на губах тяжёлым комом невысказанной правды. Стоило только двери закрыться вслед за Нираги, волна озноба ударила меня с новой силой, а запоздалые слёзы хлынули из глаз нескончаемым потоком.

***

Я накрылась с головой, словно надеясь, что плотная ткань одеяла сможет защитить меня не только от внутреннего холода, но и от собственных мыслей. Пробовала устроиться удобнее, обернулась плотнее, прижимая одеяло к себе так, будто оно могло заменить мне уверенность и покой, которых мне сейчас так не хватало. Я знала этот предательский холод — он не из тех, что лечится горячим чаем и носками, он был не снаружи, он полз изнутри, пробирался по позвоночнику, стягивал плечи, растекался по венам, застревая где-то в груди и ладонях, и становился гуще, стоило мне хотя бы на миг дрогнуть. Я знала это состояние. Когда разум отказывался принимать происходящее, а чувства пытаются спастись бегством, но не находят выхода. И единственным лекарством от этого — просто забыть обо всём, хотя бы на короткое время, позволить телу и разуму утонуть в забвении сна. Я лежала, уткнувшись лбом в смятую подушку, и пыталась убедить себя, что сердце стучит одинаково — вне зависимости от того, что произошло несколько часов назад. Будто не случилось ничего необратимого. Сердце — просто мышца. Оно не обязано понимать, что случилось. Оно должно просто стучать. Так, как вчера. Так, как всегда. Но сердце жило своей жизнью. Оно знало. Оно всё чувствовало. Оно всё помнило. И, как я ни убеждала себя, будто всё можно стереть, забыть, пережить — оно не верило. Усилием воли я приказывала себе не думать ни о чем до наступления утра, если оно вообще наступит, и разобраться во всем безумии с приходом ясности ума после сна. «Не думать. Не вспоминать. Не чувствовать» — приказывала я себе, пытаясь глубоко дышать, абстрагироваться, раствориться в темноте комнаты, где за тонкими стенами слышались звуки утопического веселья. Но стоило закрыть глаза, как мысли о том, что сделал Шляпник, о Нираги и наших отношениях, зацикленным роликом ломились в мозг, не давая мне уснуть. Мозг упрямо возвращался к деталям, выискивал, мучил. Я пыталась не думать, но едва веки опускались как перед внутренним взором вновь и вновь беспощадно вспыхивали навязчивые образы: лицо Шляпника, искажённое манией величия; его голос, исковерканный безумием и какой-то болезненной игрой. Затем лицо Нираги… его взгляд, прежде ясный, теперь был замутнён и, насторожен, почти чужд. Мы только начали по-настоящему сближаться, только-только позволили себе открыться в своих чувствах, что ещё сегодня утром казались новым началом — и теперь всё это превращалось лишь в хрупкий отблеск, мерцающий на грани между «сейчас» и «никогда больше». Всё это сплеталось в мучительную вязь, от которой невозможно было отвлечься. Я едва сомкнула глаза, пытаясь зацепиться за сон, но лишь ненадолго проваливаясь в какую-то вязкую дремоту, которая не приносила ни облегчения, ни отдыха. Бессонница сводила с ума: казалось, я застряла где-то между реальностью и кошмаром всю ночь путаясь в одеяле. И всё же, среди этого хаоса, где эмоции теряли форму, где разум размывался, где всё внутри стремилось распасться на осколки была одна мысль, что по-настоящему держала меня на поверхности. Не как цель. Не как план. Просто как необходимость — как природный инстинкт, как рефлекс, как точка, в которую сходились все остальные линии. Мысль эта не позволяла мне сломаться, утонуть в страхе и отчаянии, намертво осев в глубине сознания: едва только забрезжит первый, хрупкий свет, я поднимусь — и сделаю всё, чтобы Шляпник больше никогда не открыл глаза снова. Пока же ночь слушала моё неровное дыхание, а сердце — вопреки приказам — отбивало не счёт, а клятву:

Я убью Шляпника.

А потом, может быть, наконец высплюсь.

***