Куколка

Возвращение в свою однокомнатную квартирку в тихом, заштатном районе не принесло покоя. Оно принесло отложенную реакцию, которая навалилась на Мизуки всем весом, как только захлопнулась дверь. Она стояла в центре комнаты, не в силах сделать ни шага. Не включала свет. Тусклое городское сияние, пробивавшееся сквозь тонкие шторы, отбрасывало на стены смутные тени. Но в её восприятии мир был искажён гораздо сильнее. Мигрень. Она началась ещё в метро — тупая, давящая боль в висках, которая теперь раскалилась до белого каления. Каждый удар пульса отдавался в глазных яблоках, в корнях зубов, в том самом месте под ключицей, где прятался шрам. Боль была такой интенсивной, что она почти физически ощущала, как её череп сжимается, пытаясь сдавить бушующий внутри ураган. И запахи. Они не отступали. Она сбросила плащ, свитер, оставшись в одной майке, но запахи студии въелись в кожу, в волосы, поселились в ноздрях навязчивым призраком. Сладковато-металлический шлейф старой крови. Пыльный аромат дерева. Едкая нота лака. И под всем этим — тонкий, почти неуловимый шлейф чего-то холодного и пустого, что она ассоциировала только с ним. С Утой. Он висел в воздухе её квартиры, как незваный гость. Мизуки, шатаясь, дошла до ванной. Не включая верхний свет, щёлкнула выключателем над зеркалом. Холодная флуоресцентная лампа моргнула и зажглась, выхватывая из темноты её отражение. Она выглядела ужасно. Кожа — мертвенно-бледная, почти прозрачная, с синеватыми тенями под глазами. Короткие иссиня-чёрные волосы казались безжизненными, тяжёлыми. Но это было не самое страшное. Она заставила себя посмотреть. Не на лицо, а на то, что его окружало. Её собственная аура. Она редко видела её так отчётливо — обычно это было смутное, фоновое свечение. Теперь же оно предстало во всей своей повреждённой красе. Обычно её аура была относительно спокойной, сдержанной, с преобладанием голубых и серебристых тонов — цветов отстранённости, тишины, холодного наблюдения. Теперь же она была похожа на изорванную штормовым ветром ткань. Голубые участки потускнели, посерели. По всему полю ауры зияли рваные, неровные провалы цвета гниющей бирюзы — того самого оттенка, который светился в её глазах в моменты крайнего стресса. Из этих провалов, словно чёрные дождевые черви, выползали тонкие, липкие тени, плетущиеся к центру — к её физическому телу. К шраму. К ключу на груди, который теперь казался раскалённым. Аура вибрировала не ровной пульсацией, а прерывистыми, болезненными спазмами. Она была заражена. Отравлена встречей с той абсолютной пустотой. Мизуки резко выключила свет, отвернулась от зеркала. Отражение было невыносимым. Она прошла в основную комнату, к своему рабочему столу у окна. На нём всегда лежали альбомы, тюбики с краской, банки с кистями. Рисование было её спасательным кругом, способом выплеснуть наружу то, что копилось внутри, и тем самым облегчить давление. Сегодня круг оказался из свинца. Она села, механически открыла альбом, разложила краски. Пальцы сами потянулись к ультрамарину, но, коснувшись тюбика, она передумала. Ей нужен был чёрный. И кармин. И та странная, болезненная фиолетовая краска, которую она сама когда-то смешала. Она выдавила краски на палитру. Взяла кисть. И замерла. Рука не слушалась. Вместо плавных линий она выводила на бумаге резкие, угловатые штрихи. Овалы с пустыми глазницами. Щели вместо ртов. И повсюду — клубки. Клубки чёрных, переплетённых нитей, которые душили эти безликие овалы, впивались в них, тянулись за пределы листа, в реальный мир. Она рисовала инстинктивно, одержимо, не думая о композиции, лишь бы выплеснуть этот кошмар. Но кошмар не уходил. Он становился плотнее, материальнее с каждым штрихом. Внезапно её взгляд упал на собственную руку, сжимавшую кисть. На подушечке указательного пальца алела тонкая, почти затянувшаяся царапинка от лезвия утром. Кровь. Её кровь. И в голове, поверх пульсирующей боли, прозвучал его шёпот: «Какого цвета крик, мисс Накаяма?» Она с силой швырнула кисть. Она вонзилась в свежую картину, размазав клубок нитей в грязное фиолетово-чёрное пятно, и упала на пол. Мизуки уронила голову на стол, вжав ладони в виски. Тишина квартиры давила на уши, но внутри её черепа стоял оглушительный рёв — рёв пустоты, с которой она столкнулась. И тут зазвонил телефон. Мизуки вздрогнула, отброшенная в реальность. На экране светилось счастливое, улыбающееся фото Каори. Она взяла трубку, не в силах произнести приветствие. — Мизу! — голос Каори звенел, как хрустальный колокольчик, пронзая тишину и боль. — Ты дома? О боже, я до сих пор не могу прийти в себя! Мизуки сглотнула ком в горле. — Я дома. — Это было невероятно! Ты чувствовала эту атмосферу? Как в другом мире! И он… Ута-сан… он такой необычный. И такой добрый! — Каори говорила без остановки, её слова сливались в восторженный поток. — Ты только представь, он уже написал! Прислал контакт того самого куратора, Ёсиды-сан. И написал, что уже представил меня, и тот заинтересован! Мизу, это же шанс! Настоящий шанс! Каждый восторженный возглас, каждое слово «добрый» и «невероятный» вонзались в Мизуки, как отравленные иглы. Она видела перед собой сияющую ауру подруги, опутанную той золотой цепью зависимости, и слышала, как звенит эта цепь в её голосе. — Каори, — попыталась она вставить, но голос сорвался. — И спасибо тебе огромное, что пошла со мной! — Каори, казалось, даже не услышала её. — Я бы одна точно струсила. А так… с тобой я чувствовала себя в безопасности. Хотя ты сегодня была какая-то очень тихая даже для себя. Тебе не понравилось? Он не добрый. Он пустота. Он нацепил на тебя крючок. Он сейчас наблюдает за нами, я чувствую это. — Всё нормально, — прошептала Мизуки. — Просто устала. — Понятно. Ну ладно, не буду тебе мешать отдыхать! Мне ещё кучу фотографий отсортировать для портфолио! Ох, я так взволнована! Спокойной ночи, Мизу-тян! Связь прервалась. В трубке загудел короткий гудок. Мизуки медленно опустила телефон на стол. Тишина, последовавшая за восторженным треском, была ещё более гнетущей. Она сидела, уставившись в темноту за окном, чувствуя, как боль и одиночество смыкаются над ней, как ледяная вода. И тогда раздался стук. Не громкий, не настойчивый. Тихий. Точно рассчитанный. Тук. Тук-тук. Пауза. Тук. Это был не ритм почтальона или соседа. Это был ритм, нарушающий все привычные паттерны. Он бил прямо по нервам. Мизуки замерла. Кровь отхлынула от лица. Она не двигалась, надеясь, что это покажется. Что это просто шум в трубах или скрип старого дома. Тук. Тук-тук. Ближе. Чётче. Она медленно поднялась, подошла к двери. Не стала смотреть в глазок — он всегда вызывал у неё приступ клаустрофобии, ощущение, что с другой стороны в него уже кто-то смотрит. Прислушалась. Ни дыхания, ни шороха одежды. Ничего. Сердце бешено колотилось, угрожая вырваться из груди. Она взялась за холодную ручку, повернула её и резко дернула дверь на себя. Коридор был пуст. Длинный, плохо освещённый, с потрескавшейся плиткой на полу. Ни души. Но на пороге, прямо перед её босыми ногами, лежала небольшая картонная коробка. Простая, коричневая, без каких-либо опознавательных знаков. Она не стояла там, когда они возвращались. Её принесли. Только что. Мизуки оглядела пустой коридор ещё раз, потом быстро нагнулась, схватила коробку и заперла дверь на все замки. Она прислонилась к ней спиной, чувствуя, как холодный картон жжёт пальцы. Она отнесла коробку к столу, под свет настольной лампы. Не было ни ленты, ни скотча. Крышка просто лежала сверху. Она сдвинула её ногтем. Внутри, на слое белой мягкой бумаги, лежала маска. Она была простой. Совершенно белой, без малейшего намёка на украшение или цвет. Материал напоминал старую, хорошо выделанную кожу или особо гладкий гипс. У неё были сглаженные черты — намёк на нос, на губы, пустые, гладкие глазницы. Это была маска-пустышка. Маска-ничто. Под маской лежал сложенный пополам лист плотной бумаги. Мизуки развернула его. Почерк был изящным, каллиграфическим, выведенным чёрными, чуть блестящими чернилами. «Для вашей тишины. Чтобы скрыть шум внутри. У.» Просто. Лаконично. И от того в тысячу раз страшнее. Она не хотела прикасаться к маске. Каждое её существо восставало против этого. Но её рука, будто движимая посторонней волей, потянулась и коснулась гладкой, холодной поверхности. И мир взорвался вспышкой. Не света, а видения. Она увидела себя. Со спины. Стоящую на краю высокой, плоской крыши в самом центре ночного Токио. Её фигура была хрупкой, одинокой на фоне моря огней. Ветер трепал её короткие чёрные волосы. И тогда та Мизуки на краю обернулась. На её месте было лицо, но не её. Оно было искажено абсолютной, всепоглощающей пустотой. Глазницы были пустыми, тёмными дырами, из которых струился чёрный дым. Аура вокруг той фигуры не просто рвалась — она разлеталась на куски, как стекло, и эти осколки падали вниз, в темноту, растворяясь в ней. Это был не просто образ страха. Это был диагноз. Прогноз. Зеркало, показывающее, чем она может стать, во что её может превратить эта пустота, к которой её теперь неумолимо тянуло. Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Мизуки отшатнулась от стола, опрокинув стул. Она стояла, прислонившись к стене, дрожа всем телом, прижав окровавленный палец ко рту. Вкус её собственной крови — солёный, металлический, живой — был единственным якорем в этом катящемся в бездну мире. Маска лежала на столе, белая и безмятежная, излучая тихое, леденящее зло. Она не выбросила её. Не смогла. Это был вызов. Трофей. И доказательство того, что он знает, где она живёт. Что он может в любой момент оставить на её пороге не просто безобидную коробку. Мизуки провела бессонную ночь, сидя в углу комнаты, завернувшись в плед и уставившись в точку на стене напротив, не решаясь смотреть ни на маску, ни в окно. Сон, когда он наконец навалился на неё под утро, был не бегством, а ловушкой. Он был настолько ясным, настолько реальным, что стиралась грань между воспоминанием и кошмаром. Яркий, слепящий свет хирургических ламп. Холод металла под спиной. Ограниченность поля зрения — она не может повернуть голову. Звуки: монотонный писк аппаратуры, шипение кислорода, и… скрежет. Низкий, вибрирующий скрежет хирургической пилы, вгрызающейся в кость. Не в её. Где-то рядом. И голоса. Приглушённые, безличные: «Показатели донора падают. Экстракция на пределе». Потом другой голос, молодой, спокойный, лишённый всякой эмоциональной окраски: «Сестра-донор больше не нужна. Концентрат какухо стабилизирован и приживается. Начинаем мониторинг реципиента». И тогда в её поле зрения, склонившись над ней, появляется лицо в хирургической маске. Видны только глаза. Не татуированные. Горящие ярко-красным, как раскалённые угли, с чёрными, вертикальными зрачками. Какуган. Настоящий. Эти глаза смотрят на неё не как на человека. Как на объект. На эксперимент. С холодным, клиническим любопытством. «Интересно, — говорит тот же молодой голос, принадлежащий, видимо, этим глазам. — Услышит ли она музыку боли теперь?» Мизуки рванулась вверх с тихим, захлёбывающимся криком. Она сидела на кровати, вся в холодном поту, сердце колотилось, словно пытаясь вырваться через горло. Во рту стоял тот самый вкус — вкус крови, свежей и солёной. Она прижала ладонь ко рту. Никакой крови не было. Это был фантомный вкус из кошмара. Из памяти. Она долго сидела, пытаясь отдышаться, обнимая себя за плечи. Кошмар был слишком детальным, слишком техническим. Это было не воображение. Это было воспоминание. Осколок того самого потерянного прошлого. Она медленно подняла голову и посмотрела на окно. На сером, предрассветном фоне, на узком бетонном карнизе за стеклом, сидела крупная птица. Ворон. Его перья были сине-чёрными, почти как её волосы. Он сидел неподвижно, повернув голову, и один его блестящий, чёрный глаз был прикован к ней. К её окну. К ней. Они смотрели друг на друга через стекло в тяжёлой, давящей тишине. Птица не двигалась. Не клевала, не чистила перья. Просто смотрела. Мизуки не знала, был ли он настоящим. Или это была галлюцинация, порождение стресса и бессонницы. Или что-то другое. Наблюдатель. Вестник. Она не отводила взгляда, боясь, что, если моргнёт, птица исчезнет или, наоборот, окажется в комнате. Так они и просидели до тех пор, пока первые лучи солнца не начали размывать ночь, и силуэт ворона не растворился в сером свете утра, будто его и не было. Но ощущение наблюдения не исчезло. Оно поселилось в комнате, смешавшись с запахом старого дерева и крови, с белой маской на столе и с бирюзовыми трещинами в её собственной душе.