Баллады о (не)любви

Они с Бобом выпивают по рюмке рома, не чокаясь. Оба понимают: видятся в последний раз, вне зависимости от исхода дела. — Такие дела, — роняет Боб, утирая губы тыльной стороной ладони. Словно черту проводит. Смотрит пристально ему в глаза, говорит, — хороший ты мужик, Раст, — и Расту впервые в жизни не хочется спорить. Не потому что он согласен, а потому что Роберт Дюмейн смертельно напоминает ему отца. С отцом Раст не спорил никогда. Это было для него чем-то вроде обета. Способом сказать «я тебя люблю», не произнося при этом ни слова. Так они и беседовали долгими тоскливыми вечерами — молча, каждый о своём. Он не прощается. Ставит опустевшую рюмку и выходит на задний двор, оставляя Боба в компании кассет, которых не должно существовать. Уже собирается идти к пикапу, но в последний миг сворачивает. Ноги сами несут его. Раст не сопротивляется. Старенькое распятие висит над изголовьем кровати, насмехаясь. Под ним всего одна фотография — улыбающееся лицо Софии, его дочки. И это вопрос. «За что?..» Двадцать лет прошло, а Раст так и не сумел найти на него подходящего ответа. Может, потому что вопрос не имеет смысла. Что само по себе ответ. «Просто так». Он смотрит на распятие долго, не моргая. Так, что глаза начиют зудеть под воспалёнными веками. Пытается осознать, что забыл в этой комнатушке, служившей временным пристанищем для измотанных духа и плоти. И, вдруг, на него нисходит озарение. Настало время его «сцены в саду». Ибо Раст знает, что умрёт. Сегодня, завтра. Чутьё его никогда не подводит — так с чего бы в этот раз?.. Да, умрёт. Время пришло. Круг замкнулся. Сраный Реджинальд Леду оказался прав. И от этого осознания какой-то неприятный привкус во рту, пускающий ток по всему телу: алюминий, пепел, жухлая трава… вкус смерти. Он садится в знакомую позу, закрывает глаза и шепчет беззвучно: «если возможно, то минует меня…», — заранее зная, что не минует. Да ему и не надо. Только бы перетерпеть эту внезапную вспышку желания быть. А перед крепко зажмуренными глазами мелькают воспоминания, которые он до последнего считал чередой бессвязных и бессмысленных образов, созерцал их как бы со стороны, эдакий «свидетель бытия человеческого». Всё это хрень страшная. Самообман, помогающий не обратиться в труху под жерновами божьей мельницы, именуемой жизнью. Никакой он не свидетель. Самый непосредственный участник. Но, с удивлением Раст обнаруживает: сейчас, в этот самый миг, мысль о существовании, о причастности не вызывает у него привычного въедливого отчаяния. Скорее, наоборот. Вот он охотится с отцом на сохатого в пятнадцать лет. Вот наблюдает за звёздами в звенящей тишине Аляски, торопливо делает какие-то пометки в блокнот, подсвечивая себе фонариком. София носится по нестриженному газону, едва касаясь крошечными пальчиками травы, заливаясь смехом набегу; Клэр невесомо целует его в висок, думая, что он спит. Марти просит его заткнуться, но через несколько минут сам же заводит разговор; Мэг вручает ему стакан воды в жаркий летний день. Раст неожиданно для себя понимает, что в эти мгновения и был счастлив. Ему не хочется всё терять. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. И это по-настоящему пугает. До судорог. Потому что всю жизнь он только и грезил, что об этой чаше. Как испьёт из неё забвения. Но суть, — сейчас это ощущается особенно остро, — в том, что можно сколь угодно желать смерти, но, столкнувшись с нею лицом к лицу, страстно захотеть жить. Вся природа человека в этом противоречии. Раст пытался с ним бороться. Раст проиграл. Теперь он повторяет: «если не может чаша сия миновать меня…». Так звучит смирение. Когда он открывает глаза, то снова видит лицо дочки. Она глядит на него с пыльной фотографии, но в глазах её Расту больше не мерещится ни вопроса, ни ответа. Только слово. Одно. «Пора». *** — Что ты думаешь о «сцене в саду», Марти? — Раст нарушает молчание, перемежающееся его хриплыми вдохами и отрывистыми выдохами Марти. Словно они составляют единый организм, который никак не может решить, жить ему или всё же умирать. — Нихрена не думаю. А что это вообще?.. — пальцы, которые всего секунду назад водили по чужим спутанным волосам с такой несвойственной им нежностью, замирают. И смерть подступает ближе на шаг. Расту хочется попросить Марти не останавливаться, но вместо этого он смеётся. Смех эхом разносится по склепу. Он похож на ослепительные вспышки боли, на землетрясение, на сон. Раст знает, что смеяться не нужно, — как знал, что не нужно вытаскивать нож из вспоротого живота, — но умирать без смеха, с куском холодного металла в нутре, до омерзения страшно. — Это же… ты у нас христианин… Марти, — шепчет Раст отрывисто, ощущая вкус крови во рту. На этот раз настоящей. — Почему я знаю, а ты нет? — Заткнись, вот почему, — бурчит Марти, и пальцы его снова теряются в волосах, оттягивают их иррационально и грубо, прогоняя страх, — у меня тоже есть вопрос. Почему ты такой вредный чудила, Раст?.. Раст хочет ответить «просто так», но в этот миг тьма наваливается на него всей своей пустотой и необъятностью, так, что он теряет способность отвечать, задавать вопросы, любить и ненавидеть, а в особенности — чувствовать прикосновения пальцев к своим волосам. Он даже не успевает по-настоящему испугаться. Или попросить прощения за всю свою поганую жизнь. Исчезает, растворяясь в этой тьме. Наконец-то становится никем. У никого есть ничего. Игольчатая пустота, холодная и острая. Чем-то отдалённо напоминающая ослепительный свет в операционной. А потом свет перестаёт быть ослепительным. Становится мягким и тусклым, переливчатым, как северное сияние. Наступает долгая полярная ночь. Никто смутно помнит, что должно быть холодно, снежно — однако ему тепло. И тьма сгущается, распаляя ещё сильнее, топит вечную мерзлоту где-то в области солнечного сплетения. Становится осязаемой. Никто вдруг понимает, что он не один в этой тьме. Кто-то ждёт его там. Кто-то сжимает его ладонь и тянет за собой, смеясь. Кто-то знакомо хлопает его по плечу, молча стряхивая пепел себе под ноги. «Пройдёмся?..» «Да», — выдыхает Раст. И его шаги эхом проносятся по пустоте, звеня, как колокольчики. Как смех. Самое искреннее «да» в его жизни — и за её пределами. *** Он не сразу понимает, где проснулся. Однако дребезжащий свет настольной лампы, запах дерева вперемешку с лаком, засохшая краска под ногтями постепенно сливаются в единое полотно, и до Раста доходит — он в своей мастерской. Выпрямляется, моментально подмечая все минусы сна вне кровати. На щеке отпечаталось что-то острое, виски гудят. Первым делом тянется к сигаретам. Вообще-то он бросил, но после таких вот снов нестерпимо хочется снова начать. Так что Раст закуривает. Вспоминает. Ему снилась тьма. Опять. Он сказал ей «да» — и проснулся. До тьмы было что-то ещё, бесконечно долгое, но что именно Раст забыл. Всегда забывает. И только странный привкус крови во рту свидетельствует: ничего хорошего там быть не могло. Ну, или почти ничего. Ведь ещё он просыпался с ощущением чьих-то пальцев у себя в волосах. От них исходило тепло. И любовь. Очень много любви. Каждый раз в миг пробуждения Раст ловит себя на мысли, что скучает по этим прикосновениям. Иногда он думает про мать, которую не помнит. Может, это её пальцы?.. Чутье подсказывает, что нет, не её. Чутью Раст доверяет. Клэр часто шутит, что в какой-нибудь другой жизни из него вышел бы неплохой детектив. Эдакий нуарный Шерлок Холмс. В реальность его возвращает скрежет нестриженных когтей о паркет. Это Рыжий ворвался на запрещённую территорию. На радостях что никто не выгоняет навернул пару кружков по мастерской и улёгся у дивана. Потом комната наполнилась светом. Раст сощурился, инстинктивно затушив сигарету в банке с мутной водой. Он знал, что это не Клэр застыла в дверях. Там, где Рыжий, там… — Не успел, — раздался весёлый голос, — я всё равно увидела. Да и как бы ты спрятал запах? — Никак, — согласился Раст, оборачиваясь. На пороге стояла София. На пороге стояла София. Заспанная, похожая на Клэр гораздо больше, чем на него. Почему-то это радовало. Светлые волосы растрёпаны, глаза улыбаются. Уже совсем взрослая. Расту постоянно приходилось напоминать себе, что осенью дочка пойдёт в школу. — Чего смотришь? — спросила она, моментально смущаясь. Раст не сумел сдержать улыбки. И сказал, намериваясь смутить её ещё больше, — Просто так. Любуюсь. София тихо хмыкнула. Точь-в-точь как делал он, когда его старик начинал нести какую-нибудь несусветную чушь. Что-то про Вьетнам, например. Подошла к дивану, уселась на него и стала разглядывать картину напротив. Ту, что только предстояло дорисовать. Раст опустился рядом. Почесал Рыжего за ухом. — «Сцена в саду»? — уточнила София рассеяно. Раст кивнул. — Ты же не веришь в бога, — то ли вопрос, то ли утверждение. — Не верю. — Тогда зачем рисуешь? — Отсутствие веры не мешает мне пытаться понять. Иногда, чтобы что-то понять, нужно это прочувствовать. Или нарисовать. — И что же ты понял?.. Раст на секунду задумался, а потом произнёс медленно, выверяя слова, — Смерть сама по себе — не самая плохая вещь, что может случиться с человеком. Есть кое-что похуже. — Например?.. «Жизнь в ожидании смерти. И то, что она делает с человеком», — подумал, но в слух сказал, — Например, никогда не встретить тебя. По-моему, это просто ужасно. — Ты чудила, пап, — заключила София, смеясь. И Расту показалось, что эти слова он где-то уже слышал. От кого-то, кого много раз встречал — по ту сторону тьмы. — Чудила, — согласился он, — но, знаешь, я мог бы быть ещё чудней. В той жизни, где тебя и мамы нет рядом. «Где рядом кто-то другой, а тьме всё равно, скажешь ли ты ей "да"».