Да начнётся игра!

***

Десятка червей… Я вспомнила, как Мира упоминала, что именно эта карта из всех числовых еще ни разу не появлялась ни в одной из сыгранных игр. Тогда это показалось странной деталью, почти не заслуживающей внимания. И вот теперь Пляж, где правили праздность, алкоголь и беспорядочный секс, внезапно превратился в арену именно для этой игры. Впервые за все время игровой масштаб достиг таких размеров. Не замкнутое пространство, не десяток загнанных в угол участников — а открытая территория, сотни людей, спешащих либо к спасению, либо к концу, сотни жизней, вплетённых в одну схему. Сердце сжалось от осознания того, что значит это число. Массовая игра. Массовая казнь. Но Мира намекала на что-то ещё… Кажется, на то, что подобная игра не может начаться просто так — её должно что-то спровоцировать. Что-то значительное. Событие, которое сдвинет механизм. И это что-то… Чёрт… Смерть Шляпника — это то, что послужило триггером. — Так вот в чём заключался план Миры, — прошептала я себе, осмысляя произошедшее и голос Миры, с каким она объясняла мне шепотом то удивительное очарование от убийства. Ход был не просто дерзким. Он был просчитан. Холодно и точно. Всё это время Мира не просто наблюдала — она ждала момента, подталкивала меня к нему. Но если она способна провернуть такое, то тогда кем вообще является сама Мира? И в чем заключается ее роль во всём этом? Простой игрок? Посредник? Мастер? Человек, который здесь с самого начала? Или тот, кто стоит ещё на шаг выше? — Сиана, ты меня вообще слышишь? — обеспокоенный голос Куины пробился сквозь гул моих мыслей. Я моргнула, с усилием возвращаясь в реальность. — Извини… Ещё не могу прийти в себя. Повтори, пожалуйста. Что ты сказала? Куина посмотрела на меня пристально, с тем выражением тревоги, которое она старалась скрывать, но сейчас уже не могла. — Я говорю, что ты единственная из нас, кто может пройти эту игру, понимаешь? Ты судмедэксперт. Ты умеешь видеть то, что другие упускают. Ты лучше остальных понимаешь, как работают тела. И как они прекращают работать. Сейчас это важно, как никогда. Нужно только успеть, пока Нираги не переубивал всех до единого. — Нираги…переубивает всех? — машинально повторила я, все ещё не до конца осознавая сказанное. Но чем ближе мы подходили к центральному корпусу, тем отчетливее становились слышны ритмичные отрывистые щелчки его винтовки. — Он стреляет во всех подряд, без разбора, — отрывисто проговорил Татта, не сбавляя шага. Его голос был полон едва сдерживаемого отвращения. — Похоже, он окончательно с ума сошел. Устроил кровавую бойню. Мы бежали вниз по коридорам, и каждый шаг отзывался болью в истощённом теле, которое отказывалось работать в полную силу. Но страх подстёгивал. — Держись за перила, — Куина осторожно развернула меня к лестнице, будто чувствуя, что я вот-вот оступлюсь. — Не вздумай сейчас вырубиться. Ещё один пролёт, последний поворот — пока, наконец, мы не добрались до жилой части комплекса. Здесь я остановилась, непроизвольно замерев. Перед нами открылась картина, которая превосходила всё, что я могла себе представить. И только теперь я осознала весь масштаб происходящего безумия. Гигантский костёр полыхал во внутреннем дворе Утопии. Беспорядочное пламя жадно пожирало всё, что в него бросали. В огне корчились тела тех, кто еще некоторое время назад пытался обмануть свою судьбу в мнимом веселье. Некоторые уже почти превратились в чёрные, обуглившиеся силуэты, другие ещё можно узнать по одежде, по позе. Рука, торчащая из кучи, кажется живой — пальцы застыли, словно пытаясь ухватиться за воздух, в котором витал резкий, мучительный запах обугленной плоти, перемешанный с гарью, порохом и чем-то кислым, спёртым и одновременно болезненно-сладким. Дышать было трудно. Каждый вдох царапал горло, оставлял горечь на языке. Чёрный дым тяжёлыми клубами вздымался вверх, застилая небо. — Каковы правила у этой игры? — спросила я, задыхаясь, хватая ртом воздух в попытке отдышаться. — Мне нужно понимать, с чем мы имеем дело. Горло саднило. Лёгкие горели — после долгого времени с заклеенным ртом кислородное голодание давало о себе знать, каждый вдох давался с трудом, а быстрое движение превращалось в пытку. — Мы толком не знаем, — Татта бросает на меня быстрый взгляд. На лбу у него выступил пот, волосы прилипли к коже. — Нужно найти «ведьму», — хрипло выдохнула Куина. — Это кто-то среди нас. И её нужно найти и… сжечь. На том самом костре. Я молча кивнула. Слово «ведьма» слишком точно подходит Мире, чтобы казаться просто прозвищем. Мы завернули за угол и прижались к стене у входа в центральный зал, где безумие достигало своего апогея. За этими дверями творилось нечто, что уже нельзя было назвать просто паникой — то, что открылось нашему взору, не поддавалось разумному объяснению. Я смотрела вокруг, не в силах поверить, что всё это реально. Здесь больше не было ни единого островка покоя, ни безопасного уголка. Всё пространство превратилось в арену безумия и страха. Выстрелы раздавались почти непрерывно. Крики рвались на обрывки — боль, ярость, мольбы. Люди… Нет, уже не люди. Масса. Толпа, потерявшая форму, разум и цель.Те, кто пока еще был жив метались в разные стороны, словно муравьи в разорённом муравейнике, их крики сливались в одно сплошное стенание отчаяния и страха. Каждый пытался спастись, не разбирая дороги и не различая лиц. Они сталкивались, бросались друг на друга, сбивали с ног, падали; кто-то вопил от боли, кто-то рыдал, кто-то уже не мог подняться, просто лежал, глядя в потолок остекленевшим взором. Кровь пятнами расползалась по полу — темная, липкая, с металлическим блеском в свете пожара. Отчаянные вопли, стоны, шлепки падающих тел, заглушаемые треском выстрелов — всё смешалось в хаотичный фон, от которого хотелось зажать уши. Страх витал в пространстве почти осязаемо — тяжёлый, вязкий. Липкой субстанцией он висел в воздухе, давил на кожу, пробирался под рёбра. Я чувствовала, как он медленно обволакивает меня, давит на грудь, грозит затянуть в эту пучину коллективной паники, сделать частью этого хаоса, растворить мою волю в общем безумии. Мне хотелось закричать, но голос застрял где-то внутри, между сердцем и горлом. Взгляд блуждающий по этому кошмарному зрелищу, случайно пересёкся со взглядом человека, чья абсолютная невозмутимость резко выделялась на фоне всеобщего хаоса. Ни намёка на тревогу, ни следа страха или даже интереса. Он стоял в глубине под навесом балкона, скрытый полутенью, словно намеренно отстранённый. Его глаза с ленивым интересом, скользили по происходящему, словно он наблюдал за предсказуемым экспериментом, исход которого был известен заранее. Вокруг царил настоящий ад, а он даже бровью не повёл. Ни малейшего сочувствия. Ни колебания. Ни капли человечности. Чишия. При виде этого бесстрастного лица ярость поднялась во мне с удушающей силой. Я захотела расколоть этот лёд спокойствия, закричать, уцепиться за его вину, ткнуть в неё пальцем, сказать всем, что это всё результат его манипуляций. Но слова не звучат. Горло сжимает. Потому что, как бы мне ни хотелось сбросить всё на него, моя вина ничуть не меньше. Я сама позволила втянуть себя в его игру, игнорируя все предостережения Нираги, даже если он говорил их в свойственной ему жёсткой манере. Поверила Чишии. Поддалась его тонко рассчитанным, искусным провокациям, прикрытыми логикой и обаянием. Помогла ему, забыв от том, что мы находимся в мире, где каждое решение оплачивается чьей-то кровью и любое предложение — ход в чьей-то партии; что правила никогда не нейтральны, они чьи-то. Всегда. Меня грызло не только чувство вины, но и осознание собственной наивности, от того, что доверилась чужому уму. Я упрекала себя за слепую веру, за желание найти хоть кого-то, кому можно довериться. Я быстро отвернулась, словно сбрасывая с себя это оцепенение и глубоко вдохнула. А когда через мгновение вновь подняла взгляд к балкону — он был пуст. Чишия исчез.

***

Голос Куины пробивался сквозь нарастающий гул всеобщего безумия, словно звуки, доносящиеся из-под толщи ледяной воды — приглушенные, искаженные, почти неразличимые. Она продолжала что-то говорить о необходимости найти некую «ведьму» — убийцу Момоко. Той самой девушки, которая лежала мертвая посреди центрального зала отеля, и предать ее в жертву судному пламени. Сама средневековая концепция «судного огня», звучащая во дворе современного фешенебельного отеля выглядела гротескной насмешкой, зловещим бредом, порождением чьего-то глубоко больного воображения. Однако, единственная нить, связывающая нас с разгадкой — окровавленный нож, оставалась пугающе материальна. Вопреки всему, возникло инфантильное, но отчаянное желание крепко зажмуриться до цветных пятен, до резкой боли в веках и трижды беззвучно произнести, что это всё лишь дурной сон, не более чем зыбкий морок, который рассеется, стоит только открыть глаза. Но резкий свист пули, прошедшей в опасной близости от моего виска и едкий запах жженого пороха мгновенно вырвали меня из спасительного оцепенения, бросив обратно в эпицентр разрастающегося кошмара. В висках стучала кровь, мысли путались, сбиваясь в ком. Всё происходящее могло казаться сном, самым страшным из всех возможных, но это была явь. Я подняла взгляд и увидела Нираги. Он возвышался над хаосом, над мечущимися фигурами, словно создатель собственного ада. Его лицо искажала гримаса, которую можно было бы принять за улыбку, если бы не сквозящее в ней дикое исступление — это был оскал зверя, загнанного в самый тёмный угол собственной души. В его глазах не просто полыхал болезненный азарт хищника, не жажда превосходства — там зияла бездонная пропасть человека, окончательно сбросившего с себя оковы человечности. Нираги всегда убивал, но прежде за этим стояла логика — столь извращённая, насколько может быть у человека, которому приходилось любой ценой повиноваться жестоким законам выживания. Теперь же в каждом его движении сквозило пугающее упоение разрушением, какое-то дикое, сладострастное удовольствие от процесса уничтожения. И всё же за этим внешним торжеством жестокости и ярости, я отчетливо видела не силу, а глубокий, неисцелимый надлом. Я смотрела как он методично расстреливает всех подряд, с тем же хладнокровием, с какой создавал свои ужасные, жестокие виртуальные миры в прошлой жизни, где каждая жертва была лишь алгоритмом, а не живой плотью. Только здесь не было кнопки «выход», не было возможности снять VR-шлем и вернуться в привычную реальность. Здесь царила лишь его ослепляющая, выжженная дотла ненависть, не оставляющая места ничему живому. — Как же так… Нираги… зачем? — сдавленно прошептала я, чувствуя, как зрение застилает мутная пелена подступающих слез, искажая и без того кошмарную картину. — Зачем ты превращаешь это место в бойню? Они же ни в чем не виноваты, мы все здесь лишь заложники нечеловеческих обстоятельств… остановись, прошу тебя… В груди болезненным комом сплелись противоречия — отрезвляющая горечь смешивалась с отчаянным, почти инстинктивным порывом. Мне хотелось броситься к нему, перехватить его затуманенный взгляд, перекричать грохот выстрелов, пробиться сквозь пелену этого безумия, заставить его увидеть меня, услышать. Мне казалось, если я успею выкрикнуть ту истину, которую я так неуклюже скрывала, оберегая нас обоих — то именно она станет спасительным противоядием от этого всепоглощающего безумия. Но холодный безжалостный голос разума шептал, что я опоздала — его разрушительная ярость уже обрела инерцию и отменить её последствия не в моих силах. Меня разъедало невыносимое чувство вины. Я не смогла уберечь Нираги от окончательного падения в эту бездну мизантропии, не нашла нужных слов, которые могли бы развеять морок его подозрений. Потому что я сама поддалась искушению проклятого призрака прошлого, позволив ему воскреснуть, и теперь, по цепочке неверных решений и скрытых истин, пытаясь разобраться в собственных тенях, не заметила, как упустила момент, когда разрушила его хрупкое доверие. Люди проносились мимо, рисуя между мной и Нираги непреодолимую преграду. Плечи, лица, руки — чьи-то крики, чьи-то молитвы, чьё-то бессмысленное «нет». Я смотрела на него сквозь мечущуюся толпу, а он и вовсе не видел меня. Его взгляд скользил сквозь толпу, не цепляясь за лица, взор его был обращён вовнутрь, в тот кромешный ад, который я помогла разжечь. Для него мы все превратились лишь в безликие пиксели, подлежащие удалению. Я издалека видела его пылающие чёрные зрачки и понимала — что это был не огонь жизни, не слащавая радость, не триумф победителя, а самая настоящая обреченность. Черная, абсолютная обреченность человека, который решил сгореть сам, лишь бы превратить в пепел все вокруг. В эту секунду мне показалось, что это конец всего — не игры даже, а самого представления о том, что здесь ещё можно быть людьми. Тело инстинктивно подалось вперед, к нему — к тому, кто ослеплённый вновь возрожденной ненавистью, теперь мстил целому миру, видя в каждом лице моё мнимое предательство. Но в этот момент я вздрогнула, почувствовав, как пальцы Куины с силой, почти до боли, сомкнулись на моем локте, удерживая на месте. — Стой. Не смей, — твердо проговорила она. — Это бесполезно. Сейчас ты для него лишь еще одна мишень. Эмоции бессмысленны, пока говорит оружие. Я судорожно кивнула, глотая воздух. Она права. Эмоции сейчас — непозволительная роскошь. Чтобы остановить этот кошмар, нужно следовать правилам игры, какой бы абсурдной она ни была. Разум, отчаянно цепляясь за логику, выдавая единственный возможный план: сначала необходимо добраться до ножа и провести экспертизу, результаты которой, возможно, дадут подсказку к прохождению этой чудовищной игры. — Я выбегу и возьму нож, — Татта, до этого хранивший молчание, выступил вперед. Его голос дрогнул, но в глазах читалась решимость человека, который устал бояться. — Не вам же рисковать, лезть под пули. — Черт… Татта, нет… это самоубийство, — умоляюще начала я, пытаясь возразить, но мои слова оборвал короткий стон. Женщина, пробегавшая рядом, внезапно рухнула на пол, прямо у моих ног. Кровавое пятно стремительно начало расплываться по ее телу, а ее стеклянный, ничего не видящий взгляд на миг встретился с моим. Пришло четкое осознание: безопасности больше нет нигде. Мир окончательно свои потерял краски, сузившись до необходимости действовать, а значит — риск был теперь нашим общим и неизбежным уделом. Выбора не оставалось. — Хорошо. Иди. Но будь предельно осторожен. — быстро кивнула я, кусая губы. — Только нож нужно… Я не успела договорить, как Татта быстрым, нервным движением оторвал лоскут ткани от своей рубашки и, перехватив мой удивленный взгляд, на мгновение нервно усмехнулся. — В юности перечитал гору детективных романов… Похоже, всё-таки пригодилось. Ладно, пожелайте мне не споткнуться. Мы с Куиной обменялись тревожным взглядом. В ее глазах читалась смесь глубокого уважения и едва скрываемого, мучительного страха за него. — Просто вернись живым, Татта. Это не просьба, это приказ, — негромко, но веско произнесла Куина. Я лишь крепче сжала кулаки, чувствуя, как ногти до боли впиваются в ладони. — Мы следим за тобой. Давай! Татта осторожно выглянул из-за массивной мраморной колонны. Выждав момент, когда беспорядочная очередь винтовки Нираги ушла в противоположную сторону, он сорвался с места. Пригибаясь, парень двигался рваными зигзагами, словно тень лавируя между охваченными паникой людьми. Мы с Куиной, затаив дыхание, наблюдали, как он припал к полу рядом с неподвижным телом Момоко. Его действия были на удивление четкими, лишенными лишних движений: аккуратно обмотав рукоять ножа тканью, он подхватил улику, стараясь не смазать возможные отпечатки, и, прижав добычу к груди, бросился обратно. Каждая секунда тянулась нестерпимо долго. Пуля ударила в пол совсем рядом с его пяткой, выбив каменную крошку, но Татта даже не вздрогул, продолжая бежать. Когда он, запыхавшийся и бледный, тяжело дыша, с расширенными от страха глазами, нырнул обратно в наше укрытие, мы обе едва не вскрикнули от неподдельного облегчения. — Вот… — он протянул мне сверток. — Надеюсь, это поможет нам наконец покончить с этим кошмаром. — Ты настоящий герой, Татта, — искренне шепнула я, принимая улику. Куина ободряюще хлопнула его по плечу, хотя ее рука заметно дрожала, выдавая пережитое напряжение. Но времени на сантименты не оставалось. Воздух в холле становился горячим от пожара, криков и едких пороховых газов, которые жгли легкие. — Уходим. Быстрее! — скомандовала Куина. Медлить было нельзя. Сбившись втроем, мы ринулись прочь из эпицентра бойни. Петляя по знакомым, но теперь неузнаваемым коридорам, минуя зоны, где еще недавно царило искусственное веселье, вжимаясь в стены, чтобы не быть сбитыми обезумевшей толпой, переступая через неподвижные тела тех, кому повезло меньше, я старалась не смотреть на лица, боясь увидеть знакомые черты. Пол под ногами то и дело становился липким, и я старалась не думать, от чего именно. Стиснув зубы, мы бежали в сторону моей лаборатории — туда, где холодная наука должна была дать нам ответ на вопрос, как остановить этот кровавый карнавал.

***

Мы продолжали двигаться вдоль стен, когда за поворотом наткнулись на сцену, от которой сердце сжалось болезненным комком. Между массивной керамической кадкой с пыльной монстерой и стеной, словно загнанный зверек, съежилась девушка. Ее лицо было залито слезами, тушь размазалась черными дорожками по щекам, а губы беззвучно шевелились — то ли в молитве, то ли она пыталась убедить саму себя, что это всего лишь сон. Руки она прижимала к груди так крепко, будто пыталась защитить последнее, что у нее осталось — собственное бьющееся сердце. В метре от нее застыл боевик. Совсем юный, почти мальчишка, в плохо сидящей военной форме. Слишком молодой для всего этого ада. Я видела его раньше — он присоединился к Агуни буквально несколько дней назад, когда еще верил, что оружие в руках сделает его сильнее. Теперь этот пистолет, зажатый в дрожащих пальцах, казалось, весил тонну. Ствол то опускался, то снова поднимался, описывая неровную траекторию, словно сама рука отказывалась слушаться приказа. Кадык парня нервно ходил вверх-вниз, а на висках блестели капли пота, стекавшие по побледневшему лицу. Его глаза… В них читалось всё: ужас перед тем, что он должен сделать, отчаяние перед выбором, которого на самом деле не существовало, и безмолвная мольба — пусть кто-нибудь остановит это, пусть кто-нибудь освободит его от этого бремени. Дыхание было тяжёлым, поверхностным, рот приоткрыт — как у человека, который одновременно хочет сказать «нет» и обязан произнести «да». Он не хотел убивать, но приказ Агуни — истребить всех, чтобы выявить ведьму, — звучал в его ушах неумолимым приговором. Чужая воля, поставленная выше собственной. Агуни решил вычислить ведьму простым способом: убить всех, пока не останется правильная причина. В этой логике не было места сомнениям — но именно сомнения сейчас жили в этом парне, делая его опаснее и жалче одновременно. Он колебался, балансируя на тонкой грани, отделяющей человека от чудовища. Он не хотел быть палачом, но страх перед своим командиром и фанатичная убеждённость в необходимости подчинения сковывали его волю. — Уйдите, — его голос дрогнул на последнем слоге, сорвавшись на фальцет. Парень сглотнул, пытаясь собрать остатки решимости. — Уйдите отсюда немедленно, или мне…мне… придётся убить и вас тоже. Слова застряли у него в горле. Рука с оружием опустилась еще ниже, и я поняла: перед нами не хладнокровный убийца, а мальчишка, которого загнали в угол обстоятельства и чужая воля. Сейчас только спокойствие могло стать оружием. Я сделала медленный шаг вперед, демонстративно держа руки на виду, и осторожно развернула ткань, в которую был завернут нож. Лезвие тускло блеснуло в полумраке коридора, а засохшая кровь Момоко была красноречивее любых слов. — Посмотри внимательно, — я говорила тихо, но твердо, удерживая его взгляд. Затем, очень осторожно, я приподняла край ткани, в которую был завернут нож. — Видишь? Это не просто улика. Это единственное, что сейчас может отменить приказ. Ответ на вопрос, из-за которого вас заставили стрелять. У меня есть необходимые знания и опыт, я знаю, как заставить этот металл говорить. Нам не нужно убивать невинных, чтобы найти ведьму. Просто дай мне шанс закончить этот кошмар без лишней крови. Парень застыл. На его лице отразилась внутренняя агония. Он смотрел на нож, потом на девушку, потом снова на меня. В его глазах боролись страх и смятение. Дыхание было прерывистым, хриплым. Губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но не мог найти слов. Капельки пота бисером стекали по его вискам, оставляя мокрые следы на воротнике рубашки. Я видела в его глазах отчаянную надежду — он искал повод не нажимать на курок. Ему нужно было разрешение остаться человеком. Где-то далеко хлопнула дверь, глухо ударились чьи-то шаги — и парень вздрогнул всем телом, будто ожидал, что сейчас появится Агуни и лично проверит, хватает ли в нём жестокости. Секунды тянулись мучительно долго. Где-то внизу раздался очередной выстрел, и девушка у стены издала сдавленный всхлип, еще глубже вжимаясь в свое убежище. Наконец, с тяжёлым вздохом, который, казалось, вырвался из самых глубин растерзанной души, его рука медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, начала опускаться. Этот жест был сродни капитуляции не столько перед нами, сколько перед собственной совестью. — Ладно, — прозвучало едва слышно. Как признание собственного бессилия перед чем-то, что оказалось сильнее приказа. Пистолет опустился, рука безвольно повисла вдоль тела. Татта, который все это время стоял позади нас, в ту же секунду сорвался с места и бросился к оцепеневшей от ужаса девушке. Она вскрикнула, инстинктивно сжавшись еще сильнее, но когда увидела его протянутую руку и встревоженное, но доброе лицо, схватилась за его ладонь обеими руками, как утопающий хватается за спасательный круг. Её тело затряслось от рыданий — теперь уже не беззвучных, а отчаянных, надрывных. — Татта, уведи ее. Найдите дальнюю комнату, спрячьтесь там, забаррикадируйте чем-нибудь тяжелым, — скомандовала я, не сводя глаз с парня с пистолетом, чтобы контролировать ситуацию. — Мы идем в лабораторию. Это наш единственный шанс. Он на секунду замешкался, переводя взгляд с Куины на меня, явно желая возразить, остаться, но понимал необходимость нашего разделения. — Хорошо, — кивнул он наконец, сжав руку девушки крепче. — Но вы… вы обе будьте предельно осторожны. Пожалуйста. И, не дожидаясь ответа, они побежали по коридору. Следом за ними, словно тень, побрел и несостоявшийся убийца, окончательно утративший волю к насилию. Мы с Куиной не стали терять времени. Лестница вниз казалась бесконечной. Адреналин подстёгивал, гнал вперёд, заставляя перепрыгивать через ступеньки, едва касаясь их, чтобы сократить драгоценные секунды. Перила мелькали под рукой, служа лишь ориентиром в этом спуске. Страх остался где-то на периферии сознания, вытесненный холодной логикой предстоящей работы. Мысли уже вихрем мчались вперед, выстраивая алгоритм действий: нужно подготовить порошок для проявления отпечатков, липкую ленту, осмотреть нож при правильном освещении… определить хват, проверить угол вхождения… Если это действительно то, что я подозреваю… Лаборатория находилась в самом конце — небольшая комната, которую Шляпник когда-то великодушно позволил мне переделать под свои нужды. Здесь не было ни стерильной белизны, ни блеска хрома, ни шеренг стерильных боксов профессиональных криминалистических лабораторий. Подпольная комната: стол, лампа, несколько полок, коробки, банки, разномастные инструменты, собранные по крупицам. Но это было моё пространство. Место, где хаос хотя бы на время поддавался разбору. Мы ввалились внутрь я толкнула дверь, и Куина сразу же прислонилась к ней спиной, восстанавливая дыхание. Ее грудь вздымалась с каждым вдохом. Я оперлась руками о край стола, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Тишина лаборатории, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием, казалась оглушительной, почти неестественной. Это была моя территория. Царство фактов, где эмоциям не было места. Здесь, среди знакомых приборов, кошмар разворачивающийся наверху на мгновение отступил, став почти абстракцией. Почти. Я знала — это лишь иллюзия передышки. Подойдя к рабочему столу, я включила яркую лампу и развернула ткань. Нож лег на металлическую поверхность стола. Кровь на лезвии уже потемнела, засохла. Рукоять… рукоять должна была хранить ответ. — Времени мало, — сказала я, надевая латексные перчатки. — Здесь нет вакуумной камеры и нормальных реактивов, придется импровизировать. Будем использовать метод окуривания цианакрилатом. — Чего? — Куина нахмурилась, оглядывая полки. — Суперклей, Куина. Мне нужен обычный суперклей, — пояснила я, расчищая место на столе. — он должен быть в верхней тумбочке. Пока подруга гремела ящиками в поисках нужного, я закрепила нож в штативе так, чтобы он висел в воздухе, не касаясь поверхностей. Любое случайное прикосновение могло уничтожить то, ради чего мы сюда бежали. — Нашла клей! — Куина протянула мне несколько тюбиков. — Идеально. Теперь вскипяти воду и налей кипяток в маленькую чашку, ту что на средней полке. Нам нужна влажность, чтобы реакция пошла быстрее, — командовала я, выдавливая клей в алюминиевую формочку. — Ставь воду внутрь, рядом с клеем. Куина кивнула, мгновенно преображаясь, в её движениях уже чувствовалась готовность действовать. Мы накрыли конструкцию стеклянным куполом, создав замкнутое пространство. — Пары клея вступят в реакцию с влагой и аминокислотами, оставленными на рукояти, и проявят невидимые отпечатки пальцев. Это займёт какое-то время, — пояснила я. — Цианакрилат, испаряясь, должен осесть на жировых следах, оставленных пальцами убийцы, и полимеризоваться, делая невидимое явным. Теперь оставалось только ждать. Мои глаза были прикованы к рукояти ножа, а разум лихорадочно перебирал возможные сценарии.Через несколько минут внутри импровизированной камеры начали подниматься белесые пары, а на черной рукояти ножа начали проступать едва различимые узоры. — Есть! — выдохнула я, аккуратно снимая колпак. Едкий химический запах ударил в нос — пары цианоакрилата не самые полезные для легких. — Теперь мне нужен графитовый порошок для фиксации и усиления отпечатков. Вон тот шкаф слева от стола, верхняя дверца. На второй полке рядом с ацетоном — синяя баночка с белой наклейкой, дай мне ее пожалуйста, — обратилась я к Куине, и включила настольную лампу, направляя свет под углом, чтобы выявить рельеф. — Это поможет усилить контраст при проявлении отпечатков. Особенно на гладких поверхностях вроде металлической рукояти ножа. Куина подошла к шкафу, распахнула его и застыла на секунду: внутри было слишком много всего, и всё было не похоже на «нормальную» лабораторию. — Вижу банки… две синие, — отозвалась она. — Та, что поменьше. Рядом должна быть мягкая кисть — беличья или очень тонкая синтетика. Она в стаканчике, прямо перед банкой. Пока она искала, я надела перчатки и подготовила поверхность: подложила чистый лист бумаги под рукоять, чтобы собирать лишнюю пудру и не размазать всё по столу. — Вот, — Куина протянула мне баночку и кисть. — И еще приготовь кусочки скотча и чистые предметные стёкла, они в верхнем ящике справа, под блокнотами. Куина выдвинула ящик, зашуршала бумагой. — Тут хаос. — Да, — коротко сказала я, и в этом «да» было всё: нехватка времени, нормальных условий, право на беспорядок, если он помогает выжить. — Скотч должен быть ближе к задней стенке ящика. Рулон прозрачный. Я взяла мягкую кисть с натуральным ворсом и, окунув её в графитовый порошок, начала аккуратно наносить его на обработанную клеем рукоять ножа. Пальцы двигались автоматически — мышечная память, выработанная сотнями экспертиз. Но сердце всё ещё колотилось где-то у горла. Порошок цеплялся за белые следы, делая их чёткими и контрастными. Куина протянула мне подготовленные полоски скотча, которые я тщательно накладывала на проявленные отпечатки, чтобы рисунок папиллярных линий было видно лучше., а затем переносила их на предметные стёкла для сохранения. — Ты уверена, что это сработает? — спросила Куина. В её голосе не было недоверия, скорее страх: ей нужно было во что-то ухватиться. Я молча кивнула. Наконец, все отпечатки были собраны. Вооружившись лупой, Я разложила их на столе, и, склонившись над уликами подсвечивая фонариком под разными углами, принялась внимательно изучать отпечатки. Папиллярные узоры застыли белым налетом, навеки запечатлев момент смерти. Каждая линия рассказывала свою безмолвную историю. И эта история несла в себе шокирующую правду. — Что ты видишь там? — Куина придвинулась ближе, её дыхание коснулось моего плеча. — Расположение отпечатков. Видишь эти линии, которые проступают? — я указала кончиком кисти на рукоять, где графитовый порошок уже образовал чёткий узор. — Это следы пальцев того, кто держал нож последним. Я мысленно наложила свою руку на рукоять, повторяя отпечатки. Большой палец здесь… остальные здесь… Способ, которым человек держит нож, может рассказать очень многое. Убийство или самоубийство. Борьба или добровольное действие. Чужая рука или собственная. Внутри меня словно щелкнул тумблер. Картинка сложилась. Холодная дрожь пробежала по спине, но это был не страх, а озарение. — Я знаю, кто ведьма, — проговорила я, внимательно глядя на отпечатки пальцев. — Куина, смотри сюда, — обратилась я к подруге, кончиком пинцета указывая на направление линий. — Видишь, как легли пальцы? Куина моргнула, будто пытаясь заставить мозг работать быстрее. — И что это значит? — она напряженно вглядывалась в узоры. — Это значит, что нож держали обратным хватом, — тихо ответила я. — Лезвие вошло в грудь вертикально, без борьбы. Если бы её ударил кто-то другой, стоя напротив, хват был бы прямым. А при таком положении руки… Но я не позволила себе сделать вывод по одному следу. Сняла второй — с другой стороны рукояти. Потом третий, насколько позволяли условия. Картина повторялась: угол расположения пальцев, характер смещения, степень давления — всё указывало на одно и тоже — на то, что хват был обратный, неестественный для нападения. Куина молча склонилась на отпечатками, пытаясь понять, что я имею в виду. Я почувствовала, как в ней растёт ужас — не театральный, а зрелый, оседающий тяжестью: если это правда, значит, люди умирают из-за ошибки, которую уже нельзя отменить. Я подняла взгляд на подругу. — Это точно обратный хват. Следы давления и ориентация пальцев совпадают на разных участках. Я взяла чистый белый лист бумаги и карандаш быстро набросала схему: контур ножа, положение руки, стрелки, обозначающие направление движения. — Смотри, — я указала карандашом на рисунок. — При обычном хвате, когда наносишь удар другому человеку, рукоять лежит в ладони вот так — лезвие направлено от себя, большой палец снизу или сбоку, остальные пальцы обхватывают сверху. Это естественное положение для атаки. Я перевернула лист и нарисовала другую схему. — Но здесь всё иначе. Смотри внимательно… — я подвинула лист ближе к Куине. — Безымянный палец и мизинец оставили отпечатки не снизу рукояти, как это было бы при стандартном хвате, а сверху — рукоять держали лезвием вниз, остриём к себе. Это обратный хват. Такое положение используют, когда наносят удар сверху вниз… — я сделала паузу, давая Куине время понять, — направляя оружие в себя. Нож держали так, чтобы нанести удар самому себе. Здесь не было чужих рук. Это было не убийство. Это самоубийство. Куина побледнела так, будто кровь отхлынула от лица. — …Момоко! — вскрикнула Куина, закрывая рот ладонью. Глаза её расширились от ужаса осознания. — Она сама… Я кивнула. — Да. Это хват самоубийцы. Момоко и есть та самая ведьма. Мы смотрели друг на друга, едва ли осознавая весь ужас ситуации. Сейчас, в эту самую секунду, наверху гибли люди. Люди, которых убивали в поисках ведьмы. А ведьма уже мертва. Умерла от собственной руки. Теперь когда улика превратилась в неопровержимое доказательство, осталось только донести его до тех, кто должен услышать. Избежать пуль боевиков и, добраться до тела Момоко, сжечь его согласно правилам игры и положить конец этой кровавой вакханалии, которая превратила «Идеальную утопию» в ад. — Идем, нам нужно добраться до холла, — я быстро спрятала нож. — Нужно сжечь тело Момоко. Только так мы остановим бойню. Когда мы толкнули дверь лаборатории, мир снаружи изменился. Воздух стал тяжелым и вязким, в нем плавала сизая дымка. Она просачивалась откуда-то сверху, тонкими серыми струйками сползая вдоль стен и потолка, собираясь в призрачные облака под самым сводом коридора. Пожар, начавшийся где-то на нижних уровнях или в другом крыле, еще не добрался сюда языками пламени, но его дыхание уже ощущалось повсюду. Вентиляция гудела, гоняя по коридорам запах гари — едкую смесь плавящегося пластика, горелого дерева, синтетики и чего-то сладковато-тошнотворного. Пространство начало терять четкость; дальний конец коридора тонул в мутном мареве, а свет ламп, пробиваясь сквозь дым, приобрел болезненный, рыжеватый оттенок. Жар ещё не был обжигающим, но уже ощущался лёгким, тревожным покалыванием на коже, предвестником надвигающегося кошмара, предупреждая, времени осталось катастрофически мало.

***

Мы уже почти достигли центрального холла — оставалось лишь преодолеть последний пролёт лестницы, но именно здесь, на повороте коридора, перед нами возникла фигура Ласт Босса, застывшая и пугающе спокойная. Он появился бесшумно, словно материализовался из воздуха, перекрыв единственный путь к спасению. Мы замерли, инстинктивно отступив на несколько шагов назад, соблюдая безопасную дистанцию. — Ласт Босс, — произнесла я уверенно, заставляя голос не дрогнуть. — Послушай меня. Мы не имеем отношения к ведьмам. У меня есть доказательства. Я провела экспертизу, результаты неоспоримы, они доказывают, что… Договорить я не успела. Движение Ласт Босса было настолько стремительным, что глаз едва уловил вспышку полированной стали. Острие катаны мелькнуло и замерло в миллиметре от моей сонной артерии. Я закусила губу и зажмурилась., стараясь сосредоточиться на дыхании: вдох, выдох, медленно, спокойно, чтобы не выдать страх лишним вздрагиванием. В этот момент я почувствовала едва уловимое касание — пальцы Куины коснулись моих, лёгкое, но намеренное нажатие. Короткий сигнал. Мы поняли друг друга без слов: она готова рискнуть, но ей нужна доля секунды. — Знаешь, — я посмотрела Ласт Боссу прямо в глаза, стараясь удержать его внимание. — Твоя маска… Говорят, она скрывает того, кем ты был раньше. Но разве можно спрятаться от самого себя? Разве можно убежать от… Ласт Босс на долю секунды сместил свое внимание к моим словам, ровно на одно мгновение ослабив руки. Этого мига замешательства, этой крошечной бреши в его концентрации хватило Куине. В следующее мгновение, подобно сжатой пружине, она провела молниеносный выпад — её нога описала точную дугу, впечатавшись прямо в запястье Ласт Босса. Удар пришёлся в нужную точку. Его пальцы дернулись, катана выскользнула, и с резким, злым, режущим слух лязгом ударилась о грубый бетонный пол. — Беги! — скомандовала Куина. Я рванула вперёд, к лестнице, мышцы действовали раньше мыслей. Но удача была капризна, стоило Куине двинуться вслед за мной, как Ласт Босс, игнорируя боль, перехватил её. Его рука в удушающем захвате, сомкнулась на её горле. — Куина! — мой крик сорвался на хрип, я беспомощно замерла, не зная как и чем могла помочь. — Не стой. Беги. Закончи это. — голос Куины прозвучал сдавленно, но упрямо. — Я справлюсь, слышишь?! И в ту же секунду, не дав Ласт Боссу закрепить хватку, собрав остатки сил, она извернулась и яростно впилась зубами в его пальцы. Тот инстинктивно разжал ладонь, и Куина успела отскочить в сторону — но за её спиной была только глухая стена. Тупик. — Что ж, — Куина медленно выпрямилась, её взгляд стал жёстким, сосредоточенным. — похоже, пришло время вспомнить, чему меня когда-то учили, — произнесла она, глядя на противника исподлобья. Она плавно отвела одну руку назад, другую выставила вперёд на уровне груди — открытая ладонь, собранные пальцы, и слегка согнула колени, перенося вес тела на заднюю ногу. Классическая боевая стойка каратэ. Вызов врага на последний бой. Я всё ещё стояла в нерешительности между ними и лестницей. Помочь Куине я не могла — только помешаю. Но я могла сделать другое, добраться до холла и поставить точку в этом кровопролитии, прка Нираги не превратил всё в свалку тел. Я могла остановить этот кошмар. Я сжала нож и побежала.

***

Холл действительно напоминал ад. Дым стелился под потолком, резал глаза, прятал лица. Это был не просто беспорядок — это была деградация цивилизации до первобытного хаоса. В воздухе висел страх: тяжёлый, липкий, с металлическим привкусом крови и отчаяния. Он не «ощущался» — он оседал на коже, забивался в горло, превращал мысли в короткие приказы: живи, живи, живи. Горелая плоть — этот запах ни с чем не спутаешь, он въедается в кожу, в волосы, в память. К нему примешивается запах плавящегося пластика, раскалённого металла, гарь от дерева. Я чувствовала, как на меня накатывает эта серая муть, давит на грудь, пытается пробраться под кожу, парализовать волю, грозит утянуть в ту же самую пучину паники, которая уже поглотила это место. Так много жизней оборвалось в этой бессмысленной бойне. Хватит. Зажимая в руке нож, я вбежала в холл — и резко остановилась, будто налетела на невидимую преграду. Это был взгляд Агуни: тяжелый, лишенный всякого сочувствия и пугающе пустой. Он стоял в окружении людей, выстроившихся неровным полукругом. Ни Сугуру, ни Чишии я не увидела. Все замерли — напряжённые, молчаливые, как будто ждали чего-то, что вот-вот произойдёт или уже произошло. Я перевела взгляд. В центре холла, в нескольких шагах от того места, где лежала Момоко, на красном ковре распростёрлось ещё одно тело. Девушка. — Я не ведьма! — выкрикнула я, не решаясь приближаться. Мой взгляд метался между мёртвой девушкой и Агуни, пока он наконец не процедил сквозь зубы. — Ведьма? Нет. Но предательница — безусловно. За то, что ты пыталась провернуть, тебя следует сжечь вместе с ними. — Агуни, дай мне объяснить… — А эта девчонка — грубо оборвал он меня, кивнув на тело у своих ног. — подруга Момоко, несколько минут назад она призналась что она является посредником, и это единственное, что она успела сказать, перед тем как лазер пробил ее голову. Совпадение? — он сузил глаза. — Вероятно, она и есть ведьма. На костёр. Живо! Толпа, ведомая первобытным инстинктом и жаждой мнимого правосудия, качнулась в сторону тела. И это движение было не яростью даже — привычкой. Механикой насилия, которая так быстро становится нормой, если её ничем не остановить. — Стойте! Прошу Остановитесь! Опомнитесь! — надрывая голос, закричала я и подняла руку, зажимающую нож как призыв к вниманию. — Я знаю, кто настоящая ведьма. Агуни, останови их, — взмолилась я. — Одна минута. Просто выслушайте то, что я должна сказать! Мой взор был прикован к Агуни, который застыл, подобно изваянию, и эта неподвижность пугала сильнее любого действия. Само его присутствие вытесняло воздух из лёгких, заставляя моё сердце сбиваться с ритма. Его челюсти были плотно сжаты, губы превратились в тонкую бескровную линию. Наконец, резким, коротким жестом он приказал всем замолчать и остановиться. Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь в голосе, я вышла вперед, чувствуя, как взгляды десятков людей вонзаются в спину и показала рукоять ножа. — Мне известно, кто ведьма — у меня есть неопровержимые доказательства. Я обвела присутствующих взглядом, задерживаясь на испуганных лицах, прежде чем продолжить: — Я провела экспертизу этого оружия: тщательно изучила каждый сантиметр поверхности, сопоставила углы и характер следов. Результат однозначен: отпечатки на рукояти расположены специфическим образом, указывающим на обратный хват. Такое положение пальцев означает, что клинок вошел в плоть под углом, характерным для того, кто направляет оружие против самого себя. Момоко не была жертвой стороннего убийцы. Нож находился в её руке. Она принесла себя в жертву, чтобы запустить игру, — я старалась говорить громко, чтобы все её услышали, пусть это и не требовалось, поскольку повисла гробовая тишина. — Момоко и есть та ведьма, из-за которой мы готовы были перегрызть друг другу глотки. По залу пронёсся тихий, испуганный вздох, мгновенно утонувший в гробовой тишине. Это открытие влекло за собой ужасающий вывод: девушка пожертвовала жизнью лишь для того, чтобы запустить механизм этой чудовищной игры. — Вероятно, они обе были «дилерами». Инструментами в руках тех, кто управляет этим адом, — заключила я. — Это невероятно, — послышался чей-то надломленный шёпот из толпы. — Зачем? Зачем идти на такую жертву? — всхлипнула девушка в переднем ряду, закрывая лицо руками. — Я не могу в это поверить… Агуни продолжал хранить молчание, но я видела, как на его скулах нервно перекатываются желваки, как сжимаются и разжимаются пальцы. Он словно взвешивал что-то на невидимых весах, и каждая секунда промедления казалась вечностью. — Чего же он ждёт…? — пронеслось в голове — Время на исходе. — Мы задохнемся раньше, чем закончится игра. Главный корпус уже заволакивало сизым дымом; где-то на верхних этажах алчное пламя уже вовсю пожирало бархат и дерево. — Бросьте это проклятое тело в огонь! — наконец прогремел приказ Агуни, и несколько человек бросились к Момоко, чтобы отнести её к огню и завершить эту игру. Двое парней повинуясь команде, решительно сорвались с места, но ни один из них не успел даже дотронуться до бездыханного тела, раздался сухой резкий хлопок и одного из них отбросило в сторону, второй успел затормозить, обернуться — и осел следом, даже не вскрикнув. Никто не понял, что произошло. Сухой треск выстрелов разорвал задымленное пространство и потонул в нарастающем крике. Паника вспыхнула мгновенно. Я начала лихорадочно оглядываться, пытаясь найти источник происходящего. Из пелены серого марева показалась прихрамывающая фигура, сжимающая в руке горящий факел. Но мне не нужно было видеть лицо. Сердце узнало его раньше, чем разум. Этот человек — обожжённый, изуродованный, едва держащийся на ногах — был моим. «Нираги…» Мысли в голове перестали складываться во что-либо связное. Там осталось только его имя, повторяющееся снова и снова, и нарастающий ужас от того, что я видела перед собой. Нираги, едва ли напоминал живое существо. Видеть любимого человека, чью дерзость и силу знала так близко, в таком состоянии было невыносимой пыткой, но отвести взгляд — выше моих сил. . Все его тело было изуродовано. Каждый открытый участок кожи был покрыт свежими ожогами, лоснящимися от крови. Кожа на руках пошла пузырями, на шее — почернела. Видя его такого, я непроизвольно прижала ладонь к губам, подавляя рвущийся наружу крик. — Что же… Как же… Нираги… В этом чудовище я всё еще пыталась разглядеть те черты, которые любила, но безумие, исказившее его лицо, воздвигло между нами непроходимую стену. — Теперь… Теперь я точно выиграю эту игру, чего бы это не стоило! — в голосе Нираги звенело абсолютное, кристально чистое безумие. Мне хотелось броситься к нему, облегчить эту боль, и одновременно хотелось бежать без оглядки, потому что в его облике больше не осталось ничего человеческого. — Надо было с самого начала… сжечь весь этот чёртов Пляж дотла! — продолжал орать он, сорвавшись на истерический хохот. Боковым зрением я заметила что Агуни чуть сместился в сторону, оценивая угрозу и готовясь к действию. Остальные застыли в оцепенении, глядя на Нираги с распахнутыми от ужаса глазами, как на восставшее из мёртвых чудовище. — Но я исправлю это! Я закончу эту игру сам! — с этими словами он с неистовством швырнул факел на пол. Я смотрела, как мириады искр веером разлетаются по дорогому покрытию, как жадное пламя мгновенно вгрызается в синтетические нити ковра, превращая их в бегущие дорожки огня. — Я убью вас всех! Всех до единого! — кричал Нираги, вскидывая винтовку и начав хаотично стрелять во все стороны. Люди бросились врассыпную. Я не двигалась. в этом хаосе огня, дыма и свиста пуль. Я смотрела на него. На его руки — обожжённые до того, что было непонятно, как они вообще сжимают оружие. На лицо, которое я знала наизусть и которое сейчас едва узнавала. На то, как он, превозмогая нечеловеческую боль, продолжал двигаться, стрелять, смеяться. На глаза — в них не было меня. Там не было вообще ничего, кроме этой игры, кроме огня, кроме какого-то решения, которое он принял без меня и которое я не успела остановить. Мысль о том, какую сейчас муку Нираги испытывает, пульсировала во мне, заглушая инстинкт самосохранения. Казалось, я физически ощущаю каждый спазм его истерзанного тела, каждый вдох, обжигающий легкие. Я захотела сорваться с места, броситься туда, где он был. Захотела сделать хоть что-нибудь, только чтобы не стоять здесь, парализованная собственной беспомощностью. Но что именно я могла? Чем? Руками, которые дрожат? Словами, которые сейчас ничего не значат? Слёзы снова обожгли глаза, но я не позволила им пролиться. Не сейчас. Не здесь. Нираги же пребывал в каком-то пугающем трансе. Он даже не утруждал себя прицеливанием. Он стрелял так небрежно, будто ему было достаточно самого факта выстрела, просто выпуская пули, и те, казалось, сами находили свои жертвы. Эта кровавая лотерея работала безотказно, обрекая тела падать на пол, одно за другим. Толпа у дверей металась в агонии, люди, движимые животным ужасом отталкивали друг друга, пытаясь вырваться из горящего здания, но лишь создавали непроходимую давку. Они толкали друг друга плечами, локтями, телами — каждый хотел выйти первым и именно поэтому не выходил никто. Побег превратился в ловушку. И это только добавляло Нираги удобных мишеней. Я прижалась спиной к прохладной поверхности колонны и медленно сползла вниз, пока не коснулась пола. Осторожно, стараясь не привлекать внимания, я выглянула из своего укрытия. В бурлящем людском потоке, мой взгляд выхватил макушку Куины. Невероятное облегчение волной окатило меня, заглушая на мгновение хаос вокруг. Жива. Она жива. В следующий миг я увидела как она резко пригнулась, уклоняясь от пули. Я подняла руку и замахала, молясь, чтобы она заметила мой жест в царящем безумии. Но в то же мгновение общий шум как будто изменился: что-то сдвинулось в самом центре этого хаоса — словно одна сила резко столкнулась с другой, более тяжёлой и решительной. Я успела только уловить движение в дыму и вспышки света, а затем всё понеслось так быстро, застигая врасплох. Всё произошло в несколько секунд — слишком быстро, чтобы осмыслить, слишком медленно, чтобы забыть. Я увидела спину Агуни, который, охваченный, яростью, с нечеловеческим рёвом набросился на Нираги, увлекая его вместе с собой в бушующее пламя и густой, едкий дым. Прозвучало несколько отрывистых выстрелов… а затем ничего. Меня охватила дрожь, а мир вокруг словно замер. Пламя, клубы дыма, отзвуки стрельбы, крики — всё вдруг отступило, стало неважным, будто выцвело и всё, что имело значение, — только этот момент застывший в вечности, и я, неспособная отвести взгляд от того места, где секунду назад находился Нираги. Я продолжала смотреть как будто надеялась, что он сейчас появится — выйдет из дыма, раздражённый, живой, издевающийся над чужими ожиданиями. Кажется, тело Момоко уже отнесли на задний двор и предали судному огню, потому что где-то над головой раздался тот самый как всегда безучастный голос, возвестивший о завершении игры, но это не отозвалось каким-либо чувством внутри меня. Сквозь разбитые проёмы и рваные завесы дыма можно было различить отблески большого костра. Пламя поднималось высоко, почти торжественно, и в этом зрелище было что-то невыносимо древнее и страшное. Не просто огонь — ритуал, завершение, безжалостное подведение черты. Искры взмывали в тёмный воздух, кружились и таяли, точно последние следы чужой жизни. Люди вокруг смотрели на этот огонь так, как смотрят на нечто, что уже нельзя ни остановить, ни исправить. Судный костёр пожирал всё без различия: плоть, память, прежние правила, последние остатки надежды на то, что происходящее ещё можно назвать справедливым. «Нираги… Что стало с Нираги?» — этот вопрос пульсировал в голове, заглушая все прочие ощущения, превращаясь из мысли в навязчивую мантру. Я заставила себя подняться и вышла из-за колонны. Ноги держали — это казалось почти удивительным. Недалеко, среди дыма и мелькающих теней, я увидела Куину. Она стояла, быстро озираясь по сторонам, напряжённо высматривая кого-то — взглядом цепким, нервным, но при этом собранным. — Куина! — крикнула я, подбегая к ней. Она мгновенно обернулась. Мы обнялись крепко, отчаянно, как обнимаются люди, пережившие нечто ужасное и неожиданно обнаружившие, что оба всё ещё живы. Её руки на секунду сжали мои плечи, будто она проверяла: настоящая ли я, целая ли. Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Карты у Чишии, — торопливо прошептала Куина мне на ухо, слегка отстранившись, но не отпуская моих рук. — Он предложил мне уйти вместе с ним. — Она помолчала, всматриваясь в моё лицо, затем осторожно спросила: — Ведь ты тоже пойдёшь с нами… правда? «С нами…» — слова кольнули, заставляя меня внутренне горько усмехнуться. В них было столько простоты и определённости, которых мне сейчас не хватало. С ним. Значит, Куина уже сделала свой выбор, решив остаться рядом с Чишией. Зная её, я понимала: решение было взвешенным. Она видела Чишию иначе, чем я — без той слепоты, которая стоила мне слишком многого. Она с самого начала поняла и приняла истинную природу этого человека — он поможет, если это совпадёт с его интересами, и так же легко пожертвует, если выгода окажется на другой стороне весов. Она распознала это раньше, чем я решилась признать подобное хотя бы самой себе, но, вопреки здравому смыслу или благодаря какой-то своей внутренней логике, она решила следовать за ним. Возможно, не из слепой доверчивости, а как раз из ясного понимания, на что он способен. Я не хотела разубеждать её. Не хотела в этот момент быть ещё одним человеком, который отнимает у неё опору. — Куина… нет, — я покачала головой и крепче обняла подругу, вдыхая знакомый запах её волос, запоминая это ощущение. — Уходите без меня. Мне необходимо найти Нираги. Я не покину это место, не узнав, что с ним. А ты… вернее, вы… вы должны идти. Только дай мне слово, что ты выживешь. Обещай мне это. Куина отстранилась, внимательно вглядываясь в моё лицо. В её глазах читалось понимание, ее взгляд потускнел, но в нем не было удивления, скорее глубокое понимание моего выбора. Она всегда знала мою привязанность к Нираги, хотя, возможно, и не одобряла ее. Я почувствовала, как в ней борются желание возразить и понимание, что переубедить меня не удастся. Она чуть отстранилась, положила ладони мне на плечи и шумно выдохнула через нос, как делала всегда, когда пыталась совладать с чувствами и не дать им прорваться наружу. — Упрямая ты до невозможности, — произнесла она негромко, крепко сжав мою руку напоследок. — Ладно. Я не стану тебя удерживать. Но ты тоже не смей умирать. Береги себя. Слышишь меня? Мы простояли так ещё мгновение, два человека, которым не нужно было говорить многого, чтобы сказать всё. Мы прощались без слов, зная, что, возможно, больше никогда не увидимся. — И ещё… — окликнула я её, когда она уже собралась уходить. Куина остановилась и обернулась, вопросительно приподняв бровь. Я помедлила, подбирая слова. Всё, что хотелось сказать о Чишии, было слишком сложным, слишком личным и слишком запоздалым, чтобы облечь это в несколько коротких фраз. — Просто… будь осторожнее с Шунтаро, — сказала я наконец. — Не потому, что он обязательно причинит тебе зло. А потому, что он всегда остаётся на своей стороне. Даже когда идёт рядом. Куина помолчала — совсем недолго — и кивнула. — Я знаю, — ответила она просто. — Поэтому и смотрю в оба. После этого она ушла, быстро растворившись в дыму и мерцающем полусвете, а я ещё несколько секунд смотрела ей вслед, пока её силуэт окончательно не исчез среди обломков, пламени и бегущих теней, туда, где, вероятно, уже ждал Чишия — спокойный, рассудительный, опасный. Мы обе выбрали своих демонов. А огненная стихия продолжала поглощать здание, превращая его в неузнаваемое пепелище. Пламя шло по нему жадно, с той неумолимой последовательностью, с какой рушится всё, что когда-то казалось прочным. Языки пламени метались во все стороны, методично пожирая перекрытия, остатки мебели — всё, что ещё хранило в себе какую-то форму. Это было место, где каждое мгновение казалось последним, и всё вокруг неумолимо поглощалось разрушениями. Где-то вверху с грохотом обрушивались балки перекрытий, осыпая пространство градом искр и тлеющих обломков. Воздух стал почти непригодным для дыхания — сухим, горячим, наполненным копотью и пеплом. Всё вокруг трещало, осыпалось, тлело, умирало. И где-то там, в самом сердце этого ада, находился человек, которого я люблю вопреки всему. Человек, перед которым я несу бремя невыразимой вины. И пока есть хоть призрачный шанс, что он жив, я не имею права уйти. «Нираги, прошу, прости меня… Только будь жив» Сделав глубокий вдох, я натянула рукав кофты на рот и шагнула в густую завесу дыма.