Останусь пеплом на губах

— Доброй ночи, Пчёлкин.. Голос девушки был тих и осторожен. Она чувствовала запах алкоголя, по лицу Вити понимала, что он пьян по самое не могу. Его лицо вовсе не выражало эмоций, будто девушка и должна была появиться здесь, словно планировала эту встречу и вот, добралась до пункта назначения. Витя стоял, облокотившись на дверь. Просто стоял и смотрел прямо на неё, не предпринимая ничего. Только раз поднял бутылку и снова увеличил процент содержания алкоголя в своей крови. Но в моменте Веро́ника отвела свои глаза от расплывающихся Витиных и.. одним движением бросилась на его шею, чудом не уронив беспомощное тело. Она впилась в его губы, которые не спешили отвечать тем же, схватилась ладонями за его затылок, судорожно перебирая волосы, хватаясь за его домашнюю алкоголичку. Отстранилась от губ и короткими поцелуями начала покрывать его щеки, скулы, уголки губ. Пчёлкин же опустил свои тяжёлые руки на спину девушки. — Родная.. — успел проговорить от между поцелуями Добровольской. Он гладил её спину, волосы, пока та беспомощно уткнулась в шею русоволосого, всхлипывая его имя. Она хотела остаться с ним. Он хотел того же. И их желания не были животными порывами страсти, как прежде. Он вдруг осознал, что нуждается в простом её присутствии. Осознавал все дни после встречи на кладбище, а алкоголь подлил масла в огонь. И вот — она здесь. Но Витя ничего не может сказать. Он стоит, подобно статуе с шевелящимися руками — гладит и сжимает светлые волосы, так незнакомо пахнущие цитрусом и мягким шампунем. А ещё.. Одеколоном. Они прошли на кухню, оба в смятении. Он прочитал во льдах Байкала стыд, который не нужно было объяснять, он понял, откуда она и с кем была. Она прочитала в полях самых красивых васильков её жизни едва заметную горечь бессмысленной ревности и отраду созерцания настоящего. Она поняла важность своего присутствия, поняла, что желанна. Немой диалог глаз закончился простыми обьятиями. Их сердца вновь услышали друг друга, и это, только лишь это было важным на самом деле.

***

Нет, Добровольская не проснулась с Пчёлкиным в одной постели, но они были рядом. Она заснула на его коленях на полу маленькой кухни, вокруг лежали две бутылки виски и одна — коньяка. Бычки в пепельнице прямо напротив её глаз, к счастью, были потушены. Едва девушка продрала глаза, приподнялась и постаралась тихо собрать бутылки с остатками алкоголя. Витя же в то время сидел возле кухонной панели, закинув на ту голову. Когда же проснулся и он, Веро́ника уже пила кофе за столом. — Сделай и мне, пожалуйста.. — прохрипел он, — Сделаю, только рекомендую сначала умыться, — усмехнулась Веро́ника, ведь вид парня был действительно нелепым. Парень прошатался до ванной, где щедро облил себя ледяной водой и наконец-то открыл заспанные глаза. Голова ужасно раскалывалась, он абсолютно ничего не помнил. Хотя, кажется, Добровольская пришла к нему ночью, точно. Будто бы бросилась на шею с порога, но они не спали. — Пчёлкин, прости меня.. — Я никогда на тебя не обижусь, родная.. Запах свежего кофе разнёсся по всей квартире и резко ударил в нос русоволосого. Тот же лишь глянул в свои же голубые глаза и увидел там честность. В кои-то веки честность перед самим собой. Увидел то, над чем Добровольской ещё только предстояло работать и провел рукой по волосам, немного приглаживая их. — Ник.. — он настороженно посмотрел в сторону девушки, но не уловил раздраженного взгляда или попытки осечь и продолжил, — а ты чего вообще вчера? — А что я вчера? — невозмутимо подняла бровь она, нарочито внимательно наблюдая, как кофе из турки переливается в чашку. — Твой кофе. Сахар надо? — Нет, я так. Ну, — он подошёл ближе и взял кофе, коснувшись ладони девушки, — ты пришла откуда-то с запахом странных духов и одеколона.. И вообще, зачем пришла? Блондинка одернула руки от горячей кожи Вити, что вдруг оказалась так близко. Все таки растянутая алкоголичка оставила на виду мышцы его рук, частично показав и накаченную грудь. Девушка рвано вздохнула, когда тёплые руки Пчёлкина обвили её талию. Она повернулась лицом к мужчине и посмотрела в глаза с наглостью, что не была истиным чувством в этот момент. Веро́ника провела пальцами по гладкой коже Пчёлкина, на которой едва ощущались нежные волосы, и остановилась возле шеи, огладив большим пальцем выпирающий кадык. Тот же убрал прядь волос с лица Добровольской, на что она поубавила дерзость во взгляде, но то была лишь уловка — Пчёлкин перехватил горло девушки и сдавил его до хриплого стона, тут же впившись в тёмные губы. Их владелица тут же обвила шею руками, абсолютно профессионально создавая образ невинной малышки перед альфасамцом. Неудивительно, что и это была игра. Девушка сначала немного отстранилась, а потом снова нежно поцеловала влажные губы Пчёлкина, вдруг прикусив их. Он даже открыл глаза от удивления, но лишь на миг, тут же схватив блондинистые волосы в районе затылка, вынуждая их хозяйку откинуть подбородок и продемонстрировать шею, что в эту же секунду была покрыта дорожкой поцелуев парня. Издав тихий стон, Ника сильнее сжала русые волосы на затылке, другой рукой поглаживая и царапая накаченную спину. Витя тут же отстранился, чтобы стянуть откровенно мешающую безрукавку. Руки девушки тут же прошлись по его груди и опустились ниже, а он уже расстегивал странную кофточку на её теле, затем снял и лёгкую майку, прячущую под собой подтянутую грудь. Следом короткая юбка оказалась собрана на талии, а руки на бледных ягодицах. Секунда — Пчёлкин не вытерпел и подхватил девушку, усаживая на кухонный гарнитур, увлёкся грудью, поочерёдно сжимая их и целуя то ложбинку между ними, то втягивая губами сосок. Короткие стоны — то не стоны, то мычания — издавала Добровольская, обхватывая торс Вити, сильнее прижимаясь к нему. Парень огладил спину Ники и нежно поцеловал изгиб её плеча, в то время как она громко дышала практически ему в ухо. Но он вдруг отстранился, чем вызвал недоумение в синих глазах. — Так почему ты пришла? — тихо спросил он, — Я не знаю, Вить. Просто мне надо было прийти, мне казалось, ты того же желал. — Словно и не было ничего на кухонном гарнитуре прямо сейчас, не было никаких чувств в её стонах. Тон снова стал сухим, чётким, таким безэмоциональным, что от него блевать хотелось. Точнее, от резкой смены тёплых её чувств и сухого голоса — слишком быстро и независимо от обстоятельств она меняла отношение к людям, что не могло не вызывать мерзотное чувство. В ответ на резкий холод Добровольской голубоглазый лишь обречённо усмехнулся, опираясь на столешницу совсем близко к её бёдрам. — Ты никогда ничего не знаешь, — прошептал он совсем рядом с ухом Веро́ники, — но все равно делаешь вещи, сносящие крышу всем окружающим. Спасибо за кофе! — резко повысил он голос, что девушка аж вздрогнула. — Пожалуйста, не предъявляй мне претензий.. Я правда запуталась и ничего не понимаю, Вить, — после минутного молчания послышался её дрожащий голос. — Я зато много понимаю, — тяжело вздохнул он и закатил глаза, отхлёбывая крепкий кофе с привкусом беспомощности. Как там говорят? В еду переходят чувства готовившего? Он замолчал, глядя прямо на неё, а блондинка лишь опустила глаза, вот и не пересеклись взгляды, наполненные пустой и безжизненной ревностью, простой беспомощностью и отсутствием веры в остаток жизни.

***

А что же Космос? Он не находил себе места всю ночь. Глупая улыбка его не сползала с восторженного лица. Быть может, он ошибся? Зря отверг Веро́нику раньше времени, может, она все таки что-то чувствует? Да только как тогда объяснить смазанный конец их прогулки? Уж не жалостью ли за произошедшее? Однако брюнет решился позвонить девушке утром. Он переживал за её сохранность в тёмное время суток, но не решился сделать того ночью. Космос хорошо помнил, что Добровольская была самостоятельной и её раздражала лишняя забота — казалась ей опекой, из под которой девушка так отчаянно сбежала в семнадцать лет. Да и наказание за навязчивость и простое проявление беспокойства было слишком сурово для трепещущего сердца Холмогорова. Как ни хотел, он не услышал её голоса этим утром. Длинные гудки говорили об отсутствии девушки дома. Либо же нежеланием говорить. В голову сразу лезли мысли о плохом. А что, если не дошла? А что, если напали? Брюнет отчаянно отметал все подобные варианты событий. Скорее, она ещё спит или уже отправилась на новую прогулку — хотела же свежего воздуха. Он ждал её звонка, пока она и домой-то не возвращалась, предпочитая молчаливую компанию Пчёлкина, что решил замять вопрос о причине её прихода и просто находиться, пока она здесь, пока рядом. Ведь у кого-то не было и этого. Что же до самой Добровольской — она решила не вдумываться в свои действия, не искать в них смысла или, того хуже, логики. Не было в них ничего близкого ко всем этим терминам. Зато были чувства. Времяпрепровождение с Пчёлкиным можно было описать одним словом — деградация. Они не говорили, не пытались вытянуть хоть слово друг из друга. Просто молчали, молча выкуривая сигареты и попивая терпкий коньяк, за неимением так быстро заканчивающегося виски, из одной бутылки. Они снова сидели на полу уже насквозь прокуренной кухни и слушали старое радио, как и вчера слушал Пчёлкин в одиночестве. Теперь же предмет его страданий лежал в его ногах и страдал вместе с ним. Продолжили ли они начатое днём? Нет. Оба посчитали бессмысленным, хоть это и являлось единственным предлогом пребывания друг с другом. А уже вечером девушка решилась уехать. Вязкое и неприятное чувство ощущала она во рту, когда проигнорировала всё тот же вопрос Вити снова. Стояла у выхода и не знала, что следует сделать сейчас? Поцеловать? Молча уйти? Она решилась поднять глаза, и вновь васильки, что расплывались от алкоголя столкнулись с жалостливыми, такими же расплывающимися льдами. Витя не стал противиться себе, просто прижал Нику к своей груди, что моментально была увлажнена солеными слезами запутавшейся девчонки. — Ну все.. Иди, Ник, так будет лучше. И она ушла. До дома ей было идти целую вечность, потому поимка такси, кажется, была лучшим решением, вот только оно никак не попадалось. Спустя часа полтора скитания по улице в знакомом, но, очевидно, неправильном направлении наконец-то удача улыбнулась и подослала жёлтую спасительницу. Благо, водитель обещал много не брать и согласился довезти несчастную. По приезде девушка обнаружила подозрительно знакомый мерин возле подъезда. Пчёлкин? О, нет, явно не он. Как только Веро́ника вышла из такси, из машины буквально выскочил Холмогоров с новым букетом полевых цветов. К слову, прошлый остался в разбросанном состоянии где-то на пути от набережной до дома Пчёлкина. — Господи, с тобой всё хорошо? — подбежал он, — Космос? Зачем ты здесь? — Я.. я звонил тебе, ты не отвечала, хотел приехать, а ты.. почему ты в той же одежде? И на такси? — Гуляла, забрела далеко и ноги устали — приехала на такси. Не каждый день шмотки меняю, — голос девушки в совокупности с дикцией выдавали её пьяное состояние, потому Космос отстранился и сухо вручил букет. — Это тебе. Ты не подумала насчёт работы? — Кос! Пожалуйста! — Оттолкнула она цветы и самого Холмогорова. — Ты обещал не навязывать себя. Так зачем сейчас приехал? Я подумаю и позвоню! — резко и так развязно проговорила она. — Спасибо, что волнуешься, но мне не пять лет. Мы договаривались.. — Я понял, спасибо. — Прервал он пьяные возгласы блондинки. — Возьми букет, я уеду. Надеюсь, ты сама знаешь, как для тебя лучше. Он буквально вложил в руку Добровольской цветы, ушёл, не оглянувшись, и действительно уехал. Она же зарыдала, сев на скамейку возле подъезда, закрыла лицо руками, нашла букет раздражающим — цветы посыпались на землю. Отвлёк Веро́нику шум подъезжающей машины. Она подняла заплаканные глаза и увидела девушку, чей каблук четко ступал по неровному асфальту двора. Блондинка была буквально копией Добровольской, разве что немного выше. — Ну привет, Никусь, — Веро́нику аж передёрнуло, — не научилась ещё быть любимой?