Элевсинии

      Дьян буквально орёт — прямо в голове: «Губы его отравлены, князь!» А вслух шипит:       — Очнись!       Я же тянусь снова — потому что, чёрт возьми, тянет; потому что вкус до сих пор на языке, и внутри что-то ноет и ноет — скребёт возбуждением, требуя ещё. Именно в этот момент он сжимает меня так, что не вдохнуть, разворачивает голову с недюжей силой — или это я так ослаб? — и целует; целует с хрипом, с жадностью, с яростью облизывая губы, точно втягивая мнимый яд. И кажется — он пьёт меня. Высасывает до донышка: не слюну, не дыхание — силы. И с каждым движением будто выдирает из нутра это пламя, пока не остаётся только пустота и тупой звон в голове.       Всё становится чётче — мир собирается обратно воедино, а перед ним — запотевшее стекло. Но почему?       Сердце сбивается с ритма; всё тело горит и стынет разом, как будто меня одновременно варят и окунают в прорубь.       — Хватит, — отрезал Аид и отдёрнул Дьяна от меня.       Тот взвыл, а в следующий миг — отлетел в сторону, ударился об пол и покатился кубарем.       Аид поднялся. Свет и тень вылепили из него силуэт, а на лице всё та же маска застыла.       — Стражи не должны вмешиваться в дела хозяев, — произнёс он вкрадчиво. — Пошёл вон.       Дьян приподнялся; ноздри раздувались, а клыки видимо царапали губу.        А я… я сидел, рвано дышал и ни хрена не понимал.       — Что это за фигня была? — выдавил, глядя на Аида. — В каком смысле «отравлены»?       В горле было сухо, пальцы чуть подрагивали, но внутри — странно: то самое стекло протёрли, и стало как-то яснее. Как будто меня вытянули из болота, где я болтался последние полчаса, только привкус всё ещё лип к нёбу.       Аид оглянулся.        — Зелье, князь, — вместо него прошипел Дьян. — Он тебя опоил!       И передёрнул плечами.        — Сидеть, — приказал Аид.        — Я не твоя сраная шавка, бог, — процедил Дьян, но с места не сдвинулся.        — Не забывай своё место…       Он зашипел, выгибаясь, готовый сорваться с места и перегрызть Аиду глотку, будь это в пределах его возможностей.       — Думаешь, я позволю травить его? — его голос хрипел, как скрежет когтей по камню.       Аид не двинулся. Только чуть повернул голову — и от этого едва заметного движения воздух зарядился, как перед грозой.       — Твой долг — хранить, а не лезть под ноги, — произнёс он почти по слогам.       — Хранить?! — взвился Дьян, и глаза вспыхнули. — Я храню князя, а не твоё больное воображение!       Аид прищурился, и угол губ дрогнул в насмешке.       — Помни, Змей: любой страж заменим.       Дьян рванул вперёд, но будто врезался в стекло. Он захрипел, когти царапнули плитку, оставив борозды, и он остался там, где был.       Я сидел, хватая ртом воздух, и в какой-то миг понял, что меня трясёт. Не от страха — ярости.       — Вы оба, — голос эхом прокатился по залу, и цепи звякнули в такт. — Заебали!       Я втянул воздух сквозь зубы. Каждая мышца дрожала от напряжения.       — А теперь скажи мне, — нарочито тихо начал, вперив взгляд в Аида, — какой хренью ты меня опоил?       Он словно очнулся, отступил на шаг, легко запахнул рубаху и встретился со мной взглядом.       — Лишь капля амброзии истинных желаний, — сказал спокойно. — Которым ты взглянул в лицо, Павел.       Я выдохнул, и в горле застрял смех: резкий, рваный, почти истеричный.        — В лицо… желаниям? — процедил я. — То есть ты, сука, плеснул мне в рот свой магический самогон, чтобы проверить, чего я хочу на самом деле?       Аид не отвёл взгляда.        — Ты отвергал меня, обиженный на нашу предпоследнюю встречу…       — Ага, правда у тебя по рецепту, — огрызнулся я. — «Амброзия истинных желаний»: выпей — и узнаешь, кого хочешь трахнуть сильнее всего. Гордость кафедры этики, блядь. Ты бы ещё шприцы на поднос выложил: «сеанс честности начинается».       — Это не приворот и не похоть в бутылке, — он не повысил голос. — Ты поцеловал не потому, что я велел, а потому, что сам желал этого.       Я рассмеялся: коротко и зло — выкашлял смех.       — Я не какая-то там скотина, чтоб потакать желанием себе же во вред!       — Во вред? — Он приблизился на полшага. Я уловил тот знакомый запах: не вина, нет; сухой и прохладный, как ночь у речки. Камень после дождя. — Что в этом плохого?       — Что в этом плохого?! — сорвался я, и цепи снова рассыпались бесячим звоном по комнате. — Да то, что я, мать твою, человек! У меня есть выбор, есть право сказать «нет»! А ты, сука, ставишь меня в положение крысы в лабиринте: нюхай крошки и радуйся, что клетка размером не со спичечный коробок!       В его глазах на секунду шевельнулась тьма; Аид наклонил голову, и уголок губ дёрнулся — в какой-то хищной ухмылке.       — Что же ты предлагаешь мне делать с тобой? — спросил он почти ласково. — С тобой, кто так отчаянно отрицает себя?       — Я отрицаю не себя, а твои ебанутые методы! — рявкнул я, подаваясь вперёд.— «Честность» через твою грёбаную амброзию — это не честность, а принуждение! Ты даже не понял, что этим показал, почему тебе нельзя доверять!       Он сделал ещё шаг. Теперь силуэт заслонял почти весь свет, и тень падала прямо на меня. Дыхание перехватило, хотя злость только крепчала — расправляла плечи, требуя места, как зверь, которого долго держали в тесной клетке.       — Но ты доверяешь, — сказал он без капли сомнения. — Иначе не откликнулся бы.       — Я откликнулся, потому что ты меня опоил! — рыкнул я — В следующий раз что? Таблетку под язык, чтоб я влюблёнными глазами на тебя смотрел? Ты, блядь, бог, а ведёшь себя хуже, чем деревенский колдун-шарлатан!       — Продолжаешь злиться, как ребёнок, которому подсунули лекарство в ложке мёда, — парировал он безмятежно, точно действительно не видел проблемы.       Я сжал зубы так, что челюсть заныла.       — Ты даже не понимаешь, да? Не понимаешь, что так нельзя, а?       Он качнул головой, как будто я нёс несусветный бред.       — Если ты так не хотел возвращаться… зачем пришёл, Павел? — спросил он тихо. — Знал ведь, что увидишь меня; знал, что окажешься здесь, и всё равно пришёл.       Сердце бухнуло о рёбра — громко, как удар кулаком в дверь.       Я на секунду растерялся.        — Это не одно и то же, — прищурился я. — Одно дело — терпеть твою занудную рожу издалека, и совсем другое — лобызаться, как… как…       — Разве это не одно и то же? — перебил он. — Ты всё равно возвращаешься, и результат предсказуем.       В груди что-то вспыхнуло: злость, обида, стыд — всё скопом, как подожжённый склад.       — Не путай это с чувствами, — процедил я. — Я пришёл, потому что у меня был план, понял? Не потому что меня тянет к тебе, как эти твои амброзии пытаются доказать!       — И каков же был этот план? — приподнял он брови. — Полюбоваться мной издалека и испариться?       — Именно! — ляпнул я, а потом подавился собственной гениальностью. — То есть… нет, я не любоваться тобой пришёл. Точнее… пришёл, но не любоваться! Господи, хватит меня путать… — Я взмахнул руками, и цепи задребезжали как погремушки. — Я хотел увидеть твою морду, когда ты откроешь клетку, а там — пусто! Вот и всё.       — Я ведь мог сломать печать в любой другой день, — заметил он. — Получается, ты лишь искал предлог.       — Не пытайся заговорить мне зубы, — прошипел я.       И Дьян бы поставил мне пятёрку за старания.       — Смотришь на простые вещи и делаешь из них драму, — заключил Аид флегматично.       Я дёрнулся, и цепи натянулись так, что металл врезался в запястья.       — Слушаю тебя и вообще не удивляюсь, что Абаддон свалил от тебя к чёртовой матери… Ненавижу эти модные словечки, блядь, но ты эталонный экземпляр абьюзера.       Он приподнял брови, а потом тихо рассмеялся: низко, с приятной вибрацией — смех, который я слышал раза два за наше знакомство.       — Абьюзер, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это шутка?       — Серьёзнее некуда, — огрызнулся я. — Контроль, подавление, твои эти игры в «я лучше знаю, чего ты хочешь». Да у тебя чек-лист полный: газлайтинг, манипуляции, опаивание снадобьями без предупреждения. Осталось только дневник мне переписать и друзей в соцсетях заблокировать.       — Ты ставишь меня в один ряд с… — он выдержал паузу, — земными мужчинами, которые не в силах контролировать не то чтобы свою жизнь, но и примитивные порывы?       — Да пошёл ты, — я скривился. — Классический абьюзер, только в божественном масштабе. Разница между вами разве что в степени угроз: вместо «я пароль от вайфая меняю» — «я лишу тебя сил и посажу в клетку».       Он снова рассмеялся; теперь уже открыто и даже как-то по-мальчишески — и от этого дыхание спёрло. На миг всё сместилось: я обнимаю его, уткнувшись носом в плечо, целую в шею, а он так же смеётся, и я слышу собственный голос — далёкий, будто из-за стены: «Ты стал редко смеяться».       Моргнул — и ощущение рассыпалось, оставив только эхо смеха и тревожный гул под рёбрами.       — Божественный абьюзер, — тем временем протянул Аид, качая головой. — Павел, у тебя действительно талант превращать всё в фарс.       Стоит очнуться…       Очнуться, блядь.       — О, не начинай, — я рванул руками, и цепи в который раз жалобно заныли. — Ты вообще со стороны себя видел? Такой весь возвышенный: «не отпущу, потому что свобода — это то да сё».       Аид склонил голову набок, прищурил глаза, а на губах играла всё такая же полуулыбка.       — Тогда снова спрошу: зачем ты возвращаешься ко мне, «абьюзеру», снова и снова? — сказал он тихо, но с издёвкой, которая прожигала воздух. — Если я такой, как ты утверждаешь… почему ты снова здесь?       Я выдохнул с ядовитым смешком:       — Да потому что ты, сука, как авария на трассе: жутко, мерзко, но всё равно глаза не отвести. И каждый раз, когда думаешь «всё, проехали», — бац! — и снова в тебя въезжают.       — Может, ты сам ездишь по кругу, лишь бы снова подставиться под удар?       Я фыркнул.       — Конечно. Значит, если я завтра себе по колену молотком шарахну, ты тоже скажешь: «он явно сам хотел»?       — Кажется, ты меня так и не понял, Павел, — проигнорировал он выпад. — Ключи не у меня, а потому не я держу тебя в цепях.       — Это что, я сам себя в цепи заковал? Совсем, по-твоему, тронулся?       — Я защёлкнул их — верно, но не я удерживаю тебя.       И как это понимать?       — Только не говори, что я сам, — переварил я тонну его философского бреда.       — Именно так.       — Хуйня.       — Павел…       Я опустил взгляд на цепи и заскрежетал зубами.       — Они устроены так, что снять их можешь только ты, — Аид улыбнулся краешком губ, будто рассказывал, как пользоваться зубной нитью. — И ты прежний всегда снимал их сам.       — Абаддон, то бишь, — фыркнул я и резко вскинул голову. — И это ни хрена не меняет. Да хоть трижды повтори, что я сам себе кузнец и цепи мои ручной работы — толку-то? Я не знаю, как их снять; не знаю даже, как они, чёрт побери, работают. А значит, выходит, всё равно это ты виноват.       Аид собирался что-то сказать, но послышалось шипение:       — Князь, снимай их, и я ему башку откушу… пока псина не вернулась.       — Я ведь просил не вмешиваться, — Аид глянул на него, и если бы взгляд мог морозить, то Дьян осыпался бы на пол морозной крошкой.       — Наслушался уже, — парировал тот. — Ничего путного ты не скажешь, бог. И князя не заслуживаешь.       Аид хмыкнул.       — Думаешь, если Павел наивен, то и остальные забыли, как долго ты обивал его порог? — спросил он тихо.       Что?..       Дьян выгнулся, зашипел, когти прошлись с лязгом по плитам, но ближе не шагнул — невидимая рука держала его за шкирку.       — Не слушай его, князь! — хрипел он, и голос срывался, превращаясь в сип. — Он тебя ломает, травит, цепями морочит…       Аид слегка прищурился.       — Забавно слышать это от того, кто сожрал бы тебя целиком, если бы не поводок…       — Да я бы никогда! Никогда!       Разве не сам Дьян говорил, что лучше мне не расслабляться?       В этот миг зал содрогнулся. Словно снаружи кто-то вырвал кусок стены — камень треснул, порывы ветра загудели, и из пыльной бреши шагнул Асмодей.       Глаза полыхали, волосы беспорядочными прядями липли к вискам и лбу, будто за его спиной ревел пожар. Он выглядел так, словно прошёл сквозь жерло ада — и теперь этот ад пожаловал следом за ним.       — О-о, — протянул он сипло. — Я смотрю, веселье началось без меня.       «Наконец-то», — эхом донеслось шипение Дьяна.       Я закатил глаза, но язык прикусил: ему явно хотелось устроить шоу.       — Долго же ты шёл, — хмыкнул Аид, но в тембре появилась некая шероховатость.       Поставлю что угодно, что он не ожидал увидеть Асмодея так скоро. И, судя по виду того, путь сюда был сродни прогулке внутри жерла вулкана.       — Твоя псина постаралась. Неплохая попытка, но… — он точно стряхнул с плеча копоть, — придётся подыскивать ему замену.       Маска спокойствия на лице Аида дрогнула. Чёрные глаза полыхнули синим — яростью. И чем-то ещё: более личным.       — Глупо провоцировать конфликт, — тихо сказал он.       Асмодей наклонил голову набок.       — Глупо топтаться на граблях, Аид. — Его взгляд скользнул по мне, потом по цепям, и уголок губ дёрнулся. — Прошло столько лет, а ты всё такой же бездарь. Давай не будем омрачать праздник лишними разборками: я заберу Абаддона, и мы спокойно покинем бюро…       Аид развёл руками:       — Я его не держу.       — Очевидно, что держишь, — Асмодей снова посмотрел на меня и цепи.       — Павел здесь потому, что хочет этого.       — Да ни хрена, — выдохнул я. — Эти цепи…       Да что с ними не так?!       — Снова твои игры? — невесело хмыкнул Асмодей.       — Если он захочет — уйдёт, а пока… попрошу уйти тебя. И забрать его, — кивнул он в сторону Дьяна.       — Я никуда не пойду без князя! — взвыл тот, а потом странно булькнул, будто его за горло сжали.       Асмодей молчал. Смотрел на Аида — так, как смотрят не на врага, а на проблему, которую надо решить — и молчал. В какой-то миг мне показалось, что он и правда уйдёт, бросив меня здесь.       — Я ведь могу срубить балки и забрать его вместе с цепями, — сказал он наконец.       Лучше бы молчал.       Аид чуть прищурился, но я не дал ему сказать:       — А потом что? Я по городу с цепями наперевес разгуливать буду?       Идиот.       Чувство, что я в их клуб по ошибке записался, а теперь пожинаю плоды дурости.       Асмодей поморщился и вернулся взглядом к Аиду:       — Что ж, тогда мы все останемся здесь, пока Павел не захочет уйти.       — Да ни фига! — взорвался я.       — Павел… — Асмодей глянул на меня так, будто ожидал, что я мгновенно заткнусь, и, пройдя мимо цепко следящего за ним Аида, плюхнулся в кресло у стены. — Позволишь немного помочь в освобождении?       — Мне повторить просьбу? — вопросом на вопрос ответил Аид.       — Знаешь, почему ты здесь? — проигнорировал его Асмодей, обращаясь ко мне.       Я закатил глаза.       Ну конечно. Не хватало только череды риторических вопросов от мамки.       — Лучше найди кого-нибудь, кто перережет эти грёбаные цепи…       — Бесполезно, — спокойно заметил Аид. — Я могу повторять до бесконечности, Павел: стоит тебе захотеть — и ты освободишься.       — А я, по-твоему, что делаю? — огрызнулся я. — Хочу. Очень хочу. Но как видишь, ничего не происходит. Что, если они просто сломались? Я тут буду лежать до пролежней?        — Можешь сесть, — посоветовал гений.       Я фыркнул и уставился на Асмодея. Тот потёр лоб и смахнул спутанные пряди с лица в попытке хоть как-то пригладить гнездо на голове.       — Хороший шанс всё прояснить, — заявил он.       — Что тут прояснять-то? — подогнул я ногу под себя и поправил белую ткань.       Бесила она меня. Всё бесило.       — Почему ты здесь, Павел. А ты здесь потому, что ему плевать на тебя. Ему важно лишь то, что ты символизируешь.       Аид чуть качнул головой, будто усмехнулся.       — Ты никогда не был хорош в этом, Асмодей. Не стоило и начинать…       — Почему же? — парировал тот. — Вся эта каша заварилась из-за тебя. Абаддон хотел свой мир изменить, а не прятаться в твоём, но стоило ему шагнуть за порог — и ты показал, кто ты есть на самом деле. Владыка конца, которому удобнее держать разрушение в клетке, чем отпустить его на свободу.       — Романтизируешь ваш небольшой бунт, — в ответ протянул Аид вкрадчиво. — Абаддон никогда не был визионером — он был великовозрастным ребёнком, которому нравилось ломать игрушки. В том числе и царивший порядок.       Да какой я тебе, на хуй, ребёнок?       Я завозился, и в груди всё сжалось от возмущения.       — До которого тебе не должно быть дела, Аид: это наши земли, наш мир, и мы те, кто собирали осколки и вручали ему в руки, потому что видели в нём не разрушителя, а того, кто сможет что-то изменить именно потому, что власть ему была безразлична.       — В отличие от тебя.       — И от тебя, — не остался в долгу Асмодей. — К слову, поздравляю с заключением союза.       Аид нахмурился.       — Мы не существуем раздельно, Асмодей. Это то, что вы, демоны, никак не можете взять в толк. Любое потрясение Ада обращается волной, и эта волна рано или поздно захлестнёт все миры.       — Но это не даёт тебе права вмешиваться в наши устои, — отрезал тот. — В отличие от него, — кивнули на меня. — Ты и так дел натворил, когда забрал себе Персефону и стал препятствовать браку Абаддона. Или надеялся, что он будет дальше терпеть твои интрижки?       Интрижки?       Я уставился на Аида.       — Это не интрижки, — покосился он на меня.       — Ах да, — Асмодей чуть склонил голову. — Ты же называешь это иначе.       Аид провёл пальцами по вороту рубахи — убирал невидимую пылинку, но пальцы дрогнули, выдавая раздражение. Что заметил и Асмодей — подстегнул:       — Ну же, скажи ему, Аид, а то он считает тебя чуть ли не святым после того, как узнал, что ты не оттрахал до смерти одного из бывших служащих. Или таков твой план: держать его за дурака, пока он в который раз не разочаруется в тебе?       Что-то не понимал я, к чему ведёт Асмодей, но мне не нравилось, что он меня… как бы это правильно сказать? Сдал с потрохами.       — Это было… — Аид сделал паузу, подбирая слово, и в итоге произнёс: — …отдушиной. Вечность длинна, Павел. Каждому позволено искать утешение, ведь тело — всего лишь сосуд.       Песенка не то чтобы нова, но сосуд?..       — То есть ты хочешь сказать, что шляться по чужим постелям для тебя — как перекусить яблоком? — У меня вырвался горький смешок. — Вроде ничего не значит?       — Ничего, что могло бы изменить суть, — ответил он спокойно, и это спокойствие било сильнее крика. — А моей сутью владел лишь ты один.       На миг звук в зале провалился, а свет пошёл рябью, как перегоревшая лампа. Воздух стал плотным, в груди гулко ухнуло, и я будто бы увидел, как он произносит это не здесь, а где-то ещё: склонив голову, шёпотом, с той странной мягкостью, от которой всё во мне начинало расползаться на нитки.       А потом это чувство лопнуло как мыльный пузырь, оставив после себя сухой осадок.       И чего я, чёрт возьми, ждал — сам не знаю. Врал себе, наверное. Точно рассказанное Джеймсом могло что-то значить, и в этой истории оставалось место для надежды: крохотной и упрямой, как сорняк на грядке. Нравы таковы, но не Аид. Даже с близнецами я надеялся, что те следы оставил кто угодно, только не он.       Глупость.       Меня перекосило и осенило одновременно.        — Охренеть, — выдохнул я. — Значит, тебе можно «перекусывать яблоками», а мне — нет?       — Когда ты спал с другими, это было не утешение, — сказал Аид резко, — а разрушение: нашего союза и самого себя. Ты делал это назло мне.        — Ага, то есть когда ты — это «отдушина», а когда я — «разрушение нашего союза». Очень удобно, — процедил я, выдохнув со свистом. — Сам себе прокурор, и судья, и весь комитет по вопросам супружеской верности.       Асмодей усмехнулся, как будто этого и ждал, и повернул нож в ране:       — Поэтому Абаддон был счастливее со мной, чем с тобой.       Глаза Аида в ту же секунду почернели.       — Ты был лишь очередной его игрушкой, — процедил он.       Асмодей хохотнул, расслабленно раскинувшись в кресле:       — Думай так, если от этого легче, — протянул он, перебирая пальцами растрёпанные волосы. — Но именно мне он доверился, даже когда забыл всё; именно со мной прожил этот год. Именно со мной ложился в постель…       Вот это его занесло.       Я уже открыл рот, чтобы влезть, но — не успел.       В зале вдруг стало холодно до ломоты в костях. Каменные стены втянули воздух, и даже тени перестали быть просто тенями — вытянулись и потекли по полу, оживая.       Аид поднялся. Движение простое, даже неторопливое и оттого в тысячу раз страшнее — точно гора сдвинулась, и ты понимаешь: сейчас тебя накроет. Чернота выскользнула из-под его ног, разлилась по полу, стенам, потолку, окутывая всё вязкой тьмой. Лицо оставалось прежним — белым пятном, — но выражение — нет: больше не было ни спокойствия, ни отстранённой усмешки — только ярость. Ничем не замутнённая. Настоящая. Я впервые увидел его таким: не философствующим, не ироничным, не обыкновенным наблюдателем, а без прикрас. Богом… наверное.       — Уходи, Асмодей, — выдохнул он, и это «уходи» пронеслось по камню, как раскол. Плиты под ногами Асмодея пошли тонкими трещинами.       Тот шире усмехнулся.       Я дёрнулся, и цепи звякнули, как чужой смех: отрывисто и слишком громко. Где-то в груди липкий страх уже переплетался с дрожью, в которой было что-то до неприличия близкое к восторгу.       Твою ж мать.       — Ты лишь зверь в цепях собственной гордыни, — бросил Асмодей, поднимаясь.       Свет в зале начал мигать; казалось, ещё секунда — лампочки лопнут, будь они вообще здесь.       — Он одарил тебя крохами внимания, а ты вцепился в него, как плющ, — вкрадчиво произнёс Аид. — Видел в нём топливо для своих амбиций.       — Топливо? — Асмодей хохотнул. — Да я хотя бы не пытался сделать из него украшение для двора. Он приходил ко мне уставшим от всего, а уходил с улыбкой — чего не скажешь о тебе.       И в воздухе сошлись два потока: словно сама река прорвалась сквозь зал невидимым потоком и схлестнулась с огнём, рассыпающимся искрами, как дыхание из преисподней. Всё трещало и крошилось; лампы раскачивались, ткани развевались, хлестая о стены.       — Потому что он только и делал, что разгребал ваши мелкие склоки, — шёпот Аида прошёлся эхом, как скрежет ножа по камню.       — Назвать его желание изменить мир «мелкой склокой»? Как удобно — принижать то, чего испугался, — процедил Асмодей. Жар усилился, сжигая воздух так, что у меня закружилась голова. — А ты ведь всегда боялся, что он выйдет из-под твоей тени.       — Я боялся лишь того, что он позволит таким, как ты, ослепить его, — парировал Аид. Поток рванул навстречу жару, вжался в него, рассыпаясь, и по плитам побежали трещины, как по льду. — Ты был возле него лишь затем, чтобы оспорить моё право на него — не из заботы, а из тщеславия.       Асмодей хохотнул, и в смехе дребезжала злость.        — Вот оно — подходящее слово. Ты никогда не любил его — только сам факт, что он твой. Владыка смерти, которому мало миллиардов душ — ему нужно владеть самой возможностью положить всему конец!       — Владеть — значит беречь, — голос Аида низко прорезал гул трескающегося камня. — Его нужно было держать в узде.       Асмодей шагнул вперёд; пламя лизнуло всё вокруг, просачиваясь и пожирая ковёр неподалёку. У меня волоски на руках встали дыбом.       — Да ты его задушил, Аид! Всё, что в нём было живого, запер в клетку и назвал это «заботой». А потом удивляешься, что он пытался вырваться!       Аид не шелохнулся, но тень за его спиной поднялась — выросла и встала на дыбы.       — Он возвращался. Всегда. Потому что со мной не рассыпался. Со мной он был целым.       — Нет. — Как удар молота о наковальню. — С тобой он был пустым.       Я сглотнул, и тело будто стало легче. И только когда шагнул, осознал, что стою между ними.       Жар и холод ударяли друг в друга в точке, где был я. Воздух дрожал, ветер хлестал по лицу.       — Прекратите… — выдохнул я.       И вряд ли кто-то услышал: они смотрели друг на друга, как будто меня и в помине не было.       — Хочешь сказать, что был ему ближе? — холодно бросил Аид. — Ближе, чем я?       — Я хочу сказать, что он никогда не принадлежал тебе, — Асмодей сузил глаза. — И это осознание до сих пор сводит тебя с ума.       И тут, посреди этого грохота, прозвучало отчётливо и очень не к месту:       «Князь! Пока эти два петуха меряются хвостами — нужно валить!»       Я вскинул взгляд и увидел Дьяна. Он злился — и одновременно выглядел так, будто и сам не знал, на кого.       Хотел было огрызнуться «куда валить», но взгляд скользнул вниз — только тогда понял: запястья свободны. Лодыжки тоже.       Цепей нет.       — Чёрт… — вырвалось.       На долю секунды накрыло облегчением — тёплой волной, как после долгого бега, но она мгновенно сменилась другой: яростью. Та поднималась из глубин, будто кто-то открыл все шлюзы и поток рванул наружу. Сердце бухало как кузнечный молот, в висках стучало, каждая мышца налилась свинцом, но в этом выращивающим наизнанку ощущением было какое-то упоение: словно я вырос из самого себя, как из костюма не по размеру.       — …Что думаешь, натворил, когда заключил союз с Люцифером?! — крикнул Асмодей.       Пламя рвануло вперёд, обуглив край стола и уничтожая стопку салфеток.       — Хватит, — прошептал я.       — Я не обязан перед тобой отчитываться, — прошелестел Аид и отмахнулся от него, как от надоедливой мухи.       Вместе с этим движением вперёд рванул поток, захлестнув огонь в ледяной кокон.       Я шагнул вперёд, и каждый их выкрик только подливал масла в огонь ярости внутри.       Задолбали, сил нет.        Ярость обрела вес — она вибрировала в костях, пробивалась сквозь кожу, концентрировалась и оседала… — будто я собирался в цельную фигуру из осколков. Ещё шаг — и ветер с пламенем, рвущиеся между ними, разошлись в стороны.       Рука сама упёрлась в грудь Аида.       — Я сказал, заткнулись, блядь! — прогремел я так, что камень под ногами дрогнул.       И впервые за всё время — впервые, мать его — эти двое затихли.       А на ресницах начали оседать снежинки.       Снег?..       «Князь…» — простонал Дьян у меня в голове.        Я стоял, удерживая Аида на месте, и чувствовал, как холод и пламя отступают, не решаясь коснуться. Снег продолжал падать редкими хлопьями, таять на щеках, пока я дышал быстро, но… свободно.       Злость больше не бушевала — она сжалась в тугой клубок, став точечной и отстранённой: холодной яростью. Та самая, о существовании которой я даже не подозревал… и которая одновременно казалась до боли знакомой: всегда жила где-то глубоко, просто ждала момента, чтобы высвободиться.       — Продолжим разговор в другом месте, — сказал я низко, и голос показался чужим.       Мгновение — тишина.       Асмодей отступил первым, и пламя вокруг него погасло. Он смотрел на меня с прищуром, будто пытался что-то увидеть или понять. А Аид остался неподвижен; на лицо успела опуститься маска, но в глазах мелькнуло что-то оценивающее и настороженное.       — Только не говори, что в его кабинете, — кивнул Асмодей на Аида.       — В ресторане «Идиот», — отчеканил я.       Аид приподнял бровь, собираясь возразить, но я не дал и слова вставить:        — Если не хочешь идти — забудь о возможности объясниться со мной.       И прошёл мимо к дальней стене, потянул за ручку, и створки разъехались, открывая вид на многочисленные полки с вещами. Моими вещами. Не особо долго думая, вытащил тёмные брюки и белую рубашку. Успел стянуть с себя все тряпки и застегнул вторую пуговицу, когда за спиной раздалось:       — …Абаддон?       В голосе Асмодея дрогнуло нечто большее, чем вопрос.       Я обернулся, поправляя ворот.       — Если ты опять решил завести эту шарманку, — устало сказал я, — можешь не принимать приглашение и возвращаться домой.       И перевёл взгляд на Аида — тот всё ещё смотрел на меня, словно ждал.       — Ты собрался так идти? — уточнил я.       Он будто очнулся, опустил глаза, потом снова поднял — и в них застыл немой вопрос.        — Я не сбегу, пока ты переодеваешься, — вслух развеял я чужие опасения.       «А жаль», — с какой-то горечью напомнил о себе Дьян.       Может, он и прав. Жаль. Потому что всё, что я собирался сделать дальше, и правда походило на чистое безумие.       Но мне не привыкать.