твоя любимая игрушка

Больно. Эймонд лежит на подушке, сосредоточенный на мысли не двинуть случайно головой и не мазнуть швом по ткани. Хотя это нужно потрудиться, чтобы запамятовать, что на одной стороне лица пульсирует и кровит схваченная грубыми стежками рана. Но окно напротив кровати привлекает криками птиц и шелестом морских волн. Ему с такого положения видно только кусочек неба, но мелодия снаружи в красках позволяет представить остальной пейзаж. Другие там сейчас играют, смеются — он слышит. Взрослые, наверное, как всегда выясняют отношения — этого, к счастью, слышать Эймонд не может. А он тут лежит, во влажной от пота одежде, на большой пустой кровати, что выделили ему на Дрифтмарке, лишенный способности видеть левым глазом, стискивающий зубы, чтобы не завыть. Но это пройдет. Это кончится, нужно только потерпеть. И где-то там необъятной — а он объял — громадиной несется по небу Вхагар. Или же в пожухлой от жары траве безмятежно дремлет. Его дракон. Позже они воссоединятся, и ему уже никто не будет нужен. Подумать только: у него есть дракон! Кто посмеётся теперь? Эта мысль вызывает на измученном лице улыбку. А боль — она пройдет. По крайней мере, все ещё остался второй глаз. Эймонд прекрасно им видит. Например, небо, по полотну которого снуют птицы, пытаясь, наверное, перекричать буйное море. Кто знает, о чем они там спорят. И почти привыкшего к болезненной пульсации вдоль всего шва Эймонда вдруг от погружения в слабый, беспокойный сон отрывает скрип двери. Мальчик резко поднимает голову — как почувствовал, что это не сквозняк — и шипит от боли, разразившей половину лица и потянувшейся к самому уху. Этот мелкий гадкий бастард с больным интересом высматривает мучительное выражение на его лице. Выглядывает в щелку, как и вчера из-за маминой юбки, невинными любопытными глазками. Будто не расчертил ему лезвием лицо, а подарок подарил — и ждёт реакции. Благодарности, может! Эймонд через силу приподнимается и швыряет в дверь лежащую рядом подушку. Какая жалость, что мейстер унес поднос со всеми склянками и примочками. Люк вскрикивает от неожиданности, захлопывает дверь. Она больше не открывается, за ней — тишина. Воздушные росчерки облаков на голубом полотне все ещё радуют глаз Эймонда. Но там внизу слышны радостные визги, которыми, вероятно, сопровождается детская игра. Кажется, все забыли о похоронах. Кажется, все забыли о его потере. Ну и верно, это и не потеря ведь! Он приобрел дракона, своего нового друга. Что ещё ему нужно? Эймонд по-прежнему лежит на кровати, повернув голову к окну, в которое задувает поток прохлады, занося в комнату и запах водорослей. И Люк является снова, нарушая его покой. Едва рука сжимается на подушке, он замечает, почему Люк заходил спиной и заходил так уверенно, будто вчера ничему не научился. В его руках поднос со всем необходимым для обработки шва. Люцерис поворачивается с довольной улыбкой, наверное, радуясь тому, что вообще донес это своими мелкими неуклюжими руками. Которые только и способны, что делать резкие, точные разрезы, никак не в целости и сохранности доносить целебные жидкости. Но Люк доносит. И сияющими глазами своими натыкается на угрюмое лицо Эймонда. На полпути до кровати ставит на ковер и снова проскальзывает в дверную щель, опасаясь реакции хозяина комнаты. Но Эймонд только и может, что бессильно сжимать так и оставшуюся на кровати подушку и зубы — то ли от боли, то ли от злости, что тот явился снова. То ли и вовсе от того, что ушел — что ему теперь делать с этими лекарствами посреди комнаты, ведь подниматься ему запретили? Этот поганый бастард! На следующий день Эймонду кажется, что море теперь шумит скрипом двери. Так ему слышится, так ему, к сожалению, только чудится. Но после обеда Люцерис все же является. Опять довольный, со своими кроличьими зубами наружу, со своими буйными вихрами волос, только что после игры с остальными, наверное… И с подносом. И снова встречает сжатые добела губы Эймонда, его прожигающий взгляд. И все равно садится рядом, ставит лекарства на прикроватную тумбочку. Эймонд толкает его с края кровати ногой, даже не поворачивая голову — его больше волнует созерцание марева яростного солнца, от которого, кажется, тает небо, тает он сам. На следующий день Люк смелеет и подбирается к нему с другого бока, со стороны окна. Эймонду слишком больно отворачивать лицо, и ногой уже Люцериса не скинуть. После того, как тот неумело возит марлей и делает по итогу больно, Эймонд прогоняет его, грубо отталкивая руку, что нанесла повреждение и что так и не оставляет идею причинить ему страдания. Люк смиренно уходит, забирая с собой поднос, но оставляет свою игрушку — оловянную лошадку. Морской конек, он его зовет, потому что она «голубая, как море». Цвет — не значит принадлежность к какой-то среде, думает про себя Эймонд. Этот идиот Люцерис! Цвет вообще мало что значит, особенно, когда тебя в него облачили насильно, как эту крашеную лошадку. Она, может, хотела быть красной, но Люк теперь прозвал её «морской» и совсем не оставил выбора. В другой раз у Люка получается лучше. Более того, он притаскивает с собой ещё какие-то листья, хвастаясь тем, что сам их раздобыл по велению мейстера. Вместо игры с братом и сестрами лазал по склонам и нащипывал лекарство для Эймонда. Где-то там в этих травах лениво валялась Вхагар, наверное, жалея, что не может его навестить. Но Люк «привет» от драконицы не передает. Может, слишком был увлечен и не заметил её? Люцерис теперь действительно слишком увлечен. Не смотрит больше боязливо, жалобно или самоуверенно, потому что больше не выглядывает из-за маминой юбки; мамы рядом нет. Словно делает вид, что ничего не произошло, и Эймонд не знает, нравится ему это или раздражает. Нос у него спух; улыбается теперь во весь рот, радуясь тому, как у него славно выходит делать работу мейстера, радуясь бледнеющему шву. И каждый раз оставляет с Эймондом своего игрушечного конька, чтобы «заботился» о нем до следующего прихода. В один из дней Эймонд чувствует, что не может хмуриться так сильно, как прежде. Улыбаться, конечно, все ещё больно… Да и не хочется вообще! Но вместо пронзительного злобного взгляда его глаз округляется в изумлении, когда он видит задавленно смеющегося Люка. Он плотно закрывает за собой дверь и смеётся уже в кулачок, абсолютно по-дурацки, конечно. В руках у него полный кубок вина, который бастард стащил, почему-то не воспользовавшись своим обаянием и просто не попросив. Разве ему не позволяют делать всё, что вздумается? — Взрослые пьют его, когда больно. Я знаю, я спрашивал. Это лекарство. Эймонд не говорит ему, что это не лекарство вовсе, приходя к выводу, что взрослые, принимающие вино, чтобы забыться, в какой-то мере лечат себя, оттягивая неизбежное. Кто знает, куда бы завели их их мысли, их злоба и ненависть друг к другу, если бы они не собирались на пиры, если бы не осушали целые кувшины при свете свечей в тишине своих покоев? Сначала страшно получить за соучастие, но Эймонд теперь знает, что Люку не влетит, а он сам сможет соврать, что вовсе не при чем. Да и вставать ему теперь можно. Так что они отхлебывают по очереди, заговорчески хихикая, сидя на кромке кровати и держа кубок в четыре руки. В относительной тишине тусклых покоев, разбавленной треском свечи, как и положено. Дурацкий Люцерис! На следующий день рану обрабатывает мейстер. Люцерис, убегая вчера из комнаты, неуклюже кося в бок и оглядываясь с дурацкой улыбкой, убегал в последний раз. Его сестра, наверное, уже отплыла со своими отпрысками, и скоро и его семье пора будет покидать чрезмерно гостеприимный Дрифтмарк. Небо сегодня хмурое, чайки молчат. Эймонд лежит в прежней позе, выискивая чуточку безмятежного покоя в чернеющем небе. Или, может, фигуру Вхагар. Теперь у него осталась только она. Ближе к обеду все же проливает дождь. Никто не навестил его, и окно все ещё раскрыто настежь; порывы залетающего ветра вызывают мурашки на коже, зябкость оседает в душном воздухе. От влажности волосы начинают кудрявиться ещё больше. А пустая теперь глазница пульсирует сильнее. Поганый бастард! И Эймонд прикрывает целый глаз. Отчего-то желая представить солнечный день, в котором звучал далёкий и недоступный детский смех, представляет себя на Вхагар, летящим в такую же бурю. Весь промокший, с волнистыми из-за воды волосами, с красивой повязкой на глазу, которую ему скоро смастерят, наверное... Он в своей фантазии смеётся заливисто, но каким-то чужим, грубым голосом. И преследует кого-то... В такую непогоду? Зачем, интересно, и кого? Те странные картинки сменяющиеся перед глазами он не понимает, но улыбка на лице все равно проступает. В руке Эймонд сжимает «морскую» лошадку Люка, которую он забыл. Его любимая игрушка. Может, нарочно оставил… на память? Будто другого напоминания недостаточно. Мелкий гадкий бастард!