Полынная горечь и свежесть горных вершин

Осень горчила на языке, в затуманенном небе перекликались печально незримые птицы, в их кличе звучала нескончаемая тоска. Мэн Яо остановился среди палой листвы, посмотрел вверх, будто надеясь увидеть крылатые силуэты среди облаков, но только встряхнул волосами. Небо стремительно темнело, и ветер предвещал что-то новое. Подступал сезон Цюфэнь. В прошлом году Мэн Яо звался иначе, выглядел иначе и чувствовал иначе. Его одежды переливались золотом, к его словам прислушивались, его веления становились законом. Сейчас ему не хотелось вспоминать прошлое имя, прошлые чувства, не возникало желания говорить. Чёрные волосы больше не прятались под умао. Мэн Яо сощурился, заприметив среди засыпавших улиц что-то густо-фиолетовое, повернулся и быстрым шагом направился в противоположную сторону. От сезона Цюфэнь не сбежать, он понимал, но не хотел оказаться среди толпы, чувствовать жадные взгляды, даже если бы они вдруг стали восхищёнными. Год был тяжёлым, но Мэн Яо словно и не хотел сбросить эту ношу. Он не желал никому отдавать то, что таилось в глубине сердца. Дорога привела в узкий переулок, где с одной стороны стоял глухой каменный забор, а с другой оказалось несколько покосившихся домиков, сквозь стены которых уже прорастали молодые деревца. Тут никто давно не жил, но этого Мэн Яо и искал. Перепрыгнув полуразвалившийся заборчик, он подобрался к домику, который показался целее прочих, и заглянул в тёмное окно. В пустой комнате стоял мрак, впрочем, и смотреть там было ровным счётом не на что. Оглянувшись, будто ожидая, что толпа уже стоит за спиной, Мэн Яо раздвинул чудом уцелевшие створки дверей и вошёл, сразу же замерев в центре помещения. Сквозь деревянные полы тут прорастал дикий виноград, по стенке змеился хмель, выбросивший уже подсохшие шишки, в дверном проёме высилось небольшое деревце, листья которого облетели. Мэн Яо присел в самом сухом углу, сбросил с плеч поклажу и выудил из рукава короткую дицзы. Где-то далеко прозвучал смех, с десяток голосов что-то выкрикивал, и Мэн Яо представил ярмарку, столы и лоточников, девушек в летящих нарядах, зазывал на пороге винных лавок. Не хотелось присоединиться, он не жалел вовсе, что сейчас остался среди темноты и в одиночестве. Он поднёс инструмент к губам и заиграл. Мелодия была печальной, как клич улетевших прочь птиц. *** Совсем стемнело, ночь заглянула в окно, а Мэн Яо всё играл, будто так мог забыть, что осень горчит на губах, что сезон Цюфэнь в этом году горек, как полынь. Он играл, стараясь мелодией выплести из самого себя чувства, которые так сильно мучили в последнее время. — Красиво, — оценил голос, будто соткавшийся из темноты. Мэн Яо опустил дицзы. — Ты? — спросил он, и голос словно треснул, сорвался. — А кому же ещё быть? — Кому угодно, — огрызнулся Мэн Яо. — Ты погиб, сгорел с Облачными глубинами... — Погиб? Мэн Яо слышал удивление в этом голосе и теперь только пожалел, что не разжёг огня. Хотелось бы рассмотреть лицо, но сейчас он мог разобрать только силуэт, затаившийся в тенях, выступающий из них лишь потому, что ханьфу было светлым, таким светлым, почти что белым. — Погиб вместе со своим кланом, — продолжал Мэн Яо, обрубая для себя всякую надежду. — Зачем ты явился? — Говорят, призраки приходят к тем, кто их ждёт, — в голосе угадывалась горечь. — Значит, ты ждал меня? — Ждал, но время ушло, — согласился Мэн Яо и хотел подняться, но оказалось, что все мышцы свело. Тело будто бы перестало существовать. — Для мёртвых нет времени. Он наконец-то вышагнул из темноты, мгновение Мэн Яо ожидал, что увидит все признаки тления, что почувствует могильный холод, ощутит запах, от которого вывернет наизнанку. Слабый свет вычертил лицо — совершенно обычное, спокойное, благородные черты, полоса белой ленты с облачным знаком на лбу. Он склонился, а потом, усмехнувшись, сел рядом, очень-очень близко, как они сидели прежде, когда... Когда? Но Мэн Яо не мог вспомнить, никак не получалось заставить память подсказать, когда же такое случалось. От него пахло сандалом, и совсем немного палой листвой, нагретой солнцем, и горной свежестью. Никакого тлена. — Так ты всё-таки мёртв? — уточнил он, хоть задавать вопрос напрямую было и грубо, и больно. — Не более мёртв, чем ты, — успокоил он, но Мэн Яо почувствовал затаённый подвох. — Лжёшь? — Правила клана Лань запрещают лгать, помнишь? — спокойно отозвался он и обнял. — Я скучал. — Я тоже, — Мэн Яо сдался. Он не помнил, когда между ними смогли зародиться такие отношения, что ему оказалось позволено так много — утонуть в чужих объятиях, прижаться, спрятать лицо на чужом плече. — Не понимаю, — вырвалось у него. — И не надо, — погладил он его по волосам, лента развязалась, и пряди рассыпались по спине. — Побудь со мной, и только. Мэн Яо согласно кивнул, закрыв глаза. Ему стало очень спокойно. — Скажи мне «Да», — раздалась новая просьба. — Да, — ответил Мэн Яо. И тогда он коснулся губ. Мэн Яо почувствовал запах сандала, и палой листвы, прогретой солнцем, и свежесть гор. И самую малость — горечь. Он дал себе право поверить, поверил всем сердцем, поверил наотмашь. *** На губах всё ещё оставался горький привкус. Лань Сичэнь смотрел в догорающие угли костра, больше не ощущая присутствия Мэн Яо. «Что время для мёртвых, — думал он. — Разве замечает он, что минуло десять лет?» Сичэнь вытащил сяо и заиграл пронзительную, как прощальные крики птиц, мелодию. Хотел бы он, чтобы Мэн Яо сказал «Да» ещё в тот раз, когда не успел оборвать жизнь главе клана Вэнь. Хотел бы он, чтобы не случалось ничего, совсем ничего из того, что успело произойти за все эти годы. «Хотел бы, — пела сяо, — мечтал бы, мечтал, мечтал...» Но никакие желания не могли сбыться. И Мэн Яо вечно будет обижаться на него за то, что он не поверил, единственный раз не поверил, послушав Не Хуайсана, а сам Сичэнь всегда будет ждать невозможного. Стихла сяо, только полынная горечь и свежесть горных вершин остались на губах.