Да начнётся игра!

***

— Нираги… прошу, — прохрипела я, едва справляясь с дыханием, будто каждая попытка выдоха царапала лёгкие изнутри. Его пальцы с силой смыкались вокруг моей шеи, и я ощущала как пульс в висках с каждой секундой становится всё громче, словно мой организм из последних сил пытается доказать, что ещё жив. Его руки, холодные, жёсткие, чужие сжимали мою шею с пугающей яростью — как будто больше не принадлежали человеку, которого я знала. Большие пальцы упёрлись под челюсть, остальные обвили горло по дуге; от впившихся ногтей щипало кожу, в уши ударяла собственная кровь. Нираги словно проверял в какой момент боль станет убедительнее слов. Его руки дрожали — не от слабости, а от избытка сдерживаемой ярости. Казалось, что он хочет уничтожить сам факт моего существования. В его движениях была ни только мгновенная вспышка гнева, ни только импульсивность, но и та особенная, инстинктивная жестокость, которая рождается не из злости, а из слепого, сжигающего недоверия и желания наказать за то, что мир снова оказался таким, каким он его всегда знал: полным ловушек и обмана. В этой хватке я чувствовала его внутренний разлад — Нираги боролся с собой, с той частью, что ещё цеплялась за воспоминания о нас, и той, что уже сдавалась подозрению, позволяя ярости взять верх. Я судорожно попыталась вдохнуть, но дыхание сбивалось на неровных, дрожащих всхлипах. Я уже не сопротивлялась, а только смотрела ему в лицо, и с каждой секундой всё яснее понимала: в этом взгляде нет желания услышать объяснение. Там уже были окаменевшее разочарование, и та темная, недоверчивая тишина, которая неизбежно приходит после сломанной веры в то, что хоть кто-то в этой жизни ещё не предал его. — Я… я…объясню, — ловя его взгляд, выдохнула я еле слышно, ощущая, как грудь поднимается словно в агонии, в отчаянной попытке вдохнуть. — Я собиралась сказать тебе… всё… я хотела. Но мой голос утонул в тишине, словно в густом тумане, не достигая ушей Нираги. Он словно не слышал — или не хотел слышать. Его глаза подёрнулись внутренней болью, как небо заволакивает мутной грозовой пеленой перед бурей — тусклые, погружённые в собственную тень, они продолжали смотреть сквозь меня так, словно я больше не заслуживала даже его внимания, а мои слова были не более, чем помехи, мешающие ему сосредоточиться на собственных мыслях. Это был взгляд человека, которому внезапно стало слишком тяжело — но он не имел ни сил, ни желания признать это. В этом взгляде не было места сомнениям — только предчувствие разрушения. Слёзы начали скатываться по моим щекам. Не от боли, не от страха — от необратимости, от того, что между нами больше ничего нет. Теперь я стала для Нираги той, кто уничтожил последнюю уцелевшую часть в его и без того разбитом, изувеченном мире. — Просто… отпусти, — выдавила я шепотом. Голос мой дрогнул, прерываясь на полутоне, и в нём была не только мольба, но и отчаяние — осознание, что этот миг может стать точкой невозврата. Нираги резко, почти раздражённо ослабил хватку, словно очнулся от транса и внезапно вспомнил, что может меня убить. Воздух хлынул в грудь болезненной волной. Я пошатнулась, машинально прижимая ладонь к горлу. Воздух ворвался в легкие, обжигая изнутри, пересохший рот свело, я сглотнула и закашлялась, пытаясь восстановить дыхание. Голова закружилась, мир вокруг на секунду потемнел и исказился — словно фон размазался, оставив в фокусе только его бледное, выжженное эмоциями, лицо. И в эту паузу, точно ядовитая змея, вполз знакомый до судорог голос: — До меня дошёл любопытный слух, что одна уставшая от жизни нарушительница решила поиграть с чужими картами. Я вздрогнула и лишь тогда заметила, что за спиной Нираги, в дверном проёме маячат еще две фигуры. Агуни — всё такой же вечно собранный и непоколебимый, с прямой военной осанкой, скрещенными на груди руками и тяжелым недоверчивым взглядом, а рядом с ним… Чишия. Невозмутимый, снисходительно ухмыляющийся, почти карикатурно расслабленный, как всегда, с ладонями, беззаботно заправленными в карманы белоснежной кофты. — Признаться не ожидал от тебя, подобной глупости, Накири, — продолжал Агуни. «Почему…почему, Чишия?» — проносилось в голове, сбивчиво, тревожно, без ответа. Мой разум, и без того обессиленный напряжением, едва справлялся с осознанием происходящего. — «Почему он? Почему именно так?» Впрочем, безжалостный в своей простоте ответ пришел без промедления. — Благодарю. Ты оказался очень полезен, парень, — сухо сказал Агуни и товарищески похлопал Чишию по плечу. — Твоя помощь оказалась своевременной. Мы бы долго искали крысу без тебя. Последнюю фразу Агуни произнёс, вперившись в меня тяжёлым, обвиняющим взглядом. — Пустяки, — с лёгкой, почти церемонной усмешкой ответил Чишия, слегка склонив голову в учтивом поклоне, упорно избегая встретиться со мной взглядом. Он знал, что я смотрю. И всё равно не обернулся в мою сторону. Даже не сделал вид, что ему есть дело до моего присутствия. — Я всего лишь выполнил свой долг. — Нираги, разберись с ней… как у нас положено с предателями, — небрежно бросил Агуни через плечо, разворачиваясь в сторону коридора, но прежде, чем выйти из номера, обернулся на мгновение, посмотрел куда-то поверх моей головы, затем скрылся из виду. Чишия торопливо последовал за ним, плечи его слегка поникли в этой иллюзии покорности, но походка оставалась ровной, уверенной, словно он уже мысленно перешёл к следующему ходу в своей партии, не задержавшись ни на шаг, ни на взгляд. Как будто в этой комнате, не стояла, благодаря ему, почти приговоренная к смерти девушка, с предательски дрожащими руками. Я, словно оглушенная смотрела в пустой дверной проём, не в силах увязать рассыпанные факты. В голове метались обрывки мыслей, срываясь одна за другой — лишённые логики, бессвязные, беспомощные, они превращались в болезненный гул в голове. Внутри всё опрокинулось — больное, растерянное сердце не успевало осознать происходящее. Мир распадался на осколки — хрупкие, острые, бессмысленные. Всё, что казалось настоящим, теперь оказалось выдумкой. Всё, что я защищала, обернулось против меня. Предательство. Не где-то за спиной. А здесь, сейчас. Прямо в лицо. Разложенное по полочкам, оформленное как должное. И это сделал тот, чьи редкие слова о доверии я ловила, как спасение в этом хаосе. Как он мог так просто отвернуться? Почему его ухмылка казалась не злой, а равнодушной — словно я была всего лишь очередной фигурой, сдвинутой с доски? Эмоции накатывали волнами: сначала шок, что парализовал дыхание, потом разочарование, жгучее, и, наконец, одиночество — глубокое, вязкое, что оседало в костях, напоминая, насколько хрупки связи в этом мире. Я хотела крикнуть, потребовать объяснений, но горло сжалось, и слёзы снова потекли, размывая контуры комнаты. Чишия… Он не должен был. Это была ошибка. Или нет? Но тут Нираги, словно опомнившись от транса, грубо дёрнул меня за плечи обеими руками. Я чуть не упала, неуклюже пытаясь удержаться. — Ты… Ты подлая дрянь… жалкая обманщица, — с обвинительной злобой прошипел он прямо мне в лицо, и в каждом его слове звенела тяжёлая, глухая ненависть. Он больше ничего не сказал. И в этой паузе было больше презрения, чем если бы он выдал целую тираду. Тишина, которая легла между нами, оказалась тяжелее любых оскорблений. — Нираги, умоляю поверь… я не собиралась тебя обманывать… я не знала, что… — бормотала я, захлёбываясь мыслями, в попытке найти объяснение, которое, возможно, спасло бы хотя бы крупицу его доверия ко мне, но слова сбивались, теряли смысл, утопая в вязком, удушающем чувстве вины. Нираги не ответил. Только огляделся по сторонам, медленно, обводя взглядом комнату, цепляясь за детали, словно хотел убедиться, что всё, что он видит — не иллюзия; его лицо напряглось, брови сошлись на переносице, челюсть сжалась, как будто он пытался осмыслить мои оправдания и сопоставить их с окружающей реальностью. Но красноречивая обстановка вокруг отвечала вместо меня, противореча моим словам — распахнутый шкаф, сейф с мигающим красным огоньком — и я, посреди этого, с руками, трясущимися от страха, и глазами, полными мольбы. Он снова посмотрел на меня — долго, изучающе, и я увидела, как в его глазах гаснет последняя надежда на то, что это недоразумение. Я отчётливо понимала, что любые мои оправдания против этой картины прозвучат неубедительно, как шепот против крика. Будто я пыталась доказать свою невиновность, стоя по колено в крови на месте преступления. Никакие слова не могли вытеснить очевидное. Все вокруг говорило, что я — виновная. Я — предатель. Нираги облизнул губы, провел рукой по волосам, отступил на шаг. Его дыхание выровнялось, но от этого стало только страшнее — ярость сменилась холодной решимостью. Мир вокруг меня словно начал исчезать — не стремительно, а медленно, как растворяющееся во тьме очертание берега. Чувство беспомощности не ударило резко, а наоборот — развернулось во мне с пугающей ясностью, как медленно разжимающаяся ладонь, из которой ускользает последняя надежда. Всё происходящее стало казаться абсурдным спектаклем, где я внезапно оказалась в роли злодейки, которую сама же никогда не репетировала. — Нираги, прошу, выслушай меня, — едва уловив короткую паузу между рывками его дыхания. торопливо заговорила я, срывающимся от напряжения голосом. — Это была не моя идея. Ты должен понять. Поверь, я не хотела, чтобы всё обернулось так. Это затеял Чишия. Он задумал уйти с картами, а я… я только… — Может, ты ещё и хочешь, чтобы я тебе начал сопереживать?! — рявкнул он. Дальнейшие мои объяснения увязали в собственной неопределённости. Я осеклась, не в силах подобрать формулировку, которая не звучала бы как жалкая попытка переложить на чужие плечи собственный выбор. — Я… лишь хотела… — я бессильно прижала ладони к лицу — как будто пытаясь спрятаться в этом жесте, чтобы не столкнуться со взглядом Нираги, в котором уже угадывалась буря. Сквозь пальцы прорвались всхлипы — беспомощные, отчаянные. Как сказать ему? Я не находила разумных слов, чтобы объяснить, что собиралась совершить именно то, чего он меня предупреждал не делать. Тем более, сейчас, когда Шляпник мёртв, любые мои слова прозвучат как признание в предательстве. — Ты просто хотела чего именно? — взвился Нираги. — Что ты хотела, а?! Выкрасть карты и исчезнуть с этим белобрысым ублюдком? Это?! Он сделал резкий шаг вперед, и, прежде, чем я успела что-либо сказать, толкнул меня — грубо, с презрением, как будто не совладал с собственными руками. Я потеряла равновесие и неуклюже упала на пол. Боль прострелила локоть, но она была ничем по сравнению с той, что разливалась в груди — куда больнее было видеть, как он смотрит на меня — снисходительно, почти с отвращением, будто в один миг уничтожил всё то, во что только начинал верить. Ослепленный своей правотой, Нираги возвышался надо мной в полный рост, как над побеждённым врагом. Его лицо исказилось — губы дрожали от сдерживаемого напряжения, так, что скулы обозначились острыми гранями, а глаза полыхали какой-то пугающей, слепой злобой. — Это не то, что ты думаешь! — почти выкрикнула я, едва ли осознавая банальную примитивность своего оправдания, уже не различая, кричу ли от отчаяния или из страха. — Ты даже не представляешь, как сильно ты ошибаешься! Всё совсем не так! — А как тогда?! — с кривой ухмылкой спросил он, нависая надо мной тенью. — Мне теперь угадывать, да? Или, может, ты наконец объяснишь, как именно планировала украсть карты? Давай, я весь внимание! Я открыла рот, но не нашлась, что ответить. Язык словно онемел. — …Нираги. — Решила всех обмануть? — не слушая меня, продолжал он. — Только вот ты не ожидала, что твой белобрысый дружок, окажется прозорливее и подставит тебя первым? Забавно. Не в силах выдержать силу его презрения, я отвернулась, ощущая, как по спине прокатывается холодный пот. Горло перехватило, грудь сжалась от непонимания, как всё могло так исказиться, испортиться, разрушиться — в один короткий миг. Что я могла ему сказать? — На меня смотри! — рявкнул Нираги, опустившись на корточки. Его пальцы впились в мой подбородок, заставляя поднять лицо, и я невольно встретилась с его взглядом. Мурашки пробежали по коже от того льда, что застыл в его глазах. — Это был план Чишии… Он меня попросил… а я… я запуталась, — я снова попыталась выдавить хоть что-то, но Нираги оборвал меня на полуслове. — Запуталась? — холодно усмехнулся он. — Ты и правда думаешь, что я настолько наивен? Но сейчас я трезв как никогда, чтобы верить всему, что ты так уверено заливаешь мне в уши. Нираги злобно прищурился, губы скривились в безрадостной усмешке, и он почти незаметно кивнул самому себе, как человек, пришедший к какому-то болезненно ясному выводу. Он смотрел в пол, до побеления костяшек сжимая и разжимая кулаки, словно пытаясь каким-то внешним движением навести порядок внутри себя. Скулы ещё сильнее обострились, а в висках бешено заходили желваки. В эту секунду он напоминал бомбу, внутренний механизм которой отсчитывал последние мгновения до взрыва. Я смотрела на него, чувствуя, как между нами стремительно и необратимо нарастает пропасть. Нираги, казалось, сам словно тонул в собственных мыслях, блуждал, ища выход, но лишь глубже погружался во тьму своих подозрений. Его взгляд был холоден, но я видела: внутри него разыгрывается настоящий шторм, тщательно скрываемый под маской презрения. — Нираги… — Замолчи! — взревел он. — Ты… Нираги сжал губы в тонкую линию, презрительно сплюнул на пол и выпрямился. Его грудь вздымалась часто, неровно. Он провёл рукой по лицу, и я увидела, как в нервной судороге дёрнулись его пальцы. Я понимала, что это была дрожь ярости, смешанная с чем-то более глубоким. То, что он считал предательством разъедало его изнутри, как кислота. — Все эти твои слова… — с едкой насмешкой проговорил он, глядя мимо меня. — Вся эта хрень про «люблю», «ты мне нужен», «мы будем вместе», «я с тобой что бы не случилось»… — Нираги запнулся, нервно дёрнул плечом, снова сжимая и разжимая кулаки, словно пытаясь удержаться от того, чтобы не разнести всё вокруг. — звучало, конечно, красиво. Я бы даже сказал, прям душещипательно. Его лицо исказилось — не злостью, а чем-то более мучительным, неистовым, угрюмым, как боль человека, который не простит. Никогда. Каждое движение выдавало бурю: лёгкий наклон головы, когда он подавлял новый всплеск, сжатие челюсти, что подчёркивало линии лица, делая его старше, измождённее. — И знаешь, что самое смешное? — Нираги наклонился ко мне. Его голос стал почти шёпотом, но от этого не менее жестоким. — Я даже в какой-то момент почти поверил в твою грязную игру в близость, потому что, чёрт побери, ты была первым человеком, кому я хотел верить по-настоящему. Вот дурак, да? Нираги выпрямился резко, как пружина, провёл рукой по лицу, словно стирая с себя остатки этой надежды, которая теперь обернулась против него, насмехаясь над каждым мгновением, когда он верил мне. — Но оказалось, что мир остался прежним — таким, каким я его всегда знал, — Нираги иронично усмехнулся и презрительно сплюнул на серый ворс ковра. — Ты используешь — тебя используют. Всё просто. Всё логично. Элементарная схема. Проверенная временем. — Жаль ли мне прощаться с тобой? — его голос теперь дрожал от сарказма. — Возможно самую малость. Ты была весьма удобной… Но всё имеет срок службы. Сказав это, Нираги отвернулся, словно больше не видел во мне ничего, заслуживающего внимания. Как будто я была уже вне его жизни. Вне его мыслей. Вне его памяти. Я взвыла, прижимая ладони к лицу — не чтобы спрятаться, а чтобы не распасться на части. Больше не сдерживаясь, я кричала в собственные руки, плакала, не в силах справиться с ощущением, что вот-вот разорвётся что-то важное и невосполнимое. Мне казалось, я могла выдержать самую страшную пытку, но не сквозящее в голосе Нираги отчуждение. Оно звучало сухим металлом, продолжая жить во мне эхом, отзывалось в черепе глухим звоном и рассыпало внутри хрупкие конструкции надежд, ломая меня изнутри. Я почти лежала у его ног, сжавшись в немую тень, застряв между желанием оправдаться и пустотой, в которой не осталось ни одного подходящего звука. С каждым его словом рушилась не моя «миссия», не Пляж, не чужая власть — ломалось то, что соединяло нас двоих — надежды, прошлое, даже воспоминания теряли смысл. Безвозвратно уходило всё то, за что я держалась. Я увидела это без подсказок: не в его зрачках, не в маске жёсткости, а в мелочах — как он задерживает дыхание перед фразой, как напрягаются его плечи, как пальцы судорожно теребят ремень винтовки, как он медлит, делая еле заметный вдох, словно он одновременно задаёт вопрос и в ту же секунду запрещает себе ответ. Нираги не просто злился, он был ранен моим поступком, который счел предательством. Он принял его на себя — как личный удар, а не как вызов Агуни или концепции «Пляжа». Рывком схватив меня за волосы, Нираги заставил меня подняться на ноги. Мир дернулся и поплыл — стены будто сжались, воздух стал густым. Спиной я врезалась в холодную стену, и в ту же секунду послышался щелчок. К моему подбородку поднялось дуло винтовки. Несмотря на то, что оружие не касалось кожи, я ощущала его холод — металлический, реальный, убийственно близкий. И этот холод был не столько от оружия, сколько от его рук. — Черт… — прошипел Нираги, подав плечи вперед. Его голос был полон ярости, а дыхание срывалось тяжело и прерывисто. — До чего же я был слеп. До чего же глуп. Ты даже не представляешь, как трудно мне сейчас не сорваться. Ты же знаешь, на что способно это оружие… Ты знаешь, на что способен я… Я ощущала, что тону в водовороте страха, беспомощности и чего-то похожего на унижение. Я зажмурилась, и слезы быстрой струйкой потекли по щекам, оставляя на губах солёный вкус. Нираги грубо схватил меня за горло, заставляя поднять голову, и прижал к стене, не оставляя возможности отвернуться. Сила нарастала постепенно, словно он пытался не столько удержать меня, сколько себя. Я была вынуждена смотреть в его лицо, в котором не осталось ничего от той лёгкой дерзости, что когда-то влекла меня. Теперь передо мной был человек, внутри которого разразилась настоящая буря. — Как ты могла… — начал Нираги и вдруг замолчал, будто слова застряли в горле, словно он сам пытался дать ответ на этот вопрос. Челюсть свела судорога, рот стал тонкой чертой. Его взгляд был тяжёлым и непреклонным. Чёрные глаза, которые однажды вдохновили меня на любовь сейчас предвещали мне беду. Я видела в них не просто ярость — я видела усталость от его собственной веры и разочарование, которое невозможно исцелить. Тень прошла по его лицу, и я поняла — он окончательно что-то решил. Пальцы вонзились мне в плечо — внезапно и уже без колебаний. Нираги развернул меня к двери и толкнул вперёд. — Пошевеливайся! — рявкнул он. Он выволок меня в коридор, а затем, не сбавляя шага потащил по лестнице, держа крепко, ломая мою траекторию лёгкими рывками, и ни разу не оглянулся. Я едва поспевала за ним, оступаясь на каждом шаге. Меня шатало, голова кружилась, я не могла ни вырваться, ни сопротивляться. — Куда ты меня ведёшь?! — в отчаянии спросила я Нираги, чувствуя его решимость совершить непоправимое. — Закрой рот! — грубо бросил он, даже не обернувшись. — Ещё слово — и я, клянусь, пристрелю тебя на месте! Я молча кивнула медленным, почти машинальным движением понимая, что любой произнесённый мной звук может стать для меня последним. Он вывел меня на лестницу, где пахло плесенью и металлом. Мы спускались быстро: его шаги — ровные, резкие, мои — сбивчивые. На площадке свернули в коридоры нежилого корпуса, Нираги распахнул дверь одного из номеров и втащил меня в пустую полутемную комнату, где скопилась старая, покрытая пылью мебель. В углу перевёрнутый стол, ящики с инструментами, жестяные вёдра с застывшими подтёками краски. Застоявшийся воздух пах плесенью и железом. Я услышала хлопок двери за спиной. — Ни звука, поняла? — процедил Нираги, толкая меня на шаткий стул. Он схватил верёвку, найдя её взглядом на одном из вёдер, и начал туго затягивать ее сначала на моих запястьях, стягивая руки за спиной, затем обмотал вокруг тела, фиксируя меня к стулу, тем самым полностью лишая попытки движения. — Нираги, что ты делаешь? — шёпот слетел сам. — Ты хочешь знать, что я делаю? — он неожиданно остановился, на секунду застыл, делая вид, будто размышляет. Его палец уперся в подбородок, а глаза возвелись к потолку. Нираги вдруг хрипло рассмеялся — коротко, надсадно. Смех перешёл в кашель. Он опустил взгляд, стиснул челюсти, от чего скулы резко обозначились на лице, обрисовывая тень. — Я делаю ровно то, что заслуживают такие ничтожества как ты! Считай, тебе повезло, что сейчас я выбираю верёвку, а не пулю! — проорал он. И в эту минуту он был страшен не потому, что мог причинить боль, а потому что ему самому уже причиняли её слишком часто. И он выучил — болью проще отвечать, чем чувствовать. — Сегодня заканч...... — начала я, но не успела договорить, как клейкая лента легла на рот, слепив мои губы, и все слова превратились в глухое, отчаянное мычание. Я дёрнулась, и в следующую секунду его пальцы прижали к моим глазам вторую полоску: чёрная слепота обрушилась неожиданно, до гулкого ритма крови в ушах. Я судорожно вдохнула, и мир стянулся в запах клея и пыли. — Надеюсь, в темноте ты наконец подумаешь о том, каково быть никем, — бросил Нираги с той же ледяной отстранённостью. — И… Просто запомни этот момент. Он станет последним, когда я ещё сомневался, стоит ли тебя убить. Глухо хлопнула дверь. Звук застрял в пустом помещении и затем медленно рассосался, оставив после себя тяжёлую, всепоглощающую тишину, где ещё продолжали звучать его слова, разрывая изнутри то, что когда-то называлось сердцем. Сплетённая верёвкой, я сидела на стуле — беспомощная, лишённая голоса, зрения и даже надежды на движение. Только стук сердца, подступающая тошнота, да мутные образы, в виде бесформенных пятен, и среди них его обвиняющий взгляд — взгляд того, кто однажды стал для меня всем, а теперь являлся самой страшной угрозой. Нираги действительно поверил в то, что я предала его. В комнате стояла тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и далеким гулом музыки — неумолкающий Пляж продолжал жить своей жизнью, не замечая этой маленькой катастрофы.

***

Вокруг меня раскинулась непроницаемая темнота, столь полная и абсолютная, что она казалась не просто отсутствием света, а самостоятельной субстанцией. В этом мраке не было ни единого проблеска, ни малейшей границы между моим телом и окружающей пустотой, и потому я медленно растворялась в нём, теряя прежнюю осязаемость собственного существования. Пространство вокруг перестало существовать в том виде, в котором я его знала. Стены комнаты, если они вообще были здесь, растворились в темноте так же, как растворилась я сама. Осталось только ощущение замкнутости, ощущение того, что я плыву в чёрном бесконечном водоёме, где нет ни дна, ни поверхности, ни даже вероятности спасения. Руки мои были скрещены за спиной, запястья стянуты грубой верёвкой, которая врезалась в кожу с методичной жестокостью, оставляя жгучие следы. Каждый вдох отзывался болью в плечах, потому что верёвка не позволяла даже слегка пошевелить плечами, а ноги, прикованные к передним ножкам стула, онемели от неестественной позы. Время утратило свою линейность: оно не текло, а растягивалось в бесконечную паузу — секунды сливались в часы — или наоборот, часы съёживались до секунд. В этой слепоте время теряло всякий смысл. Я не могла различить, сколько прошло — час, два? Пространство вокруг словно распалось на отдельные, несвязанные между собой фрагменты. Я чувствовала только давление верёвок на коже, лёгкую вибрацию от далёкого гула — то ли от очередной начавшейся вечеринки, то ли от моего собственного сердцебиения, эхом отдающегося в ушах. Все мышцы ныли от напряжения, пытаясь сопротивляться неподвижности. Но физическая боль постепенно притуплялась, уступая место чему-то более мучительному — психологическому распаду, когда разум начинает искать закономерности там, где их нет, пытается выстроить картину мира из обрывков ощущений, но каждый раз терпит поражение, разбиваясь о стену непроницаемой тьмы. В голове нарастала глухая пульсация, словно мозг, лишённый ориентиров, без единого звука, без проблеска света, начинал кружиться в собственной пустоте. С каждой прошедшей минутой, которую я не могла ни засечь, ни почувствовать звенящий вакуум в голове сменился гулом паники, которая подкрадывалась незаметно, медленно вползая внутрь — сначала как лёгкий трепет в груди, а затем начала разрастаться, овладевая всеми моими мыслями. Я пыталась сосредоточиться на дыхании, но оно выходило поверхностным, рваным — воздух словно застревал в горле. Мышцы сводило судорогой от желания вырваться, бежать, сделать хоть что-то, но тело оставалось прикованным к этому проклятому стулу. Руки инстинктивно дёрнулись, верёвки впились глубже. Они были слишком надёжны, слишком жестоки. Мысли превратились в хаотичный вихрь обрывочных образов и полузабытых страхов, что кружили в голове, не давая сосредоточиться ни на чём конкретном. Я просто ждала, что дверь вот-вот распахнётся и в комнату ворвётся свет — пусть даже ослепляющий, болезненный, но всё же свет, символ конца этого кошмара. Я ждала Нираги. Только Нираги. Только его появление могло означать, что это испытание закончилось, что эта неумолимая пустота наконец отпустит меня. Но время продолжало своё безжалостное течение, а он всё не возвращался. Нираги знал, что сегодня я должна идти на игру. Он точно знал. Но либо гнев напрочь стёр это из его памяти, либо… он решил наказать меня самым изощрённым способом: не убивая своими руками, а просто оставив здесь, чтобы лазер сделал всё за него, а он лишь позволит истекающему сроку визы решить мою судьбу, превратив меня в часть статистики этого безжалостного места. Эта мысль — о том, что Нираги сознательно обрёк меня на такую смерть, жгла сильнее, чем сама вероятность смерти. Невыносимо было думать о том, что Нираги мог быть готов к этому, что он мог столько раз целовать мои веки, прижимать меня к себе, и при этом обрести способность отправить меня на смерть с ледяным спокойствием. И всё же я отказывалась верить в это. Отказывалась полностью, всем существом, цепляясь за воспоминания о его шепоте, о ночах, когда его прикосновения говорили иное, о том, как он однажды, в редкий момент уязвимости, признался, что боится потерять меня. Но горечь осознания ядом просачивалась в каждую мысль: как бы я ни старалась выстроить здесь хоть что-то похожее на жизнь, найти хоть какую-то опору, даже обретя то, чего у меня никогда не было в прежнем мире — всё это оставалось временным самообманом, не более чем иллюзией успокоения, эфемерной, как мираж в пустыне, который исчезает при ближайшем рассмотрении. Мир Пограничья так задуман изначально, его концепция — в вечном напряжении между выживанием и падением, а между ними недоверие и предательство, и как ни пытайся обмануть его законы, выстраивая связи, создавая островки нормальности, рано или поздно он всегда возвращает всех нас к исходной точке: одиночеству, подозрению и неизбежной потере. В этом мире нет места для подлинных человеческих взаимоотношений, основанных на доверии, преданности, искренней привязанности — мы просто впадающие в отчаяние люди, которые всегда останутся друг для друга потенциальной угрозой или временным союзником по необходимости, пока один из участников не решит, что другой стал опасным. Люди превращены в функции: выживать, обманывать, использовать, словно фигуры на доске, которую кто-то невидимый передвигает ради собственной забавы. Игра за игрой методично выжигая из нас всё человеческое, оставляя лишь инстинкт самосохранения и готовность пожертвовать кем угодно ради собственного спасения. Пограничье всегда берёт своё, напоминая, что мы здесь не гости, а пленники, судорожно цепляющиеся за каждый дополнительный день, за каждую карту, продлевающую нашу визу. Здесь мы не строим, а разрушаем, чтобы не быть разрушенными. Почти теряя рассудок от этих мыслей, неподвижности. нарастающего ужаса и беспомощности, я начала извиваться на стуле, в попытках хоть немного ослабить проклятые верёвки, но все усилия оказывались тщетными — каждый рывок лишь затягивал узлы еще туже, с новой силой глубже врезая их в кожу. Боль была реальной, осязаемой — она возвращала меня к телу, к этому моменту. Постепенно, по мере того как физическое истощение брало своё, на смену панике пришёл иной вид мучений — бесконечный, изматывающий поток мыслей, что мешались в голове с бешеной скоростью, накладываясь друг на друга, словно зациклившаяся запись. снова и снова возвращаясь к тому, что произошло всего полчаса назад. Я прокручивала в памяти каждую деталь, вспоминая как Чишия возник в дверях номера Шляпника с тем своим легким наклоном головы и отстранённым взглядом, который всегда скрывал больше, чем показывал, вспоминала как он без малейших колебаний сделал то, что сделал, как я стояла, не в силах поверить в реальность происходящего. Я пыталась понять, восстановить последовательность событий, найти тот момент, когда всё пошло не так, но мысли распадались, не успев оформиться в связное целое. Я размышляла о том, каким мог быть замысел Чишии, пыталась разобрать паутину его мотивов и понять цель, которую он преследовал, поступив со мной подобным образом — предав в тот миг, когда я меньше всего ожидала. Ведь человек его склада ума никогда не действует импульсивно — каждый его шаг просчитан на несколько ходов вперёд. Он — тот, чьи действия всегда подчинены логике выживания, а не сентиментам. Но какую роль он отвёл мне в этой партии? И почему я вообще была удивлена, увидев его в дверях номера Шляпника, когда следовало с самого начала, с момента нашей встречи в Пограничье понять, что он уже один из тех, кто способен на подобный поступок без малейших угрызений совести. Чишия стал подлым и расчетливым человеком, лишённым привычных моральных ограничений. Память вернулась к игре «Пятёрка пик», когда он скрестив руки с безразличием, граничащим с любопытством учёного, наблюдавшего за экспериментом, смотрел за тем, как водящий методично убивает других игроков. Никакого сочувствия. Никакого даже поверхностного порыва помочь. Просто наблюдение, как наблюдают за муравьями, роющими в земле бесцельные ходы. Я еще тогда должна была понять: он из тех, кто никогда не будет действовать из благородства. И я знала об этом. Глубоко, в самом тёмном уголке сознания, я это знала — что Чишия способен на такое. Люди, способные на сострадание, сохранившие в себе остатки человечности, ведут себя совершенно иначе — они не могут так спокойно наблюдать за чужой смертью, не могут использовать других как расходный материал для достижения собственных целей — в их глазах мелькает хоть тень сомнения, хоть намёк на жалость. Но я предпочла обманывать себя, цепляясь за воспоминания о том Чишии, которого знала когда-то давно, в другой жизни, в другом мире, когда он позволял себе быть чуть ближе, и я видела в этом мостик к чему-то настоящему. Но и это было ложью. Мне всегда удавалось рассмотреть лишь то, что сам Чишия позволял мне увидеть, как иллюзионист, аккуратно раскрывающий только выбранные фрагменты — он контролировал даже то впечатление, которое производил на окружающих. Я никогда не смотрела дальше этой завесы, никогда не пыталась проникнуть в те глубины, где действительно скрывались его истинные мотивы. И я это знала. Чишия всегда был мастером теней, тем, кто видит мир как доску, где фигуры двигаются по его воле. Я всегда знала о его способности контролировать абсолютно всё — каждое слово, каждый жест, каждую эмоцию, которую демонстрировал другим, но я катастрофически недооценила истинные масштабы этого умения, не поняла, насколько глубоко простирается его манипулятивная власть в эмоции, в отношения, в саму ткань доверия. «Почему ты не мог просто сказать? — шептала я про себя. — Почему выбрал предательство, вместо правды?» В моём сердце нарастала злость на себя, перемешанная с отчаянием, за слепоту, за то, что игнорировала знаки, за то, что позволила ему приблизиться достаточно, чтобы теперь эта боль эхом отдавалась в каждой клетке. но ещё сильнее было нечто иное — глубокое, всепоглощающее разочарование в человеке, которого я всегда считала не просто другом, а кем-то неизмеримо более близким, которому доверяла так, как не доверяла больше никому в этом проклятом мире, кого считала опорой в этом хаосе, предал меня самым жестоким образом. Я думала о том, что заставило его измениться настолько радикально, или же он всегда был таким, просто прятал свою истинную натуру за маской вежливости и интеллектуального превосходства, скрывая пустоту, где эмпатия уступала место расчету. Вспоминая время, проведённое вместе, наши разговоры, его редкие прикосновения, что казались обещанием, все моменты близости, когда он позволял себе быть уязвимым — теперь каждый такой момент казался подделкой, искусно выстроенной декорацией; я переживала утрату не только его самого, но и той версии себя, которая верила, что способна различать правду в этом мире лжи. Но почему Чишия поступил именно так? Что двигало им — жажда контроля, или нечто более глубокое, скрытое под слоем цинизма? Ведь я сделала всё, что от меня требовалось, выполнила свою часть соглашения, сыграла свою роль в его схеме, рисковала, доверяла, поверив в общую цель. Но, возможно, именно в этом и заключался его истинный замысел — он планировал предать меня. Это было неотъемлемой частью его плана, необходимым этапом для того, чтобы увидеть или понять нечто такое, что раскроет что-то важное для него — то, ради чего он и создал эту ситуацию. Что если ему требовались не карты Шляпника или не только они, что если его цели простирались куда дальше… Сделал ли он это с целью разрушить то хрупкое, что связывало меня с Нираги, переставив фигуры на доске по-своему и убрать переменную, которую он не мог контролировать? Неужели движущей силой стала банальная ревность? Но как только эта мысль возникла в сознании, я сразу же её отбросила. Это было слишком примитивно для его ума, слишком человечески и эмоционально для того, кто всегда действовал из расчета. Ревность требует эмоции, требует личной заинтересованности. Чишия был выше этого. Или казался выше. Время продолжало тянуться с мучительной медлительностью, превращая каждую минуту в маленькую вечность, а всё, что я могла делать в этой беспросветной темноте, это предаваться собственным мыслям, которые кружили в голове бесконечной спиралью, не приводя ни к каким ответам, лишь порождая всё новые и новые вопросы.

***

Но всё самое мучительное сосредоточилось в мыслях о Нираги. Его лицо, застывшее в том мгновении, когда он распахнул дверь номера Шляпника и увидел меня там, возникало перед внутренним взором с пугающей отчётливостью, словно выжженное на сетчатке. Что именно тогда отразилось в его взгляде, в том, как сжались скулы, как дрогнули уголки губ? Боль от разочарования? Или всё же только гнев чистый и беспримесный. А может, просто плохое освещение исказило черты так, что я приняла за страдание всего лишь игру теней на его лице. Кто теперь разберёт. Он произнёс, что я была для него всего лишь удобной игрушкой, занимательной мелочью в его жизни, и эти слова должны были перечеркнуть всё, что было между нами. Но я упорно отказывалась верить и продолжала ждать, что вот-вот сейчас он вернётся. Но время шло. Неизвестность обволакивала сознание, просачивалась в каждую мысль, отравляя её. А потом — когда нервы уже натянулись до предела, готовые лопнуть в любую секунду — меня накрыла волна почти животного, первобытного ужаса. Осознание пришло не сразу, а медленно, мучительно складываясь из разрозненных обрывков мыслей: прошло слишком много времени, гораздо больше, чем должно было пройти при любом раскладе. О том, что я здесь, знает только тот, кто меня оставил. Только тот, кто связал, заклеил мне рот и ушёл, затворив дверь. И если этот человек не вернётся по любой причине — меня никто не найдёт, никто даже не начнёт искать. Паника, до этого момента державшаяся где-то на периферии сознания, ринулась в атаку, которую не могла остановить никакая воля. Внезапно до моего слуха донёсся приглушённый голос, исходивший из отельной системы оповещения. Слова были неразборчивы, но сама их фактура вибрировала в воздухе, словно эхо из иного измерения. Голос что-то объявлял — это было очевидно по размеренности, по ритму фраз, — но слова расплывались, терялись, не складывались в смысл. Я напрягла слух до предела, пытаясь уловить хотя бы обрывки, но тщетно. Инстинкт — тупой, отчаянный инстинкт выживания — заставил меня действовать. Я начала делать короткие, судорожные прыжки, пытаясь вместе со стулом продвинуться в сторону где, как мне казалось, должна быть дверь. Каждый прыжок отдавался болью в связанных руках, стул скрипел и раскачивался, но я продолжала, сантиметр за сантиметром приближаясь к цели. Но один неловкий, неверный прыжок, смещение центра тяжести, мгновенная утрата равновесия, и я почувствовала, как падаю, как стул валится набок, увлекая меня за собой, и через мгновение моё плечо с глухим ударом врезалось в пол. Боль пронзила руку, воздух на секунду вышибло из лёгких. Я лежала на боку, всё ещё привязанная к стулу, абсолютно беспомощная, неспособная подняться, даже перевернуться. Периодически до меня доносились крики — отдалённые, приглушённые, словно какой-то хаотичный шум, нарастающий и спадающий гул, топот ног. Грохот, похожий на опрокинутую мебель. А потом — резкий, хлёсткий звук, который можно было принять за выстрел. И ещё один. И ещё. Мир за стенами этой комнаты погружался в хаос, недоступный моему пониманию. «Черт, что же там творится? — шептала я про себя, в то время как беспомощность наваливалась все тяжелее. — Почему не приходит Нираги?» Даже если он разозлился, даже если больше не хочет меня видеть, он же не может просто оставить меня здесь умирать? Ведь каждая минута, каждая секунда этого проклятого ожидания приближала меня к той страшной перспективе быть убитой лазером, к той самой границе, за которой заканчивается виза и начинается смерть. И тут началось. Сначала — учащённое дыхание, которое я не могла контролировать. Воздух врывался в лёгкие короткими, судорожными толчками, словно я забыла, как дышать правильно. Сердце забилось так сильно и так быстро, что казалось, оно сейчас выскочит из груди, пробьёт рёбра и останется лежать рядом со мной на пыльном полу. Руки затряслись — мелкая, неконтролируемая дрожь, которая передалась всему телу. Голова закружилась, в ушах зазвенело. Реальность начала расплываться, терять чёткость. Панический ужас накрыл меня целиком, не оставив ни единого шанса сопротивляться. Я чувствовала, как горло сжимается, словно кто-то обхватил его невидимыми руками и давит, давит, лишая последних глотков воздуха. Холодный пот прошиб всё тело, кожа покрылась липкой влагой, волосы прилипли ко лбу. А в голове — только одна мысль, повторяющаяся снова и снова, как заезженная пластинка: «Я умру здесь. Я умру здесь одна, и никто даже не узнает». А потом я почувствовала запах. Едкий запах гари, который просачивался сквозь щели в двери. Сначала слабый, почти неуловимый, а затем всё сильнее, всё настойчивее. Дым. Я чувствовала как он оседает в горле, царапает слизистую, заставляет кашлять — но кашель глушился лентой на рту, превращаясь в жалкие сдавленные хрипы. Надышавшись дыма, я почувствовала, как сознание начинает мутнеть, а реальность расплывается, превращаясь в почти галлюциногенное ощущение, словно в лихорадочном бреду; вдруг все, что произошло с момента попадания в Пограничье — игры, смерти, Нираги, Пляж предстало передо мной как долгий, запутанный, кошмарный сон из которого все остальные, кто спал вместе со мной в этом морочном наваждении, пробудились и вернулись в настоящий мир, в реальность, в настоящую жизнь, где есть солнце и чистые тротуары, где пахнет кофе, а не смертью. А я осталась одна по эту сторону кошмарной завесы, застрявшая за мутным, непроницаемым стеклом. И даже если я буду биться всем телом, колотить в эту невидимую преграду, махать руками, кричать до хрипоты — никто не услышит, никто не обернётся, никто не придёт. Потому что для них меня больше не существует. Темнота сводила с ума, все органы чувств обострились до болезненной остроты, сердце стучало где-то в горле, из-под волос по шее катился пот. Стало жарко. Невыносимо удушающе жарко. Воздух густел, душил; во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу, слюна испарилась. Где-то в области солнечного сплетения нарастала тупая боль, которая волнами распространялась по всему телу. Сознание меркло, пыталось включить защитный механизм и спасительно отключиться, погрузить меня в небытие, туда где не будет больно и страшно. С леденящей душу уверенностью я знала, что начался пожар. Утопия горит, превращается в настоящий ад словно из какой-то архаичной проповеди, пылающий и беспощадный, и вместе с ней, возможно, совсем скоро стану пеплом и я. Умру здесь, связанная и слепая, задохнувшись в дыму или сгорев заживо, так и не успев рассказать Нираги, что произошло на самом деле, не успев развеять того, что он теперь думает обо мне. Умру, оставив его с ненавистью и воспоминаниями, полными проклятий, как о той, кто обманула его и без того хрупкое, израненное доверие, которое он когда-то попробовал мне отдать. Умру, прежде чем смогу вновь попытаться разубедить его в том, что мир не настолько безнадёжен, каким он его видит, что в нём ещё есть место честности, что не все предают, не все врут. Я унесу эту возможность с собой, в пепел и небытие, и он так никогда и не узнает, что ошибался. Что ошибались мы оба — но каждый по-своему. Умру, не сказав ему, что он значил для меня больше, чем просто способ выжить в этом кошмаре. Умру, зная, что моя смерть лишь укрепит его стены одиночества. Умру с этой горькой несправедливостью, с этими невысказанными словами, застрявшими в горле вместе с дымом и отчаянием. Едкими испарениями он вползал в лёгкие, оборачивался вокруг мозга, и сознание начало расплываться, как акварель под водой. Всё становилось далёким и размытым. Мысли стали вязкими, несвязными, обрывочными. Я чувствовала, как ускользаю куда-то вглубь себя, как реальность теряет последние очертания. Тело приобретает невесомость, отдалённость, будто больше не принадлежит мне, боль становится уже не так остра, а страх начинает казаться чем-то далёким, почти смиренным. Я теряла сознание — медленно, но неотвратимо, проваливаясь в тёмный колодец, где не было ни боли, ни страха, ни этого проклятого дыма. Это была странная смерть — не резкая, не быстрая, а нежная, почти ласковая, как засыпание в холодную ночь. Но в самый момент, когда я уже готовилась принять это безвозвратное скольжение сквозь пелену надвигающегося небытия, когда граница между явью и сном истончилась до предела, я услышала голоса. Два голоса, совсем рядом, материальные, жаркие, живые и настолько близко, что это казалось невероятным. Один принадлежал Куине — я узнала бы её интонации где угодно, этот её особенный тембр, эту энергичность. Другой голос, кажется, принадлежал тому парню из технического отдела, который обнаружил тело Шляпника — как его, Татта? — Держись, сейчас мы всё сделаем, только не отключайся, слышишь? — кряхтя, бормотала Куина, и я почувствовала, как стул поднимают, как меня вместе с ним возвращают в вертикальное положение. — Татта видел, как Нираги тащит тебя и сразу побежал за мной. Мы искали, искали тебя… — она говорила торопливо, нервно, с предельной аккуратностью отлепляя ленту от моего лица, стараясь не причинить дополнительной боли, пока Татта возился с верёвками, развязывая узлы на моих запястьях. — Прости, что мы только сейчас смогли прийти. Дело в том, что… — …началась игра, — закончил Татта глухим, напряжённым голосом, развязывая последний узел. Верёвки упали, руки обрели свободу, но онемевшие мышцы не слушались. Куина и Татта помогли мне подняться — осторожно, поддерживая с обеих сторон, — и мы вышли в длинный коридор, который уже наполнялся густым, удушливым туманом, клубящимся под потолком серыми хищными облаками, щипая глаза и горло. — В смысле, игра? — обеспокоенно спросила я, цепляясь с двух сторон за их плечи, чтобы не упасть. Ноги подкашивались, отказывались держать вес тела — верёвки слишком долго и слишком туго передавливали икры и лодыжки, нарушив кровообращение, и сейчас в них ощущалась предательская слабость. — Десятка червей, — коротко бросила Куина, ускоряя шаг. — Она началась внезапно. И теперь Пляж — игровая арена. И я понимала, что это значит. Я понимала, что огонь, дым, выстрелы — всё это часть игры, часть холодного, механического сценария смерти, который мы никогда не выбирали. Но только один вопрос стучал в голове: где сейчас Нираги?

***