противоположности

- Эй, Мини, ты поможешь мне с домашкой моего племянника по геометрии? – спрашивает Хёнджин, придерживая телефон ухом и вглядываясь в кучу непонятных букв и цифр. На том конце звучит смешок. - Конечно, милый, что там за тема? Хван хмурится. - Тут что-то о плоскостях. – звучит беспомощное. Сынмину нужно несколько секунд тишины, чтобы произнести после заминки: - Приезжай, я тебе все плоскости на практике покажу, Хёни. – звучит веселое с едва заметной хрипотцой. У Хвана подогнулись колени. Хёнджин постучал дверь, сглатывая внезапно ставшую вязкой слюну. Зачем он вообще приехал сюда в такой поздний час? Не слишком ли это? Сомнения одолевали его, мысли лихорадочно бились в черепной коробке, а желание развернуться, сесть в машину и поехать домой росло в алгебраической прогрессии. Дверь резко открывается, и на пороге возникает Сынмин в одних черных пижамных штанах, не говорит ни слова и хватает Хвана за воротник белой атласной рубашки, втягивая в квартиру. Он не здоровается, а лишь припечатывает блондина к стене, зарываясь в его длинные волосы пальцами. Хёнджина охватывает священный ужас, который устраивает смертельные бои с благоговейным трепетом и пока безбожно проигрывает. Его втягивают в поцелуй, терзают губы. Сынмин раздвигает языком чужие пухлые губы и проникает в рот, вырисовывая там замысловатые фигуры. Старший пытается произнести чужое имя во время секундного перерыва, во время которого чужие карие глаза, выглядящие в темноте так, словно ввинчиваются в душу в поисках всех секретов собеседника, исследуют чужое лицо с распухшими губами и блестящими глазами. - Сы… - парень игнорирует эту попытку и аккуратно отодвигает ворот прохладного атласа, приближаясь к шее. Он проводит языком вдоль выпирающей мышцы, выбивая прерывистое хрипловатое мычание из Хвана. - Хёни, - прошептал Сынмин, отстраняясь и опираясь ладонями на стену позади парня. – Что ты там о плоскостях говорил? Хёнджин несколько секунд тупит в попытках проанализировать ситуацию и найти из нее выход, потому что стоящий перед ним парень слишком будоражил воображение и частенько пробирался не только в преподавательскую, но и в самые сладкие сны. Затем он бросает эти тщетные попытки и плюет на все. - Да похуй на них вообще. Большего и не нужно. Сынмин, не обладавший никогда горами мышц, кажется, неожиданно верит в себя и подхватывает старшего под бедра, усаживая на низкую тумбу, с которой тут же с грохотом слетает рамка с фотографией семьи Кима. Кажется, она разбивается, но это не то, что заботит хоть кого-то сейчас. Математик пробирается под чужую рубашку, оглаживает плоский живот и талию, встает между спешно раздвинутых ног и думает о том, что мыслей в голове совершенно нет. Блондин пробегает худыми пальцами по чужим плечам, очерчивает ключицы и затем, прервав крышесносный поцелуй, впивается неожиданно острыми зубами в шею, на что Сынмин остро реагирует, сжимая торчащие ребра парня руками. Он зарывается в длинные волосы Хвана и легонько тянет их на затылке, чтобы отстранить старшего и втянуть в новый поцелуй, но тот так блаженно закатывает глаза после этого жеста, что Сынмин теряет остатки разума и отскребает уже разомлевшего и порядком заведенного Хёнджина от тумбы, слепо двигается в спальню. Там он роняет парня на кровать, чтобы тут же вскарабкаться на чужие бедра и довольно улыбнуться. Старший плывет, хотя плавать не умеет, ловит шальную мысль о том, что эта легкая грубость со стороны парня всегда прибавляет их сексу той страсти, которой вечно не хватает с их-то монотонной работой. И обоим это чертовски нравится, иначе они не смогли бы похвастаться тем, что переспали в кампусе универа, в котором оба преподавали: один высшую математику, а второй философию. Если бы Гегель такое увидел, точно бы позавидовал. Хван отгоняет мысли об этом безумном философе и тянет руки к своему парню, пытаясь притянуть его к себе за талию, но тот лишь перехватывает их, фиксирует над головой парня и пресекает все попытки в такие любимые Хёнджином прикосновения. Старший принимает новые правила, но все равно изнывает от нетерпения и выгибается, чтобы дотянуться до дразнящегося Сынмина. - Мини, - хнычет он. Ким, до этого помечавший чужое тело легкими укусами и прокладывавший себе дорожки языком, отрывается от своего занятия, внимательно и с легкой ехидцей смотрит на парня под собой. - Что, котенок? Хван хочет сказать, что хочет подарить младшему удовольствие, что хочет касаться чужого тела подушечками пальцев и сжимать бока, но изо рта вырывается только скулеж, когда взгляд фокусируется на разгоряченном парне перед ним. - Ты хочешь что-то сказать, любимый? – чуть ли не мурлычет этот дьявол, держа одной рукой руки Хёнджина, а второй расстегивая его ремень. Тот сбивается с дыхания уже в который раз. Он вообще пропускает мимо ушей половину из того, что ему говорят. Ему просто хочется, чтобы эта сладкая пытка прекратилась и его уже наконец вмяли в матрас. - Не хочешь говорить? Ну, что ты такой молчаливый, малыш? – бархатные нотки в голосе приводят старшего в состояние желе, будто до этого ему было просто. Затем он, завороженный раскрасневшимся парнем под ним с лихорадочным блеском в глазах, склоняется над ним, ведет бедрами и проезжается по чужому члену, выбивая первый за этот вечер стон. Прекрасно. Ласкает слух. - Ну же, скажи хоть слово, Хёни, - голос пробирает до мурашек, а нежный поцелуй за ушком вообще убивает в Хване человека. Ким медленно расстегивает пуговицы на рубашке, специально тянет время, пристально следит за чужой реакцией и удовлетворенно улыбается, чтобы затем провести ладонью по груди Хёнджина, задевая возбужденные соски. Кажется, после такой прилюдии Хвану придется покупать себе билеты в санаторий с белыми мягкими стенами и внимательными санитарами. - Прекрати, - хрипит блондин, и Сынмин прищуривается. – Хватит мучать меня, блять. Младший улыбается и наклоняется, замирая в десятке сантиметров от чужих губ. - Я перестану, если ты, - он нарочно замолкает, и во время этой паузы из глаз Хёнджина наконец пропадают звезды. Он чувствует, как его внутренности горят, внизу живота приятно тянет, а чужое дыхание на губах распаляет итак помутневшее сознание. – Если ты признаешь, что философия стоиков – это полная хуйня, а сами они лишь заблуждавшиеся идиоты. Хван возмущенно выдохнул. Даже в таком состоянии, когда у него от желания трясутся ноги и пропадает способность связно мыслить, когда кровь стучит в висках, а руки немеют от невозможности сжать чужую задницу в ладонях, он готов возмутиться и провести длительную дискуссию на эту тему, однако… Он не делает этого. Он словно предает свою профессию, но, если честно, собственный возбужденный член заботит его куда больше, чем философы, жившие херову тучу лет назад. - Стоики – это кучка свихнувшихся идиотов. – еле выпадает из него. Сынмин смеется и наконец отпускает руки старшего, позволяя тем блуждать по своему телу, а сам прижимается к губам Хёнджина, сразу же прикусывая губу. Слышится довольное мычание, Ким лишь игнорирует это, раздвигает губы, чтобы исследовать итак известный вдоль и поперек рот. Руки блондина сжимают чужую задницу сквозь черные пижамные штаны и вызывают длинный стон в губы. Младший отстраняется и встает с кровати, чтобы под пристальным тяжелым взглядом Хвана снять с себя штаны, а затем быстро раздеть младшего. Оба возбуждены и не видят смысла тянуть дальше, поэтому Хёнджин встает в коленно-локтевую, подкладывая под руки подушку. Сынмин, кажется, звереет от вида разгоряченного блондина, который, кинув через плечо недоуменный взгляд, ухмыляется и виляет бедрами. Ким не был верующим, все-таки, человек науки, но внезапно уверовал. Иначе как объяснить это быстро брошенное «Боже, блять, ты так горяч»? Он оставляет легкие поцелуи на каждом позвонке, пока удерживает Хёнджина на месте, а себя в руках. Его пальцы сжимают худые бедра. Парень обводит языком ямочки на пояснице, из-за чего Хван вздрагивает и выгибается. Сынмин проводит носом вдоль лопаток, шепчет что-то пошлое и милое, как кажется блондину, а затем спускается вниз, чтобы оставить укус на заднице, а затем тут же поцеловать это место. - Я растянул себя перед тем, как приехать, - сообщает ему дышащий через раз парень. Сынмин хмыкает. - Я все же проверю, - а затем раздвигает половинки, чтобы обвести влажным языком колечко мышц. У Хёнджина заканчиваются слова. Не то чтобы их до этого было много, учитывая то, что делал Ким. Сейчас он вытворял нечто невообразимое, когда вылизывал его. Он раздвигал стенки языком, из-за чего Хван упал лицом в подушку, сцепив зубы. Сынмин пользуется моментом и наносит смазку, давая маленькую передышку парню под ним. - Вернись. – звучит властное сверху, и блондин возвращается на уже порядком дрожавшие от возбуждения руки. С ногами ситуация не лучше, но, слава богу, Ким его держит своими сильными руками, одной из которых, о, боже, прямо сейчас надрачивает ему. Блять, Ким Сынмина должны запретить на законодательном уровне, потому что Хёнджин не выдерживает и громко стонет, толкаясь в чужую руку. Рука пропадает, теперь обе помогают парню войти в Хвана. Тот выдыхает весь воздух из легких и чуть не падает снова, но впивается в подушку, пытаясь понять, сколько вершин у звезд, что виднелись перед глазами. Сынмин ждет из последних сил, пока Хёнджин привыкнет. Он не собирается вести себя грубо, только не тогда, когда он внутри парня. Он может доводить его до чертиков перед глазами, до вакуума в голове и громких матов, но никогда не станет вести себя как животное, неспособное сдерживаться. И Хван это знает, поэтому после минуты привыкания к чувству наполненности, он произносит: - Либо ты меня сейчас выебешь как следует, либо я сожгу твою диссертацию, - он хрипит, но смотрит через плечо таким безумным и возбужденным взглядом, что у Кима на остается выбора, кроме как изменить своим принципам. – Ты меня услышал, дорогой? Он кивает, а затем слетает с тормозов. Сынмин вбивается в чужой зад, в комнате слышится поверхностное дыхание и звуки шлепков. Хёнджин закатывает глаза, когда Ким слегка тянет его за волосы, и стонет так громко, что соседи наверняка заподозрят что-то неладное. Из них двоих громче всегда вел себя Ким, поэтому его почти что крики наслаждения ласкают слух блондина не хуже фортепиано. Он закусывает губу и шлепает дрожащей рукой по чужому бедру. Сынмин без слов касается его члена и начинает ему дрочить. Они ускоряются, может быть, даже вместе кончат, что бывает редко, тяжело дышат. Капли пота на спине Хёнджина Сынмин слизывает и слышит ответный стон. Он улыбается и хватается за чужое плечо, вдалбливаясь все сильнее и сильнее, вытрахивая всю душу из философа. Эта мысль заставляет ухмыльнуться. - Я… Хёнджин кивает, потому что тоже скоро кончит. Руки и ноги дрожат, он облизывает пересохшие губы и громко стонет, чувствует, что они оба на грани, поэтому на волне приближающегося оргазма сжимает в себе член Сынмина, и тот хрипло кричит на выдохе, кончая вместе с Хваном. Они тяжело дышат, Ким выходит из уткнувшегося в подушку Хёнджина, нежно целует линию плеч и шепчет: - Ты в порядке? – в голосе столько волнения. Он никогда не вел себя так ненасытно и грубо, обычно он двигался осторожно и быстро, а здесь сорвался после просьбы парня. Хёнджин падает на живот и мычит. - Хёни? – младший не на шутку пугается, не понимая, что там бормочет парень. Он аккуратно переворачивает его, напряженно вглядывается в лицо, выискивая признаки боли или слез, но не находит ничего. Хёнджин облизывает губы и фокусирует размытый взгляд на Сынмине. - Это был лучший секс в моей жизни, Мини, - он сгребает парня в охапку и закидывает на него ногу, утыкаясь в шею. Кажется, он собирается уснуть прямо сейчас. Впрочем, его желание Ким полностью разделяет, поэтому расслабленно целует нос парня, накидывая на них одеяло. – Но за стоиков я тебе еще отомщу.