Элевсинии

      Изба встала на цыпочки, примериваясь к нашему появлению, и щёлкнула ставнями. Из трубы валил дым — не пахло ничем, кроме старых книг и сушёных трав. Ветер поджёг верхушки сосен, листья блеснули, опадая, и потухли у крыльца.       — Кто там шастает в такой час? — прошелестело изнутри.       — Кредиторы, — отозвался я. — И один обманутый потребитель.       Дьян недовольно покосился на меня. Пришлось заставить его привести к Язе: изба не квартира и квартира — не изба. В прошлый раз Язя сама перенесла меня. Теперь пришлось на своих двоих.       Дверь распахнулась.       — Ждите здесь, — бросил я Аиду с Асмодеем и шагнул внутрь.       Дьян потянулся следом.       — Чаю, милок? — Яга уже сидела у стола; довольная, как будто мы опоздали к пирожкам лет эдак на пятнадцать.       — Думаю, мне уже хватит. Заварка у тебя… с послевкусием.       — Обижаешь бабушку, — прищурилась и плеснула себе. — Ну, выкладывай, милок, с чем пожаловал?       — С правками. — Я уселся напротив и уточнил: — Помнишь наш договор?       — У меня память, что у старого сундука: всё храню, да ключ то ли потерян, то ли в чьём-то кармане завалялся, — хмыкнула Язя. — Что же не так с договором?       — А то, что ты обвела меня вокруг пальца: никакой услуги не оказывала, яйцо не крала, и с Дьяном за моей спиной договорилась — он сам пришёл к тебе…       На этих словах тот тяжко вздохнул.        — …А ты лишь провернула аферу, так что услуга была не мне, а ему. И с этого момента твоя бумага дырявая: часть условий не соблюдена.       Язя хмыкнула и постучала ногтем по краю чашки.       — Дурак-дурак, — протянула она, скосив глаза на Дьяна, — сам карты раскрыл, а теперь сидит, будто его обули.       — Не я это, — фыркнул тот и скрестил руки на груди.       Я чувствовал и его страх, и обиду, и злость: но не на меня, а на самого себя. Вот только смотрел на него и помнил, как он впервые заявился ко мне и просился на службу, а я закрыл дверь со словами: «Мне не нужен страж». Помнил и второй раз, когда он стоял на пороге — уже не змеёныш: оброс и силой, и злостью, а в глазах застыло негасимое пламя.       — Возьми на услужение, князь, — сказал он. — Буду твоим клинком и тенью твоей!       А я рассмеялся и бросил:       — Хватает и без тебя клинков. Ступай.       И снова дверь захлопнул перед его носом.       Помнил и третий раз, когда он приполз избитый: в грязи и крови, без хвоста и со шрамами на трёх мордах. Смотрел на меня так, будто всё остальное в мире умерло, и остался только я.        — Без тебя я — пустое место, — выдохнул. — Пусти хоть у ног погреться…       И тогда я отвернулся, сказав хрипло и устало:       — У моих ног себя ты не обретёшь.        Сколько раз я гнал его — столько раз он и возвращался. И всё же добился своего. Хватка мёртвая.        Дьян осторожно глянул в мою сторону и тут же потупил взгляд.       — Слово есть слово, милок, — заявила Язя. — Ты согласился — стало быть, обязан…        — Нет, — перебил я. — Договор звучал иначе: «услуга — за услугу». Но что я получил? Связь, от которой теперь никуда не деться. Может, и мне провернуть подобный трюк со станком, бабушка? — выделил последнее слово.       У Язи дёрнулся уголок губ: и ухмыльнуться хотела, и когтями вцепиться разом.       — Например, вернуть вещицу Кощею и шепнуть, что ты его заложила? — уточнил я, подавшись вперёд.       Её взгляд метнулся к Дьяну, а затем вонзился в меня. Бусины на шее качнулись, и в каждой полыхнул кровавый огонёк.       — Ах ты ж… — Язя стукнула ногтем по столу так, что доска жалобно всхлипнула. — Да чтоб ты поперхнулся своим хитроумием, милок!       Воздух в избе стал густым; запахло гарью и железом. На стенах зашевелились тени.       — Я тебе не купчиха с прилавка, — её голос скрипел, как плохо смазанные петли. — С бабушкой шутки плохи.       Я выдержал её взгляд, хотя внутри кольнуло.       — А я не мальчик на побегушках, — отрезал.       Дьян стоял в стороне — слушался приказа не вмешиваться, но я кожей чувствовал его дрожь.       — Кощею, говоришь, вернуть? — Язя засмеялась, но смех больше походил на карканье. — Да Кощей тебе глотку перегрызёт за такую милость!       — С кем, думаешь, разговариваешь, старая карга? — всё же влез Дьян, утробно шипя. — Травница с огорода, костяная нога да щи из лягушек — сидеть бы тебе у печи да байки травить, а не в дела княжьи нос совать!       Уголок её губ дёрнулся — то ли в усмешке, то ли в угрозе.       — Травница, говоришь? — протянула Язя, бусины на шее вспыхнули ещё ярче, будто в них закипала кровь. — А ведь именно травница сделала из тебя стража. Не забывай, змеёныш, кто тебя к князю за ручку подвёл. Без меня ты бы до сих пор хвостом в болоте бил.       Дьян рванул вперёд; плечи затряслись.       — И без тебя бы справился! — рыкнул он, и глаза полыхнули жёлтым, а кожа покрылась на мгновение чешуёй и начала переливаться в свете ламп.       — Ох, дурень, — Язя склонила голову набок. — Трижды пришёл, трижды сгинул, а всё одно — остался тогда, когда бабушка дорогу показала. Без меня бы и нынче скребся под дверью.       — Ты проводница меж кочкой да ямой, карга болотная, — процедил Дьян. — Не больше.       — Меж кочкой да ямой, неблагодарный? — её голос превратился в вой. — Да без моей травы, без моего слова, князь бы тебя и в четвёртый раз прогнал, как шавку дворовую. Я ж тебя из болота вытянула, шкуру залатала — и вот чем платишь, змеёныш?       — Потому и привязала меня, что орудием сделать хотела…       Как же меня заебали эти склоки. Честное слово, оставалась только надежда, что двое на улице не сцепятся, пока я тут роль юриста-консультанта отрабатываю.       — Мне плевать, кто кого вытянул из болота, — вмешался я, повышая голос, и Язя тут же с недобрым прищуром уставилась на меня, — но хватит этой ярмарки тщеславия. Здесь и сейчас: или новую сделку заключаем, или конец нашим пляскам. Либо мы аннулируем договор, так как я уже оказал тебе услугу, когда приютил Дьяна. Либо меняем, и тогда твой долг вырастает на одну услугу. Выбирай.       Дьян замолк и сдулся: недовольство при словах «приютил» шевельнулось, но осело. Язя прикусила ярко накрашенную губу, и теперь бусины загудели, как рой ос.       Чудные, ей-богу.       — Ах, милок, — протянула она сладко, будто и не рычала минуту назад. — Ты горяч да суетлив. Долг ведьмы — не рубль в лавке, чтоб накидывать по курсу. Ты приютил змеёныша? Ну так от этого и тебе выгода: страж — он не камень на шее, а щит в руках. Выходит, пусть и извилистым путём, но всё же услугу тебе оказала.       Я хмыкнул.       — Оказала, ага. Только выгоду, похоже, записала на свой счёт, а расходы — на мой.       — А может, мы так порешим, — Язя покосилась на Дьяна. — С тебя станок, с меня — услуга. И все довольны.       Видимо, она искренне верила, что я слабоумный. В её защиту — в резюме действительно есть строчка «попался в ловушку».       — И чем же это отличается от того, что есть сейчас? — фыркнул я.       Она сложила руки на груди; ногти царапнули по коже, оставляя полосы.       — Милок, не гневи судьбу, — вздохнула Язя. — Долг ведьмы — штука капризная: не возьмёшь — сам приползёшь.       — Видишь ли, привык брать только то, что выбираю сам, — отрезал я. — Так что забудь про эти твои «половинчатые» схемы: либо долг вырастает на одну услугу, либо сжигаем договор к чертям. Всё.       Бусины в очередной раз вспыхнули, как гирлянда, которую кто-то зло воткнул в розетку. Она пару секунд сидела молча, будто переваривая, а потом выдохнула сквозь зубы со свистом.       — Ну и нахал же ты, князёк, — прошипела она. — Ладно. Бабушка сдаётся: пусть будет по-твоему. Но учти — каждая лишняя услуга ведьмы может потом обернуться петлёй на шее.       — Так и запишем, — кивнул я и приподнял брови.       Контракт вспыхнул в воздухе, завис перед ней. Было видно, как она неохотно переписывает его, поглядывая на меня исподлобья, будто я украл у неё любимую метлу.       — Готово.       Я протянул руку, и свиток сам скользнул ко мне, шурша. Глаза скользили по строчкам. Пункты читались легко — нутро само подсказывало, где подвох. В каждом слове чувствовалась вязкая магия: «услуга» — двусмысленное, «долг» — с оговоркой, «день, что сам наступит» — фирменная ведьминская уловка.       Я усмехнулся про себя.       Обычная бабкина бухгалтерия: хлеб по сорок, молоко по тридцать, зато «по акции».       — Люблю ясность, — пробормотал я и ткнул пальцем в одну из строк. — Тут, бабушка, у тебя «услуга», а не «услуги». А я, между прочим, сказал «растёт на одну». Исправь.       Язя недовольно цыкнула, ногтем провела по строке, и буква разрослась, меняясь.       — И ещё, — продолжил я, склонившись. — Вот тут у тебя «день, что сам наступит». Исправляй на «время, согласованное сторонами». Мы ж не в шарады играем, а деловые отношения налаживаем, как-никак.       Язя стала ещё мрачнее; ноготь скользнул по пергаменту, и буквы послушно перевернулись. Кривая фраза «день, что сам наступит» вытянулась в строгую: «время, согласованное сторонами».       Я ещё раз пробежался глазами: ни лишних завитушек, ни подозрительных пробелов, ни скрытых проклятий в сносках. Можно и подписывать.       — Другое дело, — кивнул я.       В ту же секунду внизу договора появилась тонкая колючка. Она угрожающе блеснула, требуя плату. Я прижал палец — кровь капнула на пергамент. Бумага жадно впитала её, вздрогнула и словно вздохнула.       — Твоя очередь, бабушка.       Язя буркнула что-то себе под нос, но тоже ткнула пальцем. Капля её крови легла рядом с моей, строки зашевелились, и послышался эхом скрипучий звук, будто где-то в лесу рухнула сосна. Свиток вспыхнул тусклым красным и исчез, оставив запах гари.       Я не стал медлить.       — Асмодей! — позвал, оглянувшись.       Тот, разумеется, не снизошёл до дверей — просто возник.       — Да? — глянул он на Язю.       — Станок, пожалуйста.       Асмодей посмотрел на меня, спрашивая одними лишь глазами, уверен ли я в том, что делаю.       Что ж… сложный вопрос.       — Ты уж больно быстро, милок, — заметила Язя, и в её голосе впервые за вечер послышалось почти человеческое изумление. — Люцифер… он же так просто ничего не отдаёт.       — Не отдаёт, зато продаёт, — пожал я плечами.       Хорошо, что платить пришлось не мне, а все действующие лица были как раз на празднике: не пришлось бегать по аду с корзиной. Асмодей, конечно, не в восторге был от моей просьбы, но на угрозу повёлся: если не добудет сам, придётся мне отдать голос Люциферу.       — Клади, — поторопил я его.       И он достал из кармана небольшой свёрток, размером с кошелёк, следом положив его перед Язей. Та смотрела то на меня, то на свёрток, и в её глазах отражалась смесь злости, любопытства и… облегчения. Видно, перспектива разбираться с Кощеем ей нравилась ещё меньше, чем моя довольная физиономия.       — Спасибо, — поблагодарил я Асмодея.       Тот отступил и застыл.       Пришлось напомнить:       — Пожалуйста, подожди на улице.       И напоминанием он был явно куда более недоволен, чем торгами с Люцифером, но всё же ретировался.       — Ну надо ж, — протянула Язя.       Она вытянула руку, ноготь скользнул по ткани, и свёрток сам собой развернулся. На стол легли ряды тончайших деревянных деталей — будто кто-то разобрал целый мир на рейки и жилы. Потом они — раз — и собрались в конструкцию. Теперь станок занимал весь стол, дышал и скрипел, как будто жил своей жизнью.       Язя тронула ладонью боковину, и конструкция задрожала. Тёмные нити протянулись из воздуха, опускаясь на основу.       — Полагаю, ты довольна, — заметил я, наблюдая, как она восторженно теребит нити. — Тогда я озвучу своё требование.       Она глянула на меня исподлобья, не отрывая пальцев от станка.       — Ну-ка, удиви бабушку.       — Нужен артефакт, способный сделать бога смертным на время. В двойном экземпляре.       В комнате повисла тишина. Даже тени на стенах замерли. Язя медленно отняла руки от станка и сцепила пальцы.       — Ай, разумник, — хмыкнула она, — думаешь, у старой бабки под лавкой божьи оковы пылятся? Это ж не картошка в погребе и не наговор на молочко, а сокровище редчайшее.       — Если и не валяются, то должны: контракт подписан, станок доставлен, и обратно ты его уже не сдашь. Так что давай, выкручивайся.       Её глаза блеснули любопытством.        — Знаешь ли ты, о чём просишь?       — Догадываюсь.       Язя прищурилась и провела пальцем по бусинам, задумчиво покручивая каждую.       — Давным-давно, — протянула она нехотя, — как Велеса да Перуна вражда разлучила, был соткан кушак волшебный. Кто носил — из того силу всю, как молоко, выдаивали. Накинешь — и хоть бога, хоть беса превратишь в простого пахаря. На станке Скряги ту перевязь и соткали.       Я склонил голову.        — Мне две такие.       Она каркнула смехом.       — Быль былью, милок, да только на божью шею верёвку класть — не курицу в мешок совать. Пока завяжешь, он трижды успеет сбежать, поэтому и вещица ценная, да бестолковая.       — Это уже моя забота как — ты же контрактом обязана выполнить просьбу.       Язя буравила меня взглядом с минуту.       «Князь», — послышалось в мыслях.       Я покосился в сторону: Дьян притаился в тени шкафа; зрачки сверкали.       «Скажи только слово — отвлеку Аида, а ты накинешь перевязь. Свяжем его, и я ему башку отгрызу…»       Я едва заметно покачал головой.       Нет. Планы на этого говнюка у меня были несколько другие.       Язя резко поднялась, и стул жалобно скрипнул.       — Жди, милок, — протянула она, и прозвучало так, словно говорили сразу три разные ведьмы её голосом.       Бусины заискрились, и вся она будто потекла — вытянулась, перекособочилась, как воск на жаре. Из-под подола вырвалось чёрное крыло, хлестнуло воздух — щёлк, и вместо бабки уже сидела сорока, которую я уже имел сомнительное удовольствие видеть.       — Жди, — каркнула она, когтями отстукивая по подоконнику дробь.       Я даже рта не успел раскрыть: сорока взметнулась, чиркнула крыльями по воздуху и выскользнула наружу. Окно само собой распахнулось, пропуская её в густую темень.       Шорох крыльев стих, и изба снова наполнилась лишь потрескиванием огня из печи.       — Ну вот, пошла за молоком… — хмыкнул я.       — Скажи мне… — Дьян подошёл ближе, глядя прямо в глаза.       — Что именно?       — Злишься, князь?       Я повёл плечом, будто стряхивал чужой взгляд.       — А толку?       Он не отступил. Сжал кулаки и прищурился.       — Мне интересно другое, — продолжил я, — как она узнала, что результат будет другим?       Имелось в виду, что вся эта теория заговора прокатит, потому что я — не я, но Дьян и без пояснений понял.       — У неё сеть, князь, тоньше паутины, но охватывает всё междумирье. Шепотки в щелях, тени на стенах, даже косточки на перекрёстках — всё ей служит. Хочешь не хочешь, а каждая тайна к ней в подпол стекается.       Он прикусил губу и добавил:       — Но сама по себе она не действует. Просто так слухи не копит — дорого ей схрон обходится. Значит, если знала про тебя, кто-то велел ей знать. И заплатил немало.       И я даже знаю кто. Стоит за дверью — небо подпирает.       Дьян зыркнул на меня, а затем запустил пальцы в волосы и потянул за них.       — Князь… — выдохнул он сипло, — а теперь что? Отошлёшь меня? Знаешь ведь: я тебя обманул. Скажешь слово — уйду.       Я смотрел, как он опустил голову, будто боялся вердикта, боялся встретиться со мной взглядом, и попросил:       — Для начала — ответь.       Он вздрогнул. И хорошо, что успел переодеться, а то бренчал бы при каждом движении.       — На что?       — Почему именно я? — подпёр я голову. — Ты ж мог бы к Чернобогу податься.       Дьян опустил глаза, сжал кулаки так, что костяшки побелели. На миг показалось, что он обернётся змеёй и шмыгнёт в угол.       — Чернобог звал… — голос потрескивал, как угли, залитые водой. — Да, звал. Голос его гулом шёл из самой трясины: «Иди ко мне, Змей, встань у дверей стражем моим». И мрак его был мне родней, чем холод князя. Но я отказался.       Он поднял глаза, и пламя в них дрогнуло, когда он продолжил:       — Потому что тянуло не туда. Сколько ни звал Чернобог, сколько ни сулил — я всё равно видел только тебя, князь. Видел — и знал: сторожить я должен не его, а тебя. Только тебя.       Он шагнул ближе; плечи дрожали.       — Потому и возвращался. Сколько бы раз ты ни захлопывал дверь, всё равно шёл. Потому что нутро моё шептало одно: «Ему служить. Только ему».       Я окинул его взглядом — впервые вижу столь виноватое выражение на его лице, — приподнял бровь и хмыкнул:       — Очаровательно. Значит, дождался-таки. Теперь у меня фанат с полным комплектом навязчивых идей.       Дьян шумно выдохнул и снова опустил голову.       — А теперь? — выдавил он сипло. — Что со мной будет, князь?       Я поднялся, прошёл по комнате и, разумеется, не удержался: ткнул пальцем в висящий пучок чего-то, подозрительно похожего на сушёные жабьи лапы. Те уныло покачнулись. По пути мазнул взглядом по полке с банками: в одной плавало нечто, что смотрело в ответ, в другой плескалась зелёная жуть. Пнул ногой коврик — тот пискнул и юркнул под сундук.       И только после этого остановился и прислонился к косяку.       — Князь? — напряжённо наблюдал за мной Дьян.       — Сам решишь, что будешь делать, — ответил я, мыслями пускаясь в будущее: страшно. — Сперва я разберусь с Аидом.       В его глазах снова вспыхнул огонь — теперь уже огонь воодушевления.       — Так позволь мне помочь! — рванул он вперёд. — Я отвлеку его, а ты свяжешь…       — Ну ты, конечно, мастер конспирации, — перебил я, не удержавшись от смешка. — «Я отвлеку его, а ты свяжешь» — слышал, наверное, весь лес. Ещё б табличку на дверь повесил: «Заговор в процессе».       — Изба изолирована…       — Ага, именно поэтому Асмодей сюда так легко ввалился, — кивнул я.       Но добавить ничего не успел: окно скрипнуло, и сорока вернулась, приземлившись на спинку стула.       Секунда, и вот уже Язя сидела на прежнем месте, будто и не улетала никуда: руки сложены, бусины на шее переливаются, на губах — привычная кривая ухмылка.       — Дар тебе, милок, — протянула она и швырнула на стол узорчатый пояс: чёрный, будто опалённый, с вкраплениями красного — как засохшая кровь на шёлке.       Я коснулся пальцами, и меня будто током ударило.       — Просьба была другой, — заметил я.       — Помнит, бабушка, всё помнит, — проворчала она.       Постучала ногтем по перевязи, и та тут же разошлась на две части, как змея, которой вспороли брюхо. Язя без слов подхватила обе половины и разложила на станке. Тот дрогнул и ожил: нити натянулись, колёса завертелись, и сначала вытянулась одна половина перевязи, удлинилась, заполыхала вязью узоров; затем вторая — зеркально. Машина скрипела, как будто сшивала жилы живого существа.       — Две, как велел, — прошептала Язя, снимая со станка два одинаковых пояса.       Я забрал их, и снова холодок пробежал по коже — уже не зловещий, а даже… приятный.       — Спасибо, — сказал я между делом и поднялся.       Язя следила за каждым моим движением — заранее прикидывала, на что именно я собрался обрекать мир. Полагаю, если что и погибнет в результате моих действий, так это психика. Может быть, терпение. Тостер?       — Опасную игру ты затеял, милок, — протянула она, постучав ногтями по столу.       Я остановился. Слова звучали как угроза, но ирония в том, что даже Дьян, который копошится в моей башке, как котёнок в бельевой корзине, не имел понятия, куда именно я метил.       — Забавно, — усмехнулся я. — Ты ничего не знаешь, но звучишь уверенно.       — Бабушка всегда уверена, — парировала Язя, и уголки её губ дрогнули. — Помни: всякий узел однажды затягивается и на шее того, кто его вяжет.       — А я-то думал, у меня просто проблемы с мелкой моторикой, — буркнул я, не став спорить.       Пояса тяжело скомкались в кармане — ждали своего часа. Кивнул Язе напоследок — вежливо, но без благодарственной песенки — и шагнул к двери. Доски под ногами скрипнули, и створка сама распахнулась.       Снаружи пахло влажной землёй. Лес стоял как вахтёр, а туман клубился меж стволов. Я на секунду задержался на пороге — часть меня надеялась, что выйду и увижу пустоту; что ему надоест торчать здесь без объяснений и он свалит в Бюро.       Но нет.       Аид стоял у самого крыльца: неподвижный, будто его выточили из ночи и забыли оживить. Даже не шелохнулся, когда дверь скрипнула и я спустился. Асмодей же наоборот нарезал круги подальше, размахивал руками и разговаривал по телефону.       Интересно, тут ловит?       Аид поднял взгляд, встретился со мной глазами с этим своим выражением траурного спокойствия, за которым всегда пряталось что-то ещё.       — Всё ли решил с ведьмой? — спросил он.       Я прищурился, провёл пальцем по виску и усмехнулся.       — А тебе лучше знать, — ответил. — Ты ж, похоже, чаще с ней дело имеешь, чем я.       Тень скользнула по его лицу, но ни одна мышца не дрогнула. Лишь свет блеснул в глазах — будто искра, угодившая в лёд и тут же потухшая. Я не стал развивать тему, хотя искушение было. Вместо этого вздохнул нарочито громко и бросил вполголоса:       — Ну что ж, теперь-то мы можем пойти в ресторан и посидеть всей нашей милой компанией.       Асмодей явно только этого и ждал: оборвал разговор, щёлкнул пальцами и сунул телефон в карман — движение показалось чрезмерно резким и даже злым. Но вот он уже стоял рядом и улыбался:       — Объяснишь наконец, что это за групповая экскурсия?       — Позже, — отмахнулся я и двинулся прочь по тропе.       Туман сгущался, лип к плечам, и вскоре впереди показались покосившиеся дома: бывший посёлок, наполовину проглоченный болотом. Доски вросли в землю, крыши осели, окна глядели пустыми глазницами. Чуть левее стояла целая дверь — нелепая, как холодильник посреди леса. Та самая, через которую мы сюда и пришли.       Мы шли в тишине. Даже Дьян не шипел в мыслях — затаился.       Но, разумеется, Асмодей не выдержал.       — Павел, — протянул он, — может, всё же скажешь зачем это турне? Или мне устроить викторину?       Я не успел ответить.       — Помолчи, — сухо бросил Аид.       Асмодей резко остановился, вскинул голову и расхохотался срывающимся эхом.       — Помолчи? — передразнил он. — Ты всерьёз думаешь, что можешь приказывать мне? — он ткнул пальцем себе в грудь, а потом в сторону Аида. — Да ты радоваться должен, что тебя вообще таскают за нами, немой идол, а не приказы раздавать.       Аид не изменился в лице, лишь выдохнул — как скучающий преподаватель, поправляющий очки.       — Радоваться должен ты, Асмодей, — сказал он спокойно. — Ведь я тебя ещё и слушаю.       Я закатил глаза и мысленно помолился о капле терпения.       Как они вообще не перегрызлись, пока ждали у избы?       Мысль кольнула: а может, шоу разыгрывается исключительно для меня? Может, то ли моё присутствие, то ли сама моя суть стравливает их? Как два полюса, что мирно сосуществовали до тех пор, пока кто-то не просунул между ними кусок металла.       Вряд ли.       «Накинь вторую перевязь на Асмодея, запри обоих в комнате — и жди. Они друг друга задушат, а нам, князь, только польза», — ехидно зашипел в мыслях Дьян.       Я едва не фыркнул вслух.       Отличный план. Особенно если внезапно захотелось остаться без всякой поддержки.       «Зато тихо будет», — добавил он с мрачным удовлетворением.       Я ускорил шаг, пока эта перепалка не переросла в дуэль, и остановился у двери. Потрогал косяк — ледяной.       — Государственный музей истории религии, — произнёс чётко.       Доски дрогнули, и в щелях разлился свет: сперва тусклый — фонарь в тумане, — потом ярче. Запах сырой земли растворился, уступив место пыли, старой краске и холодку музейных залов. Я толкнул дверь и шагнул первым; под ногами гулко отозвалась плитка.       Занятно, что дверь располагалась именно здесь: куда ж ещё чертям заявляться, как не в музей истории религии — уместнее разве что прямиком в налоговую.       Не стал останавливаться. Вечер уже выдул из музея всю живность: ни шагов, ни голосов — только, наверное, охранник храпит в будке, но нам и не нужно было его будить.       Пара шагов влево, и там, где обычный посетитель видел гладкую стену, для нас была дверь — без ручки, без замка, без таблички. Я толкнул её, и вышел во двор, вдохнув привычный запах мокрого асфальта. Чуть обернулся: троица как раз шагала следом, а дверь за ними закрывалась, будто её и не было.       Старые ворота, конечно, были заперты, так что выход нашёлся чуть дальше: узкий проход, едва заметный между стенами домов. Пришлось протиснуться, как карманник из подворотни. Видал я порталы и поприличнее — но выбирать не приходилось. Ещё бы только не пришлось ловить такси, чтобы доехать с этой весёлой компанией и выслушивать их очередной спор. Водитель, думаю, минут через пять сам бы сиганул из машины на ходу.       Мы побрели вдоль Почтамтского переулка. Я покосился в сторону. Вон там, в «Капелле», как-то покупал сестре особое издание Моби Дика; а в «Барбарисе» ел самые вкусные блинчики в жизни…       «Князь?» — тревожно раздалось в мыслях.       Я глянул на Дьяна, но встретился взглядом только с Аидом — именно он всё это время сверлил мне затылок.       Мы перешли улицу и, разумеется, ничем не выделялись. Сарказм. Отдельно — может, и не выделялись бы. Аид — как ожившая статуя: красивая, да, но из тех, мимо кого прохожие ускоряют шаг, чтобы не дай бог не зацепиться взглядом. Асмодей — наоборот, слишком всё сразу: от него так и веет грехом в дорогом костюме. Дьян… гадюка: вроде притягивает, но инстинкт сразу подсказывает держаться на расстоянии. Что не мешает продолжать глазеть.       Ну и я… Хрен его знает, как выгляжу на их фоне. Очень уставшим, скорее всего. Троица из рекламного ролика «выбери любого — и он испортит тебе жизнь», плюс я в роли бесплатного менеджера по кризисным ситуациям.       Краем глаза заметил, как у витрины кучка девушек синхронно притихла, зашепталась и потом хором прыснула. Одна, посмелее, проводила нас таким взглядом, будто уже выбирала, кто будет держать кольца на её свадьбе. Я тут же прибавил шагу. Ещё не хватало, чтобы они подскочили с визгом: «Мальчики, а вы бой-бэнд? Можно заказать на корпоратив?»       Троица за спиной шла так, точно их это не касалось вовсе. Аид двигался, как памятник самому себе — даже прикурил. Что выглядело странно: он явно курил исключительно в мире смертных, почему — стоило бы уточнить после. Асмодей, наоборот, глазел по сторонам и выбирал, кому первым вручить автограф в обмен на душу. А Дьян… что ж, он сунул руки в карманы и пёр, явно готовый огрызнуться на голубя, если тот слишком близко пролетит.       Мы пересекали мост, и я зацепился взглядом за знакомый вид. Сеновал — здесь была божественная кесадилья.       «Ты сбегал от Асмодея, чтоб поесть?» — ехидно протянул в голове Дьян.       Ага. Я, великий князь, повелитель всякой хуйни, шагаю по Петербургу ради сырной лепёшки. Скоро вообще буду открывать порталы в «Додо Пиццу».       «Не удивлюсь», — буркнул он.       Ресторан, куда мы шли, был буквально через стену от Сеновала.       Я остановился у скамейки и вздохнул.       Мы выглядели как анекдот: «Заходят в бар бог, два демона и Змей Горыныч… Бармен поднимает глаза и говорит: «Ну всё, сегодня пиво бесплатно. Я не доживу до завтра, если возьму с вас деньги».       Усмехнувшись себе под нос, я спустился по ступенькам, толкнул дверь и нырнул в уютный полумрак.       — Добрый вечер. У вас зарезервирован столик? — поднял глаза официант с натянутой вежливостью.       — Нет, — пожал я плечами. — Но, надеюсь, место найдётся.       Парень скользнул взглядом по нашей компании. На секунду приподнял бровь, будто чуйка шепнула ему бежать, но нет — он мужественно остался, снова улыбнулся и кивнул.       — Прошу, — сказал он и повёл нас сквозь зал.        Вглубь, между столиками и тихим гулом разговоров.       — Ваш стол, — произнёс он наконец, останавливаясь.       Я окинул взглядом диван, кресла и картины над башкой — всё как в прошлый раз; напоминает: «тут всё чуть-чуть не в порядке». Самое то.       Аид прошёл первым: сел в кресло, как на трон, с невидимой табличкой «Не беспокоить, я вечность». Асмодей плюхнулся на диван и закинул руку на спинку — официант едва не споткнулся о его вытянутые ноги. Дьян немного потоптался сбоку, как чужой на свадьбе, и в итоге втиснулся рядом с Асмодеем — с видом пса, который вроде и нашкодил, но всё равно собирается сидеть на диване.       Я устроился в кресле напротив Аида.       Картина маслом, судя по виду официанта. Он осторожно поставил на стол табличку с QR-кодом и поспешил ретироваться.       — Меню здесь, — бросил он на бегу.       Я уставился на картонку, потом — на Аида.       — Аид? — приподнял бровь.       Тот покачал головой, как будто сам факт обладания телефоном был ниже его божественного достоинства. Хотя я-то знал, что телефон у него есть — работает на их чудной волне, но есть.       Взгляд скользнул к Асмодею.       Тот закатил глаза, громко вздохнул и с видом обречённого человека выудил из кармана телефон и направил на код.       — Тар-тар из говядины с эспумой из пармезана, фермерская Буррата со спелыми томатами, язык говяжий с воздушным соусом из сливочного хрена, рийет из подкопчённой форели с пряным маслом и цитрусом, паштет из фермерской утки с трюфельным маслом, форель слабой соли с пюре из зелёного яблока, чёрные алтайские грузди под чесночным соусом, улитки по-Бургундски, гратен дофинуа в сливочно-икорном соусе, запечённый блинчик с камчатским крабом и соусом Биск … — он оторвался от экрана и выразительно на нас посмотрел. — Ну?       — Всё это, — кивнул я.       — Всё? — Дьян уставился на меня, как на инопланетянина, который заказал себе рагу из спутников «Старлинка».       Аид лишь дёргнул уголком, и это мне не понравилось. Точно другого от моего желудка он и не ожидал.       — Что там с мясом? — спросил я, проигнорировав.       Ну а что?.. На Элевсиниях толком и перекусить не успел: то сражения, то драматические монологи…       — Стейк «Рибай», филе миньон с пюре из медового сельдерея, бефстроганов с грибами, свиные рёбрышки с картофелем, бёф-бургиньон с вешенками и пармантье из картофеля, томлёный говяжий язык с картофелем гратен, утиная грудка с подкопчённой грушей и клюквенным соусом… Достаточно? — поднял взгляд Асмодей.       — Ага. — И глянул на Аида: — Платишь ты.       Тот даже возражать не стал.       А официант как раз снова нарисовался, аккуратно, точно подходил к вольеру с хищниками.       — Готовы заказывать? — спросил он.       — Готовы, — сказал я без колебаний. — Асмодей?       Тот начал перечитывать всё. Когда закончил, официант моргнул, шутка, мол? Увы и ах.       — Вы… уверены? — уточнил он.       — Уверены-уверены, — кивнул я.       Асмодей прикрыл глаза, излучая образцовое «меня это не касается».       — Тогда… напитки? — робко уточнил официант.       — Парочку ваших наборов настоек, — отозвался Асмодей, даже не открывая глаз.       — Бутылку красного вина, — обронил Аид.       — Какого? — дал петуха официант.       — На ваше усмотрение.       Я хмыкнул: это означало, что принесут самое дорогое, но не значит, что лучшее. Аиду, разумеется, плевать — он бы и нефть пил, если б её подали в бокале.       — Бутылку на всех? — уточнил парень.       — Две, — сказал Аид.       — А что у вас есть покрепче? — спросил я, откинувшись в кресле.       — Коктейли… — официант замялся, потом оживился. — Ещё у нас есть игра: сорок наперстков водки за минуту. Если справитесь — приз сто грамм водки. Если нет — штраф сто рублей…       Водку я не любил, но не успел ничего сказать:       — Хочу сыграть, — сообщил Дьян с энтузиазмом.       Я потёр веки и вздохнул.       — В меню всё ещё есть коктейль «Идиот»?       Официант закивал.       — Тогда его… и ещё какой-нибудь.       — «Князя Мышкина»? — подсказал он. — Или «Униженный и оскорблённый»?       Я щёлкнул пальцами:       — Его.       Официант записывал со скоростью первокурсника на экзамене: рука дрожала, взгляд метался то на меня, то на Аида, то на Асмодея — надеялся, что хоть один из нас отменит заказ.       — Всё? — переспросил он с отчаянной надеждой.       — Всё, — подтвердил я.       И его тут же сдуло прочь.       Асмодей приоткрыл один глаз, лениво посмотрел на меня и усмехнулся уголком губ:       — Ну и зачем всё это, Павел? — он покачал головой и откинулся на спинку. — Мы отмечаем твою свободу?       Тонкий намёк.       Я улыбнулся столь же расслабленно, хотя сердце не колотилось — бухало.       — Назовём это… страховкой. Чем больше еды на столе, тем меньше шансов, что вы друг другу глотки перегрызёте, пока я говорю.       Дьян прикусил губу, но благоразумно промолчал.       Я наклонился вперёд, уперев локти в колени и сцепив пальцы замком.       Что ж, поехали.       — Раз уж мы собрались всей нашей весёлой компанией, — начал я, — есть вопрос по делу.       Асмодей приподнял бровь, и взгляд стал настороженным.       — Ты ведь заменял меня в Бюро достаточно долго, — продолжил я. — Так что скажи честно, готов ли продолжить, скажем так, дежурить, пока я не разберусь.       — С чем? — спросил вместо Асмодея Аид.       — Это обсудим после, — отрезал я и вернулся взглядом к Асмодею: — Так что?       — Если ответишь, с кем я говорю — с Павлом или Абаддоном, — парировал тот.       Снова эта пластинка. Хоть бы новую завёл.       — Хочешь знать, нужно ли со мной и дальше нянчиться?       Асмодей качнул головой, но я-то видел, что всё именно так.       — Не нужно, — сказал я. — Но могу повторять хоть до скончания времён: я — это я.       Он уставился, как будто надеялся найти между строк скрытый код, а там, разумеется, ничего не было — кроме меня. Я помнил… кое-что кусками, но не чувствовал себя кем-то другим. Словно всегда был и буду — исходная точка не изменилась. Асмодей продолжал сверлить взглядом, и я уже приготовился к нотации в духе «а вот Абаддон делал иначе», но тот вдруг сощурился и сменил тон на легкомысленный, точно всё это правда мелочь:       — Ну и сколько мне тебя подменять? Десять лет? Сто?       Я ткнул пальцем в стол — отмечал дату дедлайна.       — Плюс-минус год.       Он фыркнул и вытянулся на диване.       — Всего-то.       — Так ты согласен?       — А что мне ещё остаётся? — запустил Асмодей руку в волосы и слегка взъерошил их, вздохнув.       Вспомнилось, как он когда-то уговаривал не высовываться с годик, пока он «научит всему»… Видимо, хреновый из меня ученик, раз сижу здесь, а напротив всё ещё сидит Аид и смотрит: напряжённо так смотрит.        В этот момент официант вернулся с видом приговорённого. Небось боится, что мы передумаем и съедим его вместо закусок. На стол легли два деревянных подноса с выстроенными рядами разноцветных настоек, бутылка красного вина в держателе, бокалы; следом — мои коктейли с нелепыми декоративными перьями (похоже, «Идиот» и «Униженный» сегодня решили быть особенно праздничными). И наконец он подкатил поднос с сорока напёрстками и поставил рядом песочные часы.        — Игру начнёте по моему сигналу, — прошептал парень.       Через тридцать секунд Дьян уже ставил последний пустой напёрсток на стол и облизывался, а официант смотрел на него с выражением «я не подписывался на такое».       — Где мой приз? — спросил Дьян.       — Ах да, — официант испарился и вернулся, поставив перед ним водку, которую тот мигом опрокинул внутрь.       Откуда-то сбоку послышались хлопки: два мужика и женщина наблюдали за ним. Я хмыкнул и сделал глоток коктейля, наблюдая, как Аид спокойно тянет вино, а официант уже выгружает на стол первые закуски.       Пора бы переходить к делу, наверное…       Внутри всё было странно: воодушевление и страх вперемешку, как сладкое и соль. Впрочем, если ничего не выйдет — навещу родителей и сестру, а он пусть катится лесом.       Я поставил стакан, сцепил пальцы и глянул на Аида:       — Для начала вопрос. Готов ли ты оставить Бюро?       Он чуть медленнее обычного моргнул — и только это выдало лёгкую озадаченность.       — В каком смысле «оставить»?       — Делегировать обязанности, — не торопясь пояснил я. — Персефоне, например. Повесить табличку «в отпуске до дальнейших указаний» и временно выйти из игры.       На этот раз он поморщился так, будто я предложил ему нарисовать себе усы фломастером и пойти на работу.       — Зачем?       Я медленно вынул из кармана перевязь и положил её на стол. Ткань сама расправилась, как живая. Асмодей изменился в лице — взгляд стал острым; Дьян напрягся.       — Потому что ты сам говорил о втором шансе, — пояснил я спокойно. — Могу предоставить, но на моих условиях.       Аид посмотрел на перевязь, потом — на меня. Официант по пути сделал вид, что его не существует, и ускорился на полпути к кухне.       — На каких? — спросил Аид.       — Уходишь в отпуск и живёшь со мной здесь, — я махнул рукой, — в Петербурге. Год. В теле смертного.       Асмодей, как раз закидывавший в себя очередную стопку настойки, поперхнулся, закашлялся и с грохотом водрузил рюмку на стол.        Я наклонился чуть ближе, не отводя взгляда от Аида:       — Если согласен, я накидываю на тебя это, и ты дышишь, ешь, спишь…       — Я и так дышу, ем и сплю, — невозмутимо перебил Аид.       — …как человек, — продолжил я. — Никаких «я тут слегка реальность подкрутил». Работа — самая обычная: хочешь — бариста, хочешь — библиотекарь. Деньги — зарабатываем, а не выдираем когтями из божественной казны. Бюро рулит Персефона, а ты не лезешь, не шлёшь ей «как там у вас» и не требуешь еженедельные отчёты…       — И зачем, по-твоему, мне… — он выдержал паузу, — это делать?       — Чтобы доказать мне не словами, а делом, — пожал я плечами. — Хочешь, чтобы я доверял? Тогда выбираешь мою реальность, мои «да» и «нет» и живёшь год не как бог, а как человек. Рядом.       Лёд в бокале тихо треснул.       Асмодей откинулся, скрестил руки и, не сводя взгляда с Аида, ядовито прошептал:       — Вот это кино я бы не пропустил…       — Заткнись, — синхронно сказали мы с Аидом.       Асмодей скривился, будто у него отобрали попкорн.       Дьян почти неслышно прорычал:       — Князь… зачем?       Я проигнорировал вопрос: сам не знал, зачем мне это. Может, ответ и правда на дне коктейля с таким красноречивым названием.       — Ты предлагаешь мне стать смертным ради тебя, — наконец сказал Аид.       Ни вопроса, ни удивления — констатация.       — Предлагаю перестать играть со мной, — поправил я. — И да, ради меня. Ради гипотетических нас — если хочешь так это называть.       Он перевёл взгляд на перевязь. На миг в глазах вспыхнул привычный холод, за которым обычно пряталась вся та недосказанность, что и стала камнем преткновения. Потом повисла густая тишина, разбавляемая только звоном посуды с соседних столиков.       — Назови правила, — произнёс он. — И дату.       Можно ли считать это путём к соглашению?       — Правила простые, — начал я и принялся загибать пальцы. — Первое: никакой помощи со стороны. Даже если очень чешется вызвать ту же Геллу. Второе: никаких волшебных финтифлюшек в моей квартире — все хотят жить спокойно, и соседи тоже. Третье: никаких «я знаю лучше». Потому что нет, не знаешь. Проблемы решаем без твоих «необходимых мер», иначе в следующий раз лично отправлю тебя работать в ЖЭК.       Я глотнул коктейля и продолжил:       — Дата старта… — покрутил трубочку, — с завтрашнего вечера. Дам тебе сутки оформить отпуск и передать все дела Персефоне.       — А если откажусь? — спокойно спросил он.       — Тогда всё закончится, — сказал я как можно безразличнее, хотя внутри всё колотилось, как у припадочного. — Я к тебе больше ни ногой, ты ко мне не являешься. Ни намёков, ни случайных встреч. Конец истории.       Асмодей впервые с начала этого разговора хмыкнул: явно был уверен, что Аид откажется и репетировал победное «ну я же говорил». Что до меня, то я сжал трубочку и крутил ею дальше, тыкал и двигал — всё, лишь бы отвлечься.       Если он откажется — вроде как проще: чёткая граница и никаких «а вдруг». Только я же себя знаю: не поверю, что «конец истории» выдержит хотя бы месяц. Он найдёт дыру в любой стене, а я, как последний идиот (коктейль подтверждает), снова открою эту дверь, пусть был готов башку ему открутить, оказавшись в цепях. Но если согласится — ещё страшнее. Потому что это не игра на чьём-то поле; это я сам протягиваю верёвку и говорю: «держи». И понимаю, какая это жертва для помешанного на своём Бюро трудоголика: год простоя — год со мной. В моём мире.       А вдруг мы оба не вынесем «обычной жизни»? А вдруг вынесем — и это будет уже что-то такое, после чего назад уже не повернуть?       «Давай лучше убьём его…»       — Тише, — едва слышно выдохнул я.       Дьян затих, но я кожей чувствовал, как он вибрирует, как натянутая струна.       — Ты требуешь капитуляции, — усмехнулся Асмодей, — и называешь это шансом… — и залпом опрокинул ещё одну стопку. — Как глупо.       — Называй, как хочешь, — ответил я, не глядя.       Аид поставил бокал — так тихо, будто камешек в прорубь кинули. Взгляд как чёрное стекло: ни хрена не понятно, о чём думает.       Я поймал себя на том, что считаю удары сердца: раз, два, три…       Чёрт, да скажи уже «нет», и я пойду покупать себе собаку. Или «да», и я… и я не знаю, что я.       — Хорошо, — сказал он.        Внутри что-то дернулось — как лифт, который внезапно поехал не вниз, а вверх.       — На год, — добавил Аид. — Ты сам накинешь перевязь — сам же и снимешь.        — Сам, — кивнул я.       Голос предательски сел.       — Ты с ума сошёл, — выдохнул Асмодей, потерев лицо. Потом хохотнул и залпом опрокинул в себя все оставшиеся стопки — одна за другой. Пытался утопить в них здравый смысл.       — Поздно выяснять, — отрезал я, и в этот момент официант водрузил на стол тар-тар с эспумой и улиток по-бургундски.       Мироздание, видимо, решило отпраздновать нашу сделку чем-то скользким.       Я потянулся за вилкой, чтобы не потянуться за рукой.       «Князь…» — шевельнулся в мыслях Дьян.       «Знаю», — ответил я. — «Я сказал, что ты можешь сам решать, что тебе делать. Решай».       Тот нахмурился, уставившись в одну точку.        А Аид смотрел молча, точно уже примерялся к моей кухне, к очереди в «Пятёрочке» и утрам без очередей из душ. А я — к году, в котором придётся перестать врать себе, что «всё само рассосётся».       Асмодей встал. Стол лёгко дрогнул.       — С ума сошёл, — повторил он глухо. — Оба.       Повернулся к выходу, но на полпути всё же оглянулся и криво усмехнулся:       — Год, Павел? Да ты даже за век с его тараканами не сладишь…       Во взгляде читалось то самое разочарование: «Будь ты Абаддоном — никогда бы такого не предложил». Он резко отвернулся, чуть не снёс бедолагу-официанта, что-то буркнул ему сквозь зубы и пошёл прочь. Официант в свою очередь поставил на стол корзинку с хлебом и ретировался, как разведчик из вражеского штаба.       — Во сколько и где встретимся? — спросил Аид.       — В семь вечера на Витебском. Я давно не был в своей квартире… Надо прибраться, организовать возвращение из командировки и… увидеться с родителями.       Даже не верилось, что мы это обсуждаем. Вот так просто.       Асмодей бы сказал, что у меня нет родителей. Аид же промолчал, сделав глоток.       — Мне понадобится помощь с вещами, — произнёс зато.       — Два чемодана — не больше.       Он чуть поморщился.       — У меня обычная квартира, Аид, а не дворец.       — Я понимаю: я там был.       Вот это новость.       — Когда искал тебя, — пояснил он спокойно.       Чёртов сталкер.       «Я останусь подле вас… в любой форме, князь», — сказал Дьян, и я перевёл на него взгляд.       Выглядел он так, будто хотел быть против, но боялся, что в ответ махну рукой, отрекусь и отправлю восвояси.       — В террариум не засуну, но… одного сожителя ещё как-то объясню. Двоих — уже сложнее.       — И как же ты объяснишь моё присутствие? — поинтересовался Аид.       — Скажу, что ты старый знакомый, а я приютил тебя, пока ищешь жильё. Или что переживаешь развод… Главное — не шуми и не устраивай свои своеобразные вечеринки.       Вряд ли у него есть знакомые здесь, но ни в чём нельзя быть уверенным, когда дело касается Аида.       — А если буду? — с невозмутимым лицом уточнил тот.       — Тогда будешь объясняться перед соседкой с третьего. Её папа — полковник. В отставке, правда, но слух у него острый.       — Постараюсь соответствовать.       — Постарайся не светиться. Я там — почти легенда: все думают, что я странный, но безобидный. И пусть так остаётся.       — Сложно казаться обычным в моём случае.       Я хмыкнул:       — С завтрашнего вечера ты — молчун с лёгким ПТСР и загадочным прошлым. Главное — улыбайся реже, а то начнут приставать с вопросами.       Аид тоже хмыкнул: не иронично, а по-настоящему — тихо так, про себя. И я не знал, от этого легче или хуже.       Повисла тишина.       Мне не было спокойно, не было и ощущения, что поступаю правильно. Скорее — что снова шагнул туда, где всё может выйти из-под контроля и очень быстро. Где уже пахнет гарью, но ты всё равно идёшь, потому что кто-то сказал, что там есть выход. Только на этот раз — без страховки. Без того, кто в последний момент рванёт за шкирку и вытащит из самой задницы.       Но, может, именно это и было нужно: не бежать, не злорадствовать, не плести интриги, а остаться в этом диком, шатком «сейчас». Попытаться выжить в самом обычном дне, где кофе иногда выкипает, а обиды не испаряются. Может, если мы оба справимся, я наконец пойму, что держало меня всё это время подле него…       И всё же год.       Чёрт возьми.       Один-единственный год.       Я усмехнулся и опрокинул в себя остатки коктейля.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ