Каламит

      Ветер такой же буйный, как и в предыдущие вечера зимы, приближающиеся к ночи. Чонгук ёжится, посильнее хлопая дверью патрульной старенькой машины, дабы та точно захлопнулась. Миф о том, что все мусора получают баснословные деньги мог бы быть опровергнут только одним видом таратайки этого парня. Та, кажется, старше него самого на число, содержащее две цифры. Краска давно слезла с дверей и капота, а в салон даже заглянуть страшно. Коробка передач оголилась, и на ее месте теперь железный каркас. Ремни безопасности являются только названием, и ни о какой подушке безопасности вообще не идет речи. Предыдущий обладатель был достаточно непосредственным для того, чтобы тушить бычки прямо о сидения, которые парень впоследствии покрыл пледом, а закрепил его на тканевый степлер.       Вызов поступил из ущербного района, с не менее прогнившим баром и еще более убогим владельцем этой затхлой дыры в Чикаго. Чонгук закуривает, замечая граффити на стенах маленького здания, через витрину которого на него взирает мужик в возрасте. На протоптанных тропинках снега, меж массивных сугробов виднеются следы совершенно различных форм подошв, размеров, видов каблуков, но и это не все. Парень усаживается на корточки, от чего колени издают предупредительный хруст, разглядывая один из окурков. Был бы он просто бычком сигареты, Чонгук не уделил бы столько внимания, но тут и слепому понятно, что это самокрутка. Полицейский выдыхает дым через нос, пуская к земле огромные клубни, внимательно рассматривая что-нибудь любопытное. От взгляда не уходят и маленькие тонкие шприцы на один миллилитр с не менее маленькой и тонкой иглой. Чонгук такими же колит инсулин своей бабушке по вечерам.       Полицейский швыряет окурок в сторону, поднимаясь, почти подпрыгивая на месте, и дергает ручку двери, ступая внутрь этого отвратительного места. Анализ проводит буквально в секунду, пока разъяренный управляющий сносит все вокруг, жаждя отчитать молодого патрульного за медлительность. Бар напоминает помойку, если не нечто более ужасное: несовершеннолетняя девчонка, раздвигающая ноги на барной стойке перед мужчиной, годящимся ей в деды. Толпа нариков у туалета с бонгом, кидающие усмешки в сторону «мусора», и столпотворение ради развлечения в виде драки прямо в центре зала.       — Чего так долго? Нельзя было быстрее шевелить своей костлявой задницей? — злится владелец, крупный мужчина. Парень только усмехается на его попытки задеть, даже бабушка интереснее выражается, — Чего встал, как член подростка? Уведи вон ту бабку, она принесла выпивку из дома. Распитие алкоголя в общественных местах. — Владелец поднимает указательный палец в важном жесте, пока Чонгук заливается смехом.       Его не смущает непонимание в лице напротив и то, что каждый находящийся в баре обратил внимание на него. Распитие алкоголя в общественных местах. Уму непостижимо. Да эту урну даже не назовешь местом, тут ни одного нормального, составляющего общество. Чонгук утирает слезы, выступившие на глаза, тяжело вздыхая. Когда ты умираешь, тебе от этого ничего — страдают только окружающие. То же самое, когда ты тупой. Что по мнению этого заднеприводного старпёра он должен сейчас сделать? Увести эту милую старушку, которая к слову единственная, кажущаяся адекватной в этом маргинальном эпицентре. Нет, Чонгук ничего не имеет против нигилистов или беспринципных любителей свободы, сам в точности такой же. Безбашенный. Провокационный. Усеянный пирсингом: десятки колец на ушах, парочку в брови и еще пара по краям губ. От второго шейного позвонка вплоть до поясницы куча чернильных рисунков, захватывающих правую руку. К этому всему длинные волосы, убранные крабиком к затылку. Но даже для него подобные выходки кажутся чересчур тупыми и до скрежета зубов аморальными. Этот пердун хочет шоу? Чонгук устроит шоу.       Парень надевает мнимую маску клоуна и с напыщенной серьезностью в лице обходит управляющего, который отшатывается от полицейского, как от психбольного. Наблюдает, как патрульный подходит к столику с мирно сидящей за ним женщиной в светлом потертом пальтишко и вязанном берете, с граненным стаканчиком в руках прямиком из СССР. Парень хватается за наручники из заднего кармана, не вызывая у старушки ни единой эмоции, только привлекает ее внимание.       — Прошу прощения, миледи, но мне придется вас арестовать, — со сладкой улыбкой на губах, почти мурлычет Чонгук, ловя в ответ польщенный взгляд.       — Такому очаровательному молодому человеку я готова сдаться прямо сейчас, — смеется женщина.       Чонгук не смущается. Привык. Только слепой не купится на его очарование, ну или тупой прожжённый гей, думающий очком. Подошедший к ним управляющий кривит лицо и наблюдает за тем, как старушку окольцовывают наручниками. Что-то здесь не так, но что именно мужчина не понимает. Старушка поднимается вслед за сумасшедше улыбающимся патрульным, с хитрющим прищуром и клоунской гримасой. Провожает их взглядом до самого выхода, пытаясь зачесать мешающие волосы назад, но что-то не дает ему это сделать. Мужчина опускает взгляд на скованные наручниками запястья, а после ловит еще более хитрую улыбку полицейского и потерянный взгляд, ничего непонимающей старушки. «Аферист недоделанный» кричит он парню, придерживающему дверь для милой дамы. Не успевает нога той коснуться хрустящего снега, как тут же раздается громкий взрыв, сопровождающийся яркими красными салютами. Чонгук тут же тянет ее обратно, закрывая собой и кричит во все горло «всем на землю». Свет вырубает от землетрясения, вызванного взрывом, оно и к лучшему.       Полицейский ползет по полу, проверяя все ли целы, помогая некоторым укрыться под столами для пущей уверенности в их безопасности. Парень в последний раз оглядывается вокруг, поднимаясь с пола, слыша очередной хруст в конечностях, и сквозь витрину наблюдает за обваливающимся многоэтажным зданием напротив, откуда сломя голову бегут испуганные люди. Не каждый из них убегает от вихря безумия, некоторые валятся замертво, пораженные всего одним выстрелом. Чонгук велит всем в заведении оставаться на своих местах, выбегает к патрульным машинам на соседней улице, окружившим подъезд дома. Он не слышал ругательств управляющего, брошенных в спину. Не слышал и его мольбы снять наручники.       Чонгук подбегает к капитану патруля, пытаясь выяснить в чем дело. Слышит лишь непонятный шум в рации старшего по званию, который вытягивает ладонь вперед, прося не мешать. Подсознание захватывает патрульного с головой, пока он наблюдает за всем этим беспробудным хаосом. Будто в замедленной съемке люди бегут что есть мочи, словно все это не правда, а крик маленьких детей, вцепившихся в куртки родителей — фантомный. Виски гудят от переизбытка мыслей, от нагоняемого страха. В голову со страшной силой бьет адреналин, кажется? забывая пустить нейроны по эфферентным путям, иначе как объяснить безрассудство этого парня и вопль, рвущийся из самого нутра:       — Оставайтесь на своих местах, — он вытягивает руки перед собой, бегая зрачками по испуганным лицам людей, которые не хотят или не могут его услышать.       На щеке ощущается хлесткий удар, приводящий в чувства. Капитан смотрит на него убийственно, будто вот-вот наложит на обоих руки. Трясет за полы куртки, чуть приподнимая над землей, не давая вставить больше ни слова, отвлекаясь от помощи гражданским. Чонгук задыхается, чувствуя как передавливает горло. Он видит, как чужое лицо искривляется в неподдельной злобе, как тяжело мужчина дышит свирепым зверем. Глядит в огромные оленьи глазища, выдающие обладателя и то, что он находится не здесь, а снова в своем мире. Не слышит. Не понимает. Приходится над этим работать.       — А если там заложена бомба? Ты хочешь угробить еще парочку десятков людей? У нас уже две жертвы и семнадцать пострадавших. Соберись, фриковатый кусок дерьма, и выкинь что-нибудь безбашенное в своем духе, — леденящим тоном, сквозь зубы выдает капитан.       Он знает Чонгука около пяти лет, познакомились, когда его привезли в участок в не самом лучшем виде. Мин Юнги был и тем, кто дал пареньку эту должность. Как оказалось, чтобы быть простым патрульным образование не обязательно. Не здесь, не в штате Мичиган. Их не назовешь лучшими друзьями, но Юнги как-то бывал у них с бабушкой, та признала его почти родным внуком. Визит капитана участился вплоть до посещения трех раз в неделю. Чонгук на это лишь громко смеялся, как смеется сейчас, чувствуя пульсацию в щеке от пощечины. Ощущает, как капитан швыряет его в сторону, подальше от себя и сплюнув, угнетает свирепым взглядом.       Позади слышится сирена подъезжающей скорой, а с другой стороны видно заворачивающую пожарную машину. Этот шум будто отрезвляет, насовсем выводит из купола мыслей, не давая вновь замкнуться в подсознании. Чонгук внезапно достает из кармана телефон, включая камеру, и толкает локтем капитана, переводящего все свое внимание на него.       — Включи камеру и снимай всех выходящих, вдруг убийца один из них, — тараторит патрульный, на что Юнги хмыкает.       Чонгук умеет вот так. Внезапно придумывать какую-нибудь чушь, которая оказывается верным путем для выхода из ситуации, в которой как казалось не было даже входа. Всякий раз чувствуя обреченность, этот парень, не понятно каким образом, вбрасывает такую ересь, какая не пришла бы никому нормальному в голову. Но если честно, все его действия несут за собой последствия и чаще всего в виде прибавления Юнги зарплаты. Так что этот парень настоящий талисман, как его кличут в участке «аферист».       Капитан упускает момент, когда этот маргинальный полицейский исчезает из его поля зрения. Циркач проклятый. Юнги громко матерится, продолжая снимать людей на телефон, пока Чонгук бежит уже на тринадцатый этаж, закрывая лицо рукавом форменной куртки. Спускающиеся из дома люди задевают плечами, толкаются. В воздухе терпкий запах паники. До двадцатого этажа он буквально ползет, пытаясь разобрать плывущую в глазах картинку. В легкие давно просочился дым, голова потяжелела. Тело не слушается. Полицейский оглядывается вокруг, не видит ничего, что могло бы стать зацепкой. Щепки. Кровь. Медработники реанимации, уносящие пострадавшего на носилках. Ничего стоящего. Чонгук подходит ближе к снесенной стене, опираясь о балку, вдыхая свежий воздух всей грудной клеткой. В глаза бьет свет вертолетов и стоящий облаком дым. Вид из этого места выходит на такие же высотки, за которыми как будто совсем близко расположено озеро Мичиган. Мысли собираются в кучу постепенно, парень прикрывает веки, делая очередной глубокий вдох, улавливая странный звук. Балка внезапно обламывается, а сам полицейский будто падает в бездну, ощущая как его тело с бешенной скоростью притягивается к сырому от снега асфальту.       Он подрывается, распахивая глаза, а глотку режет от чистого кислорода, не пораженного углекислым газом. На лице ощущается кислородная маска, а перед собой он видит расплывающийся силуэт. ФБР-овец в противогазе и форменном снаряжении тепло улыбается одними глазами, прикладывая ко лбу небольшую ладонь. Чонгук понимает, кто перед ним по эмблеме на грудном кармане формы. Тот что-то спрашивает, но патрульный не понимает ни слова, только кивает, замечая что улыбка мужчины становится шире, судя по сужению глаз. Он помогает парню усесться к стенке, передавая в руки медработнице. От женщины в белом халате, с такой же белой шапочкой на голове, убирающей волосы, и защитных очках, пахнет спиртом. На ее руках одноразовые перчатки, которые она снимает, чтобы посчитать пульс. Чонгук только мечется взглядом по помещению, замечая, что людей здесь значительно прибавилось.       Сотрудники ФБР что-то усиленно ищут, под строгий голос мужчины в тяжелом длинном черном пальто. Тот расхаживает злой будто цепной пес, не видавший свободы, и попивает свой, горький до ужаса, Чонгук почему-то уверен, кофе из старбакса. Его волосы сдерживают солнцезащитные очки, открывающие вид на выбритые виски. Очки. Зимой. Вечером. Чонгук усмехается, привлекая внимание медработницы, приступившей к измерению давления. Женщина говорит, что с ним все в порядке, состояние не критичное, он совершенно здоров. Просит лишь проследить за пальцем, на что парень кивает. Он слышит весь шум как из-под толщи воды, даже женщину перед собой слышит плохо, больше читает по губам. Указательный палец, облаченный латексом движется вправо, зрачки парня стремятся за ним. Там и остаются, замечая надрывно что-то шепчущего мужчину в пальто, у которого от злости выступают вены на шее. Чувство, что они будто вот-вот лопнут, забрызгав все здесь кровью и медработница потребуется уже не Чонгуку.       Мужчина зачесывает волосы, снова убирая их очками, встречаясь своим ледяным взглядом с полицейским. Парень взора не отводит, глядит из-под прикрытых век, улыбается, продолжает скользить взглядом по помещению, замечая уцелевший унитаз. В полностью разнесенной комнате. Где камень на камне не остался. Чонгук внезапно для себя щурится, не обращая внимания на медработницу, щелкающую перед ним пальцами, старающаяся завладеть вниманием. Не замечает и мужчину, который скалой возвышается над ними, прося медработницу оставить их. Наблюдает за чужой гримасой, выражающей полное непонимание и поворачивается в сторону, дабы разглядеть то же, на что уставился фриковатый патрульный перед ним.       — Он показывает на уборную, — слышится позади от одного из людей в спец-одежде.       — Ты уверен, что это слово означает «уборная»? Может быть вы снова путаете произношение, господин Пак? — звучит в ответ, на что в разговор врывается третий голос.       — Да черт его знает. Давайте просто сделаем хоть что-нибудь, пока он нас взглядом не убил, — выше упомянутый мужчина их шепот не комментирует.       Он ещё раз командует забрать унитаз, но из-за языкового барьера на него снова глядят во все глаза, застывая на месте истуканами. Мужчина тяжело вздыхает, чем выводит Чонгука из подсознания. Парень глухо сглатывает горечь во рту, от приближающейся к глотке желчи и изучает. Возвращается в реальность, снова будто слышит все, понимая, что происходящее — не сон. Мужчина кивает своим рабочим на унитаз, те продолжают переглядываться и шептаться, а следователь вздыхает еще громче. Вены на его шее снова вздуваются, скулы сжимаются от злости.       — Он хочет, чтобы вы забрали унитаз. Весь, — снимая с лица кислородную маску хрипит Чонгук, внимательно наблюдая за мужчиной перед собой.       Тот не меняется в лице, лишь желваки играют на нахмуренной физиономии, снова взглядом проедая парня насквозь. Хочет вывернуть внутренности и сожрать все до последнего, но внезапно для самого себя понимает: патрульному не страшно. Тот только дебильно улыбается, кивая в сторону, от чего мужчина переводит взгляд, наблюдая, как ФБР-овцы несмело окружают унитаз, жестами показывая, что собираются сделать. Мужчина только кивает им, снова испепеляя взглядом паренька, которому это будто в радость. Фрик несчастный.       — Как ты понять, что я иметь ввиду? — низкий голос врезается в подкорку, как и голубые, почти прозрачные глаза следователя. Чонгуку кажется, что перед ним именно он. Следователь.       — Я уметь читать мысли, — передразнивает его акцент, поднимается слишком резко, заставляя колени снова хрустнуть и, из-за потемнения перед глазами, тут же хватается за обшарпанную стену.       Мужчина не смеется, не улыбается в ответ, продолжает взглядом убивать, будто и правда может. Он больше ничего не говорит, молча уходит, забирая с собой весь холод, исходящий от страшно пугающих глаз с невероятно маленькими зрачками. Жуткий тип, думает Чонгук, но парень любит зиму и холод до ярких пятен перед глазами. Он немного ждет, чтобы картинка перед ним стала более ясной, просто идет вдоль стены, не попадаясь никому под руки, чтобы поскорее добраться до пролета. За спиной слышится чей-то легкий шаг. Парень не оборачивается, только останавливается, узнавая в человеке перед собой того ФБР-овца, которого увидел сразу после обморока.       Мужчина молча хватается за его руку, помогая спуститься вплоть до первого этажа. Не задает вопросов, сам болтает ни о чем: погода, завышенные цены в супермаркетах и какой-то, по его словам, злой словно цербер Гибсон. Как Чонгук понял, он имел в виду того следователя, которого по всей видимости перевели в США на днях, для поддержания порядка, а тут вон оно что. Парень вникает в разговор, внимательно слушает о том, какой этот человек строгий, очень пугающий, а еще безумно профессиональный. Мужчина говорит и о том, что есть огромные проблемы с тем, что следователь то и дело постоянно щебечет на китайском, путаясь в английских словах, чем вводит в ступор. Чонгук искренне смеется, благодарит напоследок, провожая удаляющуюся фигуру взглядом.       Откуда ни возьмись берется разъяренный Юнги, отмазывающий смачный подзатыльник, от которого Чонгук почти валится вперед прежде, чем капитан хватает его за плечи, удерживая на месте.       — Ты чего это, аферист? Постоянно твоя жопа ищет приключений, — змеей шипит он, сажая парня в машину на заднее сидение и громко хлопая дверью.       — Почему все сегодня делают акцент на моем бампере? — утробно смеется патрульный.       Капитан ему не отвечает, сообщает диспетчеру что отыскал «афериста» и выезжает с парковки. Та к тому времени уже почти пустая. Ребята из скорой усаживаются по местам, собираясь трогаться, а пожарные нервно курят, прислонившись к машине. Едут они с Юнги в тишине, капитан не любит включать музыку, слушает только какой-то китайский реп. Он не единожды просил Чонгука перекинуть несколько песен на флешку для магнитолы, но тот такое на дух не переносит, поэтому и вредничает. А у самого капитана руки не доходят. Слишком много проблем.       Только они переступают порог их с бабушкиной квартиры, как старушка подрывается накрыть на стол. Для Юнги, понятное дело, не для Чонгука. Парень только усмехается этому, расстегивая молнию на высоких берцах. Бабушка приготовила сегодня мясных котлет и овощное рагу. Ставит на стол еще несколько легких салатов, пока внук достает из холодильника пиво. Капитан протягивает руку, в которую парень тут же вкладывает такую же холодную банку. Чонгук усаживается за стол, рядом с капитаном, приступая к ужину. Телевизор не гудит с привычной кулинарной программой на фоне, сегодня здесь и так достаточно шумно.       — Собери волосы, мать твою, сколько тебя учить можно? — ворчит старушка, тут же подрываясь на поиски резинки.       Чонгук удивленно зачесывает густые пряди, ошарашенный тем, что где-то посеял свой драгоценный крабик. С черепами. Из какого-то интернет магазина. Ему бабушка подарила. Жалко. Он от разочарования даже выпячивает нижнюю губу, чувствуя как над его волосами кумекает старушка, грубо зачесывая копну в высокий хвост. Несмотря на ее грубые фразы, Чонгук знает, что она его любит, любит так сильно, что выражает это грубостью. Он ее если честно тоже, даже в те моменты, когда приходится колоть инсулин в самые необычные места человеческого тела.       — Малыш потерял крабик? Не волнуйся, бабушка подарит тебе новый, — издевается Юнги, оттягивает его нижнюю губу, за что парень кусает его пальцы и смеется во все горло, — Циркач блядливый, пиздануть бы, чтоб захрюкал, — шипит капитан, готовясь отвесить очередной подзатыльник, но Чонгук тут же отклоняется, смеясь теперь над тем, как Юнги скукожился от боли, зацепив не его, а со всей дури столкнувшись со спинкой стула.       Они сидят до полуночи, развалившись на диване. Тело ноет от переизбытка чувств, от перенапряжения и головной боли. По телеку идет какой-то скучный фильм. Бабушка давно ушла спать, предварительно поцеловав Юнги в щеку на прощанье. Сам капитан уходит совсем скоро, Чонгук спускается вместе с ним. Закуривает, провожая взглядом выезжающую с парковки машину. Резко всплывает в памяти, как бабушка поймала его с сигаретой в средней школе, лет, наверное, двенадцать назад. Материла что есть мочи и лупила кухонным полотенцем. Уже тогда внук понимал, что это для приличия.       Возвращаясь, парень замечает подозрительно мигающую лампочку в подъезде, которая потухает, забирая с собой все тепло. Чонгук только вздыхает, спускаясь по лестнице и снова закуривает по пути в круглосуточный на углу. Из наушников, спущенных к затылку, льются четкие биты фонка. В ночь поднялся холодный ветер, от чего парень ежится и натягивает капюшон толстовки. Машин уже совсем нет, только звук хрустящего снега под высокой подошвой, эхом разлетающийся по улице. Парень топчется на месте, заходя в магазин, стряхивая влагу с обуви. Внутри тепло. Девушка за кассой приветствует его жестом — бывшая одноклассница. Чонгук не питал к ней сверх любви, но просто пообщаться между уроками иногда мог.       Еще будучи подростком парень был странным. Правильнее сказать «отличным». От одноклассников. Людей. Мира. В двенадцать лет проколол себе мочку, пока бабушки не было дома. Стащил иглу из ее швейного чемоданчика. Долго пыхтел в попытке продырявить плоть, даже пустил слезу, но не забросил. Проколол. Сам. На место кровавой дырки вставил металлическое кольцо, которое купил у старшеклассницы в школе с обеденных денег. Бабушка не ругала, сказала, что это мужской поступок — поставить цель и добиться ее. Через месяц после, Чонгук решил выбелить волосы. Тут уже женщина пришла в ярость. Кидалась тапочками и кричала что есть мочи, будто одичавшая. Так парень и ходил с осветленными на одну сторону волосами, пока не отросли. Его не чмырили. Скорее немного побаивались. Он был честным и до раздражения в глазах открытым. К нему приставали с издевками, а он пялился выпученными глазищами с клоунской улыбкой. Вгонял задир в ступор и пускал по их венам неподдельный страх. Умел постоять за себя, ни перед кем не выхаживался.       По возвращении он устраняет проблему в подъезде и все-таки досматривает этот скучнейший фильм в одиночестве. Знает, что не уснет сейчас, через час, возможно всю ночь. Вспоминает крики гражданских, все всплывает перед глазами как в замедленной съемке. Вместо страха теперь ощущается дикое любопытство. Кому и для чего понадобилось провернуть это? Устроить такое грандиозное шоу: открыть огонь по гражданским под красные салюты. Немыслимо. Есть ли в этом взаимосвязь? Определенно. Иначе зачем столько внимания и такая с издевкой подаренная надежда? Люди верили в то, что ужас закончился, когда псих подорвал здание, но он забрал последнюю веру на спасение своими точными выстрелами.       Еще этот новый следователь. Совершенно непонятный персонаж. Как сказал милый мужчина из ФБР — китаец, хотя он не выглядит таким уж узкоглазым. Необычный, да. Больше Чонгук ничего не может сказать о нем. Разве что пальто классное, надо будет в следующий раз поинтересоваться, где он его купил. Может в Китае есть нечто превосходное? Возможно это повод отправиться в путешествие. Но ломанный английский этого мужчины просто нечто. Неужели так трудно нанять переводчика или может у него нет на это средств? Или может…        — Я бы хотеть, чтобы ты быть моим переводчиком, странный мальчик, — доносится до заполненных металлическими кольцами, ушей Чонгука, который застывает в непонимании.       Сегодня утром состоится собрание в главном офисе, по поводу обсуждения всего, что произошло вчера. Соберутся все: полицейские, следственный отдел и ФБР-овцы. Чонгук начал сборы заранее после бессонной ночи: помыл голову и даже слегка завил волосы, пока бабушка готовила оладьи. Спокойно дошел до участка, в котором людей было немерено. Вместо крабика пришлось использовать резинку, волосы ощутимо стягивает даже в вялом пучке, от чего приходится постоянно вытягивать натянутые пряди. Если честно, Чонгук сейчас думает совершенно не о них. Он продолжает растерянно глядеть оленьими глазами на мужчину напротив, на чьей шее, поверх черной обтягивающей водолазки висит значок ФБР.       Парень закатывает рукава свитшота, делает это не торопясь, вглядываясь в то, как заворачивает ткань по очереди на обеих руках, будто ответы лежат именно за этим действием. Его неловкие движения привлекают внимание мужчины, который своими ледяными глазами пытается будто заморозить патрульного, но вместо холода Чонгук чувствует жар. Понимает свою реакцию — жесткий недосып, еще с прошлой ночи. Не понимает чужой просьбы. Только поднимает взгляд на следователя, с интересом рассматривающего его чернильные рисунки, и скрещивает руки на груди — закрывается. Мужчина снова возвращает взор к сощурившимся глазам патрульного и приподнимает бровь, показывая, что готов услышать ответ.       — А что, в Китае недостаточно платят, чтобы накопить на нормального переводчика, странный дядя? — снова передразнивает.       Замечает, как следователь сжимает зубы, от чего желваки вновь играют на его лице, а Чонгука забавляет. Он даже теряет интерес к думам о том, что происходит и полностью погружается в рассматривание непонятного мужчины. Следователь просто уходит, не подпаляя интерес парня. А у Чонгука он, ой, как разыгрался. Он ненавидит интригу. Как и игнорирование к своей персоне.       В кабинете собирается около двадцати человек, а то и больше. Юнги приходит после начала, молча проходя вглубь. Выглядит он отдохнувшим, что странно, учитывая его поздний вчерашний уход. Они с патрульным только переглядываются, кивая друг другу. Разговоры перерастают в споры, все сводится к одному: человек, совершивший нечто, не зарегистрирован в этой стране, либо является самым неприметным. Все агенты ФБР до страшного обычные, скучные, ничем друг от друга не отличающиеся. Только следователь черным вороном сидит во главе. И как ни странно, у него действительно есть переводчик. Почему-то парень ловит себя на мысли, что этот Гибсон, как его называют здесь все, не доверяет синхронисту. Следит за каждым сказанным словом, слушает будто от этого зависит его жизнь. Немного странно, если так подумать. Платить деньги человеку, в чьих словах ты совершенно не уверен.       Капитан шепотом просит Чонгука организовать кофе, из-за чего парень подрывается на кухню. Сотрудников «принеси-подай» на такие случаи у них нет, поэтому приходится эксплуатировать труд патрульных. Чонгука не ущемляет. Он только приносит горячие напитки на подносе, оставляя рядом с каждым по стакану. Приходится сделать несколько заходов, чтобы никого не обделить. Во время одного из таких похождений он, держа пустой поднос подмышкой, не успевает открыть дверь, как отшатывается, впуская еще одного сотрудника. Что странно, так это то, что на мужчине поверх белой водолазки с вырезом на груди, висит такой же значок, как и на Гибсоне.       Чонгук только молча пожимает ему руку, а мужчина улыбается, словно они знакомы. Парень не придает этому значение, просто продолжает делать, что велено. Задерживается на кухне, пока никого нет и выкуривает сигарету в открытое настежь окно. Сейчас здесь пусто, все сотрудники собрались в главном зале, где собирают информацию об этом деле. Знал бы Юнги, чем он занимается в здании ФБР — давно бы башку снес. В участке кури хоть во время допроса — всем насрать. Парень смотрит на эти высотки, пытаясь понять, какую навязчивую идею ему опять пытается предложить уставший мозг. Насколько он знает, было две жертвы, пораженные выстрелом. То есть в них стреляли целенаправленно и до взрыва. Остальные жертвы поражены так же, пулей и чётко с одного выстрела, но уже после время взрыва. Значит ли это, что кто-то специально создал салюты и этот пожар для отведения внимания? Вполне.       В зал парень возвращается почти к концу, когда стоит гробовая тишина, а Гибсон что-то щебечет на своем, с таким же каменным лицом, которое Чонгук видел многим раньше. Он зачесывает черные, на вид твердые, волосы назад, на этот раз не закрепляет их очками, они не на нем, и тяжело выдыхает. Переводчик выполняет свою работу, а парень, ушедший в свои мысли, пропускает тот момент, когда на него оборачивается капитан и с непониманием выгибает брови. Патрульный лишь зевает, прикрывая ладонью рот, как мимолетно ловит взгляды каждого здесь присутствующего, даже самого Гибсона. Тот все так же холодно смотрит, не выражая никаких эмоций, потому и сложно сказать, что вообще происходит.       — В чем дело? — вытаращив глаза спрашивает он, почти улавливая звук сверчков.       — Господин Гибсон сообщает, что теперь вы проводник между полицией и ФБР, это было решено еще вчера под руководством Ким Намджуна — управляющего агентатурой, — безэмоционально выкладывает переводчик — парень чуть старше самого Чонгука, одетый в строгий костюм с черным галстуком.       Патрульный на все это только указывает пальцем на себя, повторяя возмущенное «я?» и во все глаза рассматривает находящихся в помещении. По лицам полицейских видно, что они удивлены не меньше. Никто не понимает, в чем дело. Никто даже лично не разговаривал с Гибсоном, а тут Чонгука ставят проводником. Взгляд парня теперь скользит по ребятам из ФБР, которые до боли в глазах одинаковые, ничем друг от друга не отличающиеся, как в глаза бросается белое пятно, сидящее прямо напротив Юнги. Мужчина по прежнему тепло улыбается ему, машет рукой, переводя взгляд на главную фигуру, находящуюся в собственном куполе мнимого спокойствия. Следователь, или как выяснилось национальный агент, подперев подбородок рукой, молча наблюдает за растерявшимся парнем, который только и может, что выдавить из себя:       — Но я ничего не знаю об этом деле, я кофе носил, — усмехается в непонимании и выгибает проколотую в двух местах бровь.       В зале по прежнему стоит давящая тишина, а его слова раздаются эхом по комнате. Парень поворачивается к капитану, который в таком же замешательстве, что и он. Из ступора выводит то, как из-за стола резко поднимается Гибсон, привлекая к себе всеобщее внимание, сводящим скулы, скрежетом стула о паркет.       — Тем не менее, ты обладаешь большей информацией, чем все здесь присутствующие, — излагает без единой ошибки следователь, — Заседание окончено. — «прошу всех вернуться к работе» не озвучено, потому что всем это и так понятно по одному ледяному взгляду.       Чонгук продолжает гипнотизировать стол еще какое-то время. Откликается на предложение коллеги выйти на перекур. Молча кивает и уже в коридоре цепляется за кожанку — он сегодня выходной, приехал только на собрание, так что форма не при нем. Сейчас поедет домой и завалится спать. На улице все еще мороз со вчерашнего вечера. В глаза бросается какая-то давящая пустота, совсем безлюдно. Товарищ по службе — тоже патрульный, рассказывает Чонгуку всякую ерунду. Он вежливо кивает, но ни капли не вникает, только пытается понять, что за хрень творится вокруг. Ощущает, как касаются его плеча, оборачиваясь по сторонам, понимая, что сигарета давно дотлела и обжигает руку, а товарищ ушел.       Чонгук странный. Он знает об этом. Особенно, когда дело касается его подсознания. Ничего опасного это за собой не несет, только если не оставлять его одного на долгое время со своими думами, как сейчас. В своем панцире он может не заметить даже конец света, продолжит думать там — в адском котле, игнорируя Дьявола. Настойчивое касание в районе предплечья заставляет полностью выйти из купола мыслей. Перед ним мужчина, одетый в объемный пуховик на распашку, такого же белого цвета, как и водолазка. Как и короткие седые волосы Юнги в некоторых местах.       — Это уже наша вторая встреча, а у меня все никак не получается представиться, — тепло улыбается незнакомец, — я Пак Чимин, мы пересеклись впервые на месте происшествия, — мужчина протягивает маленькую ладонь.       Полицейский тут же вспоминает милого ФБР-овца, который нашел его в обмороке. Парень вежливо пожимает руку и облегченно выдыхает. Обращает внимание на чужой взгляд, устремлённый на его ладонь и наконец избавляется от бычка, давно не греющего руку, который все же оставил два маленьких ожога на пальцах. Господин Пак достает из кармана пачку сигарет, предлагая полицейскому, а тот вовсе не отказывается. Прикуривает, рассказывает немного о себе:       — Я Чон Чонгук, простой патрульный без образования, — смеется вместе со следователем, который будет в разы милее Гибсона.       — Ты тоже кореец? Как тебе удалось в совершенстве выучить английский или родился здесь? — мужчина закуривает, будто затыкает самого себя сигаретой.       — Я здесь родился, отец был корейцем, — легко бросает меж затяжками, — А как понять «тоже»? — хмурится, внимательно наблюдая за мужчиной.       — Ну, я и Гибсон ведь корейцы, правда английский ему дался еще сложнее, чем мне, — он пожимает плечами, пока Чонгук в растерянности за ним наблюдает. Только сейчас подмечает странный акцент оппонента.       — Но ты ведь до этого сказал, что он китаец, — парень снова оставляет сигарету тлеть.       — Я сказал, что он путает китайский и английский, это не одно и то же, — смеется мужчина, поддевая чужой локоть, напоминая не пропустить затяжку.       В отделе тихо. Настолько, что тихий голос Чимина отдается эхом. Все разбежались на обед, стараясь не находиться в этом месте больше нужного. Все на взводе. Массовое убийство людей, еще и в центре города. Чонгук уверен, что он не единственный пережил бессонную ночь. Чего только стоят семь жертв детей. Страшно осознавать, что ужас нагоняет на тех, кто по сути является защитниками страны. Закона.       У Чимина приятный голос, честно сказать сладкий. Он рассказывает о Гибсоне. О том, что они работают вместе и для них этот перевод был не из внезапных. Их об этом давно предупредили. Обосновывалось это тем, что в США не хватает таких сотрудников — профессионалов своего дела. И тут большую роль играет талант, как бы банально это ни звучало. И Гибсон невероятно талантлив. Чонгук впитывает все, что говорит мужчина. Тот с неприкрытым восхищением делится впечатлениями о внешнем виде полицейского. Говорит, что это смело, бунтарски, невероятно здорово. Сам Чимин выглядит практически так же, Чонгук бы даже сказал из той же касты. У него единственная серьга в мочке — простое кольцо. На вид тяжелая, крупная, серебряная. Волосы прикрывают глаза, а на пальцах красуются кольца, почти на каждом. Тело его крепкое, только ростом ниже. Он стильный, уверенный в себе. Чонгук такими восхищается, находит близкими себе по духу.       Они еще немного мило болтают обо всем, мужчина оказывается достаточно открытым. После заканчивается обед и сотрудники возвращаются по местам. В участке становится шумно. В висках пульсирует от передоза информацией. Парень прощается с Чимином, который направляется в лабораторию, жмет руку в незатейливом движении и легко улыбается. Самому Чонгуку нужно забрать свою куртку и парочку документов из зала, но стоя у вешалки, его за свитшот на шкирке дергает Юнги.       — Ты куда собрался, аферист? — смеется он, а патрульный не понимает в чем дело. Капитан читает это по его взгляду, — Забыл, что теперь проводник? Коршун ждет тебя в своей обители, — специально шепчет, кивая в сторону дальнего кабинета.       Чонгука пробирает внезапная дрожь. Атмосферка так себе. Нужно было все-таки принять снотворное на ночь, чтобы не дергаться сегодня по поводу и без. Из-за отсутствия сна этот день кажется нескончаемым. Осточертело до чертиков. Парень просто хочет прийти домой и наконец отрубиться от реальности на ближайшие сутки, чтобы мозг хоть немного обработал пережитое. Он вздыхает, откидывая пряди с лица, замечая заинтересованный взгляд Юнги.       — Кстати, почему Гибсон выбрал тебя в качестве проводника? Зачем он вообще кого-то выбирал? — капитан скрещивает руки на груди и наклоняет голову к плечу.       — Если ты вдруг забыл: я носил кофе, — надрывно вздыхает парень, — Понятия не имею, что происходило в зале в тот момент, когда я разливал по кружкам сливки. Мне просто до ужаса интересно, что хочет этот шакал. Сначала просит быть его переводчиком, теперь я проводник, — Чонгук чувствует, как пульсация в висках отдается ко лбу спазмом.       — Он что сделал? Ты с ним говорил? — капитан ошарашенно отшатывается под кивок патрульного. — Слушай, аферист, у тебя во рту мышца такая есть, о которой по всему отделу ходит слух как о самой работоспособной. Так вот, открываю тайну: язык дан для разговоров, а не только для прелюбодеяний, — шепчет сквозь зубы.       Чонгук в голос смеется, привлекая внимание. Если честно, он даже не подумал, что подобным нужно было поделиться. Зачем? Это поможет делу? Нет. Так какой смысл? Парень только пожимает плечами, не успевший увернуться от тяжелой руки капитана на своем затылке. Удар несильный, но разливается новой болью к переносице. Он поспешно удаляется в «гнездо Коршуна», раз тот так жаждет его лицезреть.       Патрульный доходит до конца коридора, врезаясь в дверь — это кабинет, которой раньше принадлежал следователю, покончившему с собой. Дело было шумным, Чонгук застал его. Помнит. Было следствие об изнасиловании его дочери — они жили вдвоем, жены у него на тот момент не было. Девочку после трагедии поместили в психиатрическую клинику. Та боялась всех представителей мужского пола. Как только отец переступал порог ее палаты, она начинала кричать что есть мочи, из-за чего из носа шла кровь, а капилляры в глазах лопались. Следователь буквально иссохся, будто его жизнь исчезала вместе с тем, насколько давно он видел свою любимую дочь. Он почти добрался до истины, а потом узнал, что девочка умерла на месте, когда один из медбратьев попытался снова изнасиловать ее. Через три дня после смерти дочери тот следователь повесился прямо в этом кабинете. Доска с фотографиями и зацепками была сломана. Сами улики он сжег, на паркете осталось нестираемое черное пятно. С тех пор сюда никто не совался. Считается, что это как будто тревожить покойника.       Гибсону либо неизвестна эта история, либо ему наплевать. Все же собравшись силами, Чонгук дернул дверную ручку, ступая внутрь. В кабинете немного сквозит из-за приоткрытого окна. Мужчина сидит сгорбившись в пол оборота, на его коленях ноутбук, а в губах зажата сигарета. Он не отрывает взора, продолжает смотреть в экран, лишь тушит бычок о пепельницу и вытягивает руку, прикрывая окно. Чонгук не мнется, спокойно направляется к небольшому дивану, усаживаясь поудобнее. В гнетущей тишине проходит около пяти минут. Парень внимательно разглядывает следователя — одежду, движение рук, мимику. С последним правда труднее всего, потому что мужчина не меняет лица от слова совсем.       С такой же спокойной физиономией слишком резко переводит взгляд на Чонгука, заглядывая в глаза, будто пытается проникнуть в подсознание. Пытается напугать. А этому парню хоть бы хны. Снова смотрит с тупым прищуром, усмехается. Веселится.       — Зачем вы устроили этот цирк? — медленно проговаривает слова он, — Нет, спрошу по другому, зачем вам я?       — Ты уметь читать мысли, странный мальчик, — уголки его губ чуть приподнимаются, но это сложно назвать даже подобием улыбки.       Чонгук хмурится, а меж бровей залегает глубокая складка. Он тяжело выдыхает, пряча лицо в ладонях, находясь под прицелом насквозь видящих глаз. Он показательно хрустит шеей, от чего по помещению разлетается не самый приятный звук. Откидывая голову на грядушку, парень наконец осознает, насколько сильно он устал. От недосыпов разумеется. Патрульный внезапно для Гибсона высовывает из кармана, чересчур широких брюк, колоду самых дешевых карт. Молча перетасовывает, концентрируя внимание на них, не переводит взгляда, даже не моргает лишний раз. Мужчина напрягается, это заметно по сменившейся позе. Он поворачивается корпусом к столу, упираясь на сомкнутые в замок руки и глядит хищником исподлобья. Ноги его широко расставлены в стороны, от чего колени упираются в стенки стола. Анализирует.       Патрульный без усилий делает карты похожими на гармошку, умело вертит ими, задействуя все пальцы сразу. То, что действительно цепляет внимание Гибсона — абсолютное спокойствие парня, щурый взгляд которого теперь направлен прямо на него. Он поднимается с дивана и не торопясь подходит к столу, кивая на перетасованную колоду. Мужчина понимает его намек. Сначала взглядом сканирует карты, после поднимает ледяной взор на полицейского. Он вынимает одну из карт, абсолютно не меняясь в лице и подпирает ею щеку, показывая незаинтересованность. Чонгук усмехается. Снова проворачивает трюк в виде гармошки, все с тем же прищуром глядя в ледяные глаза.       Гибсон сухо усмехается. Читает этого мальчишку как открытую книгу. Замечает, как тот подтасовывает карты, как периферическим зрением следит за ними, даже знает, сколько раз Чонгук моргнул. Ни одна деталь не остается незамеченной. Он живет ради того, что бы не пропустить ни крупицы истины, раскрывая самые сложные происшествия. Пропустил только тот момент, когда из рук патрульного исчезла колода. Парень даже замечает на мгновенье проскользнувшее удивление в его глазах и разводит руки в стороны. Гибсон медленно поднимается из-за стола, двигаясь пантерой. Подходит вплотную, чуть ли не сталкиваясь с чужой грудью. Резко задирает рукава темного свитшота, просовывает в них свои холодные пальцы, ощупывает Чонгука всего.       Парень только громче смеется. Ощущение, что его просто облапали никуда не уходит, но если это плата за изменившуюся эмоцию в глазах такого как Гибсон — то Чонгуку не жалко. Он падок на эмоции. Жаден до них. Упивается мыслями о том, что люди ими слепо разбрасываются, даже не подозревая об этом, как и следователь сейчас. Горделивость переполняет. Сам парень чувствует напряжение мужчины, замечает как тот скрещивает руки на груди и облизывает губы.       — Но ты не угадать моей карта, — его голос стал грубее.       — Туз пики, — усмехается Чонгук.       Гибсон хмурит брови, оборачиваясь к столу. Карты на ней нет. Он точно помнит, что держал ее в руках, что ощущал ее кожей своего лица, а сейчас ее нет. Мужчина неотрывно следит за Чонгуком даже тогда, когда наклоняется, чтобы проверить наличие карты на деревянной поверхности. Роется в ящиках. Поднимает ноутбук. Вытряхивает пепельницу. Ничего. Будто все это было сном. Иллюзией. Гибсон усаживается за стол, зачесывая волосы назад и прикрывает глаза. Больше ни слова не говорит. Молчит даже когда они едут в морг изучить тела.       За окном слякоть и мороз, от чего дороги покрываются льдом. Вероятнее всего именно поэтому они стоят в пробке уже пятнадцать минут. Гибсон молча отдал Чонгуку ключи на парковке, пока довольный парень не понимал на что подписывается. Мужчина выжидающе смотрит на его лицо, полное непонимания. Серый матовый хендай генезис две тысячи восьмого года. Патрульный и не мечтал хоть когда-нибудь оказаться за рулем подобной тачки. Он с блеском в глазах рассматривал салон, едва касался руля и коробки передач, изучал. Гибсона повеселило его поведение, но виду он не подал. Хотя мужчина признает, что несмотря на всю чудаковатость этого парня, водит машину он как нельзя лучше. Движется быстро и сглаживает повороты. Это убаюкивает.       Гибсон не помнит, когда последний раз спал. Возможно во время перелета, три дня тому назад. В ночь после прибытия уснуть так и не вышло. Собственный дом казался чужим. То ли дело было в часовом поясе, то ли он предчувствовал нечто настигающее, ответов не было. Был непробиваемый ворох мыслей, который казалось никогда не закончится. Снотворные он забыл в Корее, из-за чего тихо матерился, уже высоко над землей в пассажирском сидении самолета.

🃏🃏🃏

      В помещении холодно. Запах стоит ужасный, но еще более ужасная здесь, в морге, атмосфера. Некоторые лампочки потухли, а какие-то мигают, добавляя тревожности. Чонгук идет за следователем по пятам, пока тот просачивается между рядами, осматривая каждый труп. Он записывает все в заметки, стреляя по прежнему маленькими зрачками от одной жертвы к другой, пока патрульный пытается выстроить связь между ними. Невольно уходит в свои думы, закрывается в панцирь. Вот они, такие же люди как и он. С такими же лопнутыми капиллярами. Только у Чонгука они лопнули от перенапряжения, а у этих людей от ужаса. Каждый из них с совершенно расслабленным лицом, выражающим спокойствие и умиротворение. Они будто видят блаженные сны, укрытые белой простыней, спасающей от кошмара в виде жизни. Жизни, в которой люди убивают себе подобных под взрывы ярких салютов. Подрывают здания, полное ни в чем не повинных, убивают женщин и детей. Немыслимое кощунство.       Чонгук морщится, поворачивая голову, ощущая как натягивается очередная прядь, стягиваемая резинкой. Он в который раз зачесывает волосы у лица, выбившиеся из общего ряда и тяжело выдыхает, вытягивая петухи. До него вдруг доходит:       — Вероятнее всего схожесть жертв в том, что они взрослые, — разрывает молчание Чонгук, — Я не вижу здесь трупов детей, пораженных выстрелом, — парень пожимает плечами.       — Ты их не видеть, потому что собрать их крохотный головы было невозможно, — не отрываясь от записей, тихо хрипит Гибсон.       Чонгук на секунду застывает. По спине бегут крупные мурашки, а тело снова дергается непроизвольно, напоминая ему кто он есть. А он такой же просто человек, способный умереть всего от одного точного выстрела пули или взрыва здания. Голова пухнет от размышлений и догадок, льющихся неконтролируемым потоком.       — Тогда по каким критериям он их выбирал? Они разных рас, разного телосложения и религий, — серьезно выдает патрульный, на что реагирует Гибсон, поднимая свои ледяные глаза. Среди трупов белые, черные и азиаты, его зрачки пробегаются по каждому, возвращаясь к Чону. Этот парень не перестает удивлять. Он долго молчит еще раз оглядывая всех жертв, прежде чем выдать ледяным, совершенно бездушным тоном, от какого Гибсон даже застывает. — Это не простой серийник. У него нет образа, он просто мизантроп. Узурпатор, готовый убить каждого. — глаза его почернели от переполняющей, скрываемой злости.       Чонгук не любит быть переполненным эмоциями. В себе держать это дерьмо не привык. От такого геройства только психозы и нервные срывы, ему такое не нравится, но сейчас он делает это неосознанно. Плечи его напряжены и расправлены. Голова резко дергается, от чего раздается слишком громкий хруст, издаваемый то ли плечевым суставом, то ли шеей. Парень на подсознательном уровне сжимает губы, играя желваками, под чужой внимательный взгляд. Гибсон устал с него удивляться.       — А ты казаться талантливым, неужели из тебя все-таки что-то выйти? — мужчина тяжело вздыхает показательно закатив глаза.       Возможно, для него все это было очевидным. Возможно, Чонгук выглядит ребенком в его глазах. Невеждой, что лепечет всякий бред, однако его не задевает. Он только подходит ближе к следователю, который чувствует чужое дыхание щекой. Патрульный достает из его нагрудного кармана пальто карту — туз пики. Гибсон удивлен настолько, что его лицо замирает в растерянности. Взгляд бегает от карты к чужим глазам, снова походящим на оленьи — большие и жадные до познания.       — Может и выйти, — утробно смеется.       — Móshù shī окаянный, — вздыхает следователь, его губы снова дрогают в подобии улыбки, но настолько слабой, что для Чонгука она не заметна.       Мужчина кладет ручку обратно в нагрудный карман и молча разворачивается к выходу, закончив с этим местом на сегодня. Парень вновь плетется за ним, тяжело вздыхая и улыбаясь издевательски. Он все пытается воспроизвести тот звук, что издал этот жуткий следователь. Жутко скучный. Патрульный пытается хотя бы с помощью голосового поиска найти в переводчике значение.

🃏🃏🃏

      В этот же день Чонгук сидит за компьютером в главном офисе и заливает в себя вторую банку энергетика. Непривычно здесь работать, все кажется другим. На экране мелькает список подозреваемых, составленный им же самим на основе данных по тому, кто посещал эту самую квартиру за последнее время. Трое из них стали жертвами недавнего теракта, еще двое сейчас в больнице. Были ли эти люди соучастниками? Ответа может быть сразу два: и да, и нет. На опрос всех двадцати четырех человек из списка может уйти в пределах двух дней. Небольшой срок. Самое печальное, что за эти сорок восемь часов может произойти новый террористический акт. Тогда ситуация значительно ухудшится. Гудение системного блока вводит в транс. Парень осматривается по сторонам. Каждый в участке как и он занят делом, только у каждого свое. Юнги и несколько патрульных объезжают улицы, оставшаяся часть все еще у подъезда места происшествия.       Гибсон так ни разу и не вышел из кабинета после возвращения в офис. Его отвратное настроение только наводит ужас на тех, кто заходил к нему с отчетами. Судмедэксперты только разводят руками, глядя на это дело. А что они могут сделать? Тут даже ребенку понятно, что убийство было совершено в секунду, по одному выстрелу, умелыми руками. ФБР-овцы говорят, что выстрел был из русской винтовки, «трехлинейка», если быть точным. Откуда в двадцать первом веке, в Америке оружие, которое приказал создать Александр третий еще в девятнадцатом веке? Вопрос не из легких. На самом деле Чонгук и не хочет знать ни черта об этом. Всё-таки есть вещи, от знания которых потом не спишь, а сон на вес золота, особенно сейчас.       На плече ощущается тепло чужой ладони. Чонгук дергается от неожиданности и сбивает стоящую на столе кружку с засохшими зернами кофе. Грязно матерится под нос и принимается собирать стекло с пола, привлекая внимание сидящих рядом сослуживцев. Те шепчутся. Насчёт Чонгука. Его внешнего вида. Его поведения. Всех волнует один единственный вопрос: «что такой как он тут забыл?». Если честно, единственное что он забыл — отдать увольнительную Ким Намджуну. Но тот так редко появляется в участке, что это перестает казаться чем-то досягаемым. Стекло царапает ладонь, но парень на это никак не реагирует, скидывает в урну останки кружки и протирает пол влажными салфетками, сидя на корточках. Чимина перед собой не замечает, даже забыл о касании по плечу напрочь. Его внезапно смущает силуэт, за который цепляется периферическое зрение, отражаясь белым пятном.       — Ты как, порядок? — Чонгук поднимает на него глаза, молча кивая. Мужчина вздыхает тяжело, поднимаясь на ноги и усаживаясь на его стол. Шепот в зале становится громче, будто змеиный. Чимин откидывается назад, ставя ладони почти на клавиатуру, и оглядывается по просторному помещению. Голоса вмиг замолчали, а клацанье пальцами по пластиковым кнопкам продолжилось. Хоть минуту без сплетен. — Я принес анализы из лаборатории, — он кивает в сторону папки на столе, пока парень усаживается на стул. Оленьи глаза внимательно изучают фиолетовую папку под названием «узурпатор».       — Узурпатор? — усмехается патрульный, вспоминая свою сегодняшнюю речь из морга, — Я думал, все анализы должны быть на руках главного следователя, — он поднимает внимательный взгляд на мужчину.       — Как раз этим ты и займешься, — криминалист улыбается, — Я слышал, Гибсон не в настроении, не хочу попасть под горячую руку. Еще двадцать минут и я вырублюсь на этом столе, клянусь.       Тот и правда выглядит уставшим. Плечи опущены чуть вперед, будто несут груз весом в тонны. Под глазами залегли тени, от чего нос заострился. Скулы стали более выраженными. Брови опустились, от чего веки потяжелели и будто нависли третьим слоем. Мужчина не двигается, замер в одной позе, Чонгуку даже кажется, будто он перестал дышать на время, настолько устал. Чимин с ним прощается, жмет руку и желает удачи, кидая взгляд на папку.       По залу раздается звон рабочего телефона. Один из сотрудников подрывается с места и снимает трубку, нервно теребя провод. Его губы вмиг белеют, а дальше он просит человека на той стороне немного подождать. Топчется на месте с дрожью в коленях и скрывается в длинном коридоре. Чонгук усаживается поудобнее. Меньше чем через минуту в зал твердым шагом врывается Гибсон. На этот раз его волосы сдерживают коррекционные очки. Он поднимает трубку, что-то говорит, а после его брови сближаются. На шее раздуваются вены, а ладонь в кармане сжимается в кулак. Голос становится громче, почти переходя на крик, от чего зал сотрудников замирает. Гибсон швыряет трубку о стену и тяжело выдыхает. Вызов завершен.       Следователь снова молча и бесшумно уходит. Чонгук возвращает взгляд к папке и откусывает заусенец на пальце. Кровь крохотными каплями собирается в ранку. Он приводит мысли в порядок. Просматривает список подозреваемых, обзванивает каждого, а тех, кто берет трубку, приглашает на допрос. Время перевалило за полночь. Бумажная волокита — самое отвратное, что могло бы с ним случиться. Из-за того, что опыта в подобных делах у него ноль, работа шла в разы дольше. А хотел уйти пораньше, отоспаться дома. Видимо в гробу все-таки доспит и вероятно через пару дней там и окажется, если хоть немного не отдохнет. Он допивает третью банку энергетика и снова натыкается глазами на папку. Забыл.       Поднимается, от чего колени вновь издают неприятный хруст и заворачивает в длинный коридор. В офисе сейчас тихо. Многие разбежались по домам еще несколько часов назад. Чонгук пишет Юнги, чтобы тот заскочил к нему домой, проведал бабушку и уколол инсулин. Капитану не привыкать. Бабушка даже говорит, что у него рука легче, чем у родного внука. Рука легкая. Полицейский останавливается перед кабинетом, почти врезаясь в дверь. Телефон убирает в задний карман. Не стучится прежде, чем зайти, врывается, но ничем не смущает Гибсона. Тот курит, как и ранее, развернувшись в пол оборота к приоткрытому окну. Чонгук присаживается на стол, одной ногой упираясь в паркет, оказываясь к следователю в пол оборота. Швыряет папку перед прямым носом и вновь анализирует. Мужчина долго помолчав тушит бычок — в пепельнице их количество уже не счесть.       — Когда прийти анализ? — голос Гибсона хриплый и насквозь пропитанный сдерживаемой агрессией.       — Часа три-четыре назад, — пожимает плечами Чонгук.       — Так какого черта у меня на столе он появился только сейчас? — говорит спокойно, но играющие желваки выдают его злобу, — Ты помощник, собачка-поводырь. Никто одним словом, — он снова цепляется за сигарету, чиркая зажигалкой по кончику.       Следователь сказал все это без единой ошибки, в нужном времени. Чонгук только на это обратил внимание, на оскорбления в свою сторону ему начхать. Он не раскаивается, только улыбается, когда Гибсон швыряет в его сторону зажигалку и пачку крепких сигарет.       «Это что-то интересное», — кажется Чонгуку.       — Здесь нельзя курить, — подмечает парень, косясь на следователя.       Гибсон молчит, закатывая глаза. Сигарета остается зажатой меж его сухих губ, пуская струйку дыма к потолку, а он пальцем водит по нижней части ноутбука, что-то ища. Поворачивает экран в сторону полицейского.       — Я тоже так думаю, — на записи Чонгук сегодняшним утром, курящий во время собрания, — Кофе говоришь носить? — оленьи глаза забегали по каменному лицу в возмущении, но после это чувство сменилось усмешкой.       Парню кажется, что Гибсон даже не заметил и он ошибается. Заносит руку за затылок следователя, другой опираясь о стол, нарушая личное пространство. От мужчины пахнет чем-то резким, с примесью табака. Однако, как успел понять полицейский, этому человеку под стать. Тот не дрогает, упирается взглядом в рисунки на руках патрульного, выглядывающие из-под закатанных рукавов свитшота. Действительно коршун. Его лицо меняется только в ту секунду, когда Чонгук вновь достаёт туз пики, прямо из-за него. На лице следователя на мгновенье мелькает удивление, заметное в глубине его глаз. Те кажутся прозрачными под ярким светом настольной лампы, в них парень видит своё отражение и карту.       Гибсон выгибает бровь, проводя кончиком языка по треснувшей по середине губе. Безмолвно вопрошает «ну и что дальше?». Полицейский молчит, будто его зрителя здесь вовсе нет. Закуривает, будто этот кабинет принадлежит ему самому. Щеки впадают, скулы становятся более острыми от его глубокой затяжки. Чужой внимательный взгляд вызывает очередную улыбку, но не мурашки. Чонгук зажимает сигарету меж пальцев, носом выдыхая дым и вытягивает карту вперед. Свободной рукой щёлкает по рубашке и туз пики становится шутом. Парень снова замечает удивление мужчины, бросает карту на стол и отходит к приоткрытому окну. Следователь хотел было уколоть на тему слоев общества. Мол: он — туз пики, человек, чье слово имеет вес, а патрульный — клоун, тот, кто прислуживает людям, чье слово имеет вес. Гибсон поддевает карту, переворачивая её лицевой стороной, но видит там всё тот же туз пики.       По телу пробегает дрожь. Гибсон поворачивается в сторону Чонгука и замирает. Нет смысла отрицать, что этот парень привлекательный. Не красивый, не заставляющий сердце перестать биться чаще только от одного его взгляда. Он именно привлекательный. Завладевает чужим вниманием на раз два и даже не подозревает об этом. Харизма, стрессоустойчивость, праведная чистота. Люди редко держат в себе эти качества. Мужчина привык судить каждого по их талантам. Талант этого полицейского — он сам. Патрульный не кажется ему умным, но его проницательности точно можно позавидовать. Как и умению улаживать конфликты. Действует по принципу: накосячил, признал вину, взял ответственность. Его философия проста и незамысловата. Честность сестра таланта. Или там было по-другому?       Грохот от закрывшегося окна, под давлением татуированной руки патрульного выводит из дум. Гибсон тяжело выдыхает, поднимаясь со стула. Парень падает на диван тряпичной куклой, оставляя руку свисать на паркет. Мужчина накидывает тяжелое пальто на плечи и прячет пачку с сигаретами в глубоком кармане.       — До обеда ты мне быть не нужен здесь, так что приезжать после четырех, — он скидывает бумаги в одну стопку.       — Еще один день с тобой? Боюсь, я умру раньше, — парень усмехается, принимая сидячее положение.       — Почему тыкать ? Я тебе в отцы годиться, — спокойно отвечает, поправляя очки на волосах, стоя у зеркала.       — У меня как раз нет отца, — весело заявляет Чонгук, — Видишь ли, я замочил его бензопилой в девять лет, — парень резко поднимается, ступая за следователем из кабинета. — Можно я буду звать тебя папой?       Гибсон на его рассказ не реагирует. На попытки вывести из себя тоже. Молча идет по коридору, наблюдая как патрульный выключает компьютер по пути и хватается за кожанку. Чонгук продолжает нести всякий бред, чем вызывает раздражение. Уже подходя к парковке мужчина резко останавливается. Патрульный «спотыкается» об него, после чего Гибсон падает на четвереньки, чувствуя под ладонями замерзший снег. Парень заливается смехом. Мужчина неспешно поднимается и отряхивает классические брюки, пронзая убийственным взглядом. Только открывает рот, как Чонгук поднимает ладони в мирном жесте:       — Я уже ухожу, — едва сдерживает улыбку.       В районе затылка прилетает удар в виде снежка размером больше ладони парня. Он на это только улыбается, чувствуя усиливающуюся боль в висках и срывается на бег, слыша вдогонку брошенное:       — Я свернуть тебе голову и скормить Триггеру, móshù shī проклятый.

🃏🃏🃏

      В квартире слышен бубнеж телевизора. Чонгук скидывает куртку, бросая на тумбочку у входа, и идет на звук. Бабушка уснула за просмотром очередной мелодрамы прямо на диване, укрытая стареньким затертым пледом. Парень тяжело вздыхает и проверяет телефон. Юнги так и не прочел его сообщение. Голова вот-вот взорвется от боли, поэтому патрульный смиренно шагает на кухню. Аспирин стоит рядом с микроволновкой на видном месте, в яркой баночке для привлечения внимания. Чайник давно остыл, Чонгук ему даже завидует. Хотелось бы и ему немного разгрузиться. Он заливает воды в чайник до отметки и ставит кипятиться, возвращаясь к старушке в зал.       От духоты в квартире тяжело дышится. Открывать окно ни в коем случае нельзя, иначе бабушка вновь разболеется. Чонгук только гладит ее по голове, наблюдая, как губы той приподнимаются в улыбке. Она разлепляет глаза, утирая слюни худыми пальцами и долго концентрирует взгляд перед собой. Внук ей улыбается и помогает подняться. Уже на кухне бабушка наливает ему чай с травами, «чтобы спалось крепче» и рассказывает о том, как поругалась в очереди в аптеке с какой-то барышней. Парень только смеется. Спрашивает не приходил ли Юнги, но старушка только отрицательно качает головой. Странно. Прежде чем отпустить бабушку спать, Чонгук колет ей инсулин.       В комнате как обычно все на своих местах, будто парень тут и не живет. В собственной квартире как в гостях. Иронично выходит. Он роется в шкафу, чтобы найти спальные штаны, которые пропали еще вчера, но тогда он точно понимал, что спать не собирается. Сегодня этот вопрос должен быть решенным, иначе он не пойдет в душ и уснет прямо на полу. Не важно насколько он уставший. Его главное правило — не ложиться на кровать в вещах, в которых уже был на улице. Непонятная педантичность преследует с раннего возраста. Однако курить и одновременно испражняться ему это никак не мешает. Главное помыть руки после и обтереть насухо, чтобы не создавать благоприятные условия микробам.       Только его мокрая после душа голова касается подушки, как сознание отключается. Ему снится бесконечное море. Берегов совсем не видно, а от попыток сопротивляться волнам сводит тело. Вода попадает в рот и глаза, мешая размеренному дыханию. Нос забивается влагой и спасение кажется чем-то глупым. Он тонет. Только видит очертания красных салютов под толщей воды, а затем слышит взрыв, пробирающий до самых костей. Мимо него проплывает обезглавленный мальчик, чей мозг непонятной массой тянется следом, а дольки распрямились в несколько склизких лент. Темнокожая, голая девушка с дырой в груди хватает его за плечи и просит заставить ее сердце стучать как прежде. Он не успевает понять, как оказывается окруженный этими людьми, просящими об одном — вернуть к жизни.