твоя любимая игрушка

Возмутительно: юный королевич и без стражи. Пока перебирает маленькими пальчиками траву, в которой, совсем ещё кроха, чуть не утопает, играется со своей почему-то разломанной надвое игрушкой. А солнце и ветер, яростно споря, чья теперь очередь, играются с его светлыми, жидкими волосами. Отрада королевства и совсем один. Слишком похоже на неё. Никто здесь не для неё. Все для него. Но Эйгон тоже сидит в одиночестве и лепечет бессвязно о чем-то своем, ещё не понимая, сколько слёз придется пролить, сколько слов придется сказать. Пока... все это не кончится. Это всегда кончается — плохо или хорошо, и это удел всех правителей. Остальные люди, подданные, простые крестьяне словно и не заканчивают, живут вечно. Верно, ведь их жизнь не измеряется акрами захваченных территорий. Не подчеркивается жирно чернилами в летописи, когда приходит тот самый конец. — Принцесса, простите! — вдруг дрожащим голосом, обращённая в извинение и почти отчаяние, возникает служанка за спиной. Порывается вернуться к оставленному принцу, но Рейнира стоит на месте и не пропускает. Оглядывается с хитрой улыбкой и прищуром смеряет испуганную девушку. Та теребит в руках глиняного пса — другую игрушку Эйгона. — Оставили братца одного? — Прошу прощения, моя принцесса, — кланяется она ещё раз. — Уронил, — она кивает в сторону Эйгона, держащего в руках поломанного дракона, — капризничал. Пришлось бежать… — То его любимая игрушка, он другую не примет, — важным тоном оповестила Рейнира девушку, та покорно склонила голову. — Оставьте нас. Рейнира приближается тихо, словно крадущийся меж рыбных рядов воришка, но хрустнувшая палка под ногой выдает её. — Нира, — словно с укором произносит юный принц, поворачивая голову на неё. Ей остаётся только улыбнуться своим глупым мыслям — в чем ему её укорять? Слишком рано для этого, она ещё не успела ничего сделать. И сам Эйгон не дорос до того возраста, когда твои оплошности становятся непоправимыми ошибками и выжигаются рубцами на судьбах других людей. Но в руке его разломанный игрушечный дракон, а это уже, кажется, не исправить. Только Эйгон не плачет… Протягивает его Рейнире с глазами полными какой-то неправильной, незаслуженной веры в неё, словно она тут богиня-покровительница игрушек. — Ну, давай посмотрим, что тут у тебя, — пожимает она плечами и присаживается сзади, заключая его в круг своих ног. Он задирает голову к её лицу и отчего-то перестаёт улыбаться, следит сосредоточенно за движением её губ. Рейнира замечает это позже. — Голову прямо с шеей отломал, слишком жестоко, братец. Эта игрушка, между прочим... Эй, — она улыбается мягко переводя взгляд от отделённых друг от друга частей в своих руках к его внимающему лицу, — не слушаешь совсем, тяжело твоим учителям придется. Игрушка эта твоего отца ещё была... Нашего. Рейнира касается его светлых волос подбородком и чуть надавливает, чтобы заставить его повернуть голову. Он, послушный, опускает взгляд вниз, где Рейнира соединяет раскол к расколу и обматывает травинкой, не чтобы починить или исправить, но чтобы показать, как можно. Как нужно. Всегда нужно. Пытаться. Хотя бы попробовать. — Нира, — лепечет мальчик, доверчиво принимая из её рук работу, но голова тут же отваливается от плеч в его руках. — И сколько раз повторять? Рей-ни-ра. — Нира, — смеётся Эйгон, отбрасывая в ноги туловище дракона и хватает его за конец шеи. Он начинает проходиться по коже Рейниры пастью дракона, словно пытаясь укусить, но у игрушки даже нет подобия зубов. Эйгон не теряет надежды и энтузиазма, подражая драконьему рыку. Рейнира все ещё держит брата в кольце из рук, не собирается ему мешать, внимательно следя за тем, как дракон и его всадник поднимаются все выше, к локтю. И ждёт, пока он сдастся. Она помилует его и простит, если так. Когда он сдастся, поняв, что до плеча ему не достать. Да и рукава платья выше локтя не прокусить этой беззубой пастью; она даже не почувствует прикосновение. Эйгон продолжает тыкать игрушечной мордочкой ей в кожу, но Рейнира уже заранее прощает его и целует аккуратно в макушку, в горячие белесые волосы, нагретые солнцем. Кто знает, сколько ещё ему предстоит сказать слов — плохих и хороших; эти слова никогда не умрут, их запишут в летописи и подчеркнут жирной линией чернил. Эти слова повлияют на чьи-то судьбы. А пока он выговаривает только это «Нира», можно и поцеловать… Ей прежде не свойственны были такие приливы нежности, но сейчас захотелось. Тем более они одни. Вокруг ни одного пристально следящего глаза, ни единого звука, кроме их общего языка, который они пока не научились узнавать. Между ними раскалённый воздух летнего дня и свет, пробирающийся тенью-узором через крону чардрева. Солнце припекает кожу словно пламенем дракона, но слабые порывы прохладного ветра даруют облегчение. Кто знает, сколько и ей предстоит ещё сказать. И сколько пережить этих жарких летних дней без единого дуновения спасительного ветерка.