Ночи Президента

Ночь первая

Нет, до этой ночи было уже больше четырёхсот. Четыреста с лишним тревожных, не дающих нормального отдыха душе и телу ночей… Сколько их ещё будет? Когда всё наконец закончится, и он сможет… вздохнуть? Нормально, по-человечески вздохнуть, обнять Лену и детей и пойти вместе с ними ночевать домой? Когда это будет, никто не знает. Разве что неведомые Высшие Силы, которые — надо изо всех сил надеяться! — помогут ему спасти десятки миллионов людей, за которых он сейчас в ответе. Сколько уже для этого сделано… Сколько приложено нечеловеческих усилий… Слава им, Высшим Силам, ему помогают, его поддерживают, о нём заботятся люди, которые вот так же всем сердцем желают, чтобы этот кошмар наяву скоро закончился. Там, за стенами кабинета, который сейчас служит ему ещё и жилищем, бодрствует, бережёт его в эти быстротечные часы покоя охрана. Столь же близко врачи, готовые в любую минуту прибежать на помощь… Однако спина всё равно побаливает. Даже массаж не помогает настолько, насколько хотелось бы… А уж о гудящей от переутомления голове и говорить нечего. Да если бы только от переутомления… Каждый из перенасыщенных встречами, совещаниями, рабочими поездками дней наполняет его и так измученную, издёрганную душу беспредельным людским горем. Горем, которое он всякий раз пропускает через себя. Через своё живое, трепещущее состраданием к людям сердце… А как иначе? Иначе он был бы не человеком, а одним из тех чудовищ со стеклянными глазами — пустыми зеркалами несуществующих душ, — которые отдают приказы уничтожать и мучить взрослых и детей. Где-то у Жюля Верна есть слова о том, что человек, который способен плакать, — это действительно человек… Днём приходится сдерживаться. Иногда из последних сил — когда видишь очередную жуткую картину беды, смерти, разрушения. Или узнаёшь о гибели или муках детей… Но тогда тебя окружают люди, при которых нужно быть сильным, как кремень, как скала, как гора. Подавать им пример… А ночь… Сколько раз она видела его безутешные, горькие-горькие слёзы… Вот как сейчас. Не уберегли Высшие Силы близкого для него человека. Марьяну. Сказочницу, которая однажды для смеха решила попробовать устроиться на работу в офис Президента. И за несколько месяцев на этой работе успела намертво прикипеть к нему душой — как младшая сестрёнка… Нет, как ребёнок. Хорошо хоть остались после неё сказки. Сказки, до которых сейчас ему не добраться, но потом — когда он всё-таки вздохнёт… — Марьяша… — судорожно всхлипнул он. — Родная моя… Маленькая моя… Хоть бы она слышала эти слова… Надо надеяться, они всё слышат, всё знают. Те, которые ушли, но помнят и любят тех, кто в этом мире помнит и любит их. Надо надеяться… Вздрагивающие от рыданий плечи сильного, мужественного человека… Он ещё не знает, но Марьяна в своих сказках не раз говорила, что смотреть на такое невозможно без ужаса. Но кто его сейчас видит… В следующий миг, однако, плечи эти были уже неподвижны, напряжены. Ему показалось, или здесь, в закутке-спальне, кто-то есть? Кто-то что-то сказал… — Ну кто так строит… — уже совершенно явственно послышалось совсем рядом. — Кто так строит… Стены такие, что внутри застрять можно. И «люди, ау!» не закричишь — не услышит же никто… Ну Владимир же Александрович… Ну цирк, честное слово… Меня же уже больше не продырявишь, чем есть. Побереги патроны… — Господи… — вырвалось у Зеленского. — Да не сошёл ты с ума, не бойся… — продолжал ворчать знакомый женский голос. — Убери, говорю, пистолет. А я покажусь — если захочешь, конечно… — Марьяша… — прошептал он, неловко спрятав оружие. — Марьяша, выйди ко мне… — Ну вот, другое дело, — послышался довольный смешок. — Ты приглядись получше — я прямо перед тобой стою… Нет — чтобы ты голову не задирал, лучше на пол сяду. Теперь-то мне это раз плюнуть… Помнишь, как ты мне в лифте приземлиться помог? — Помню… — всхлипнул-засмеялся Зеленский, невольно прикрыв глаза ладонью. — Гляди, говорю, внимательно, — пробурчало привидение. — Вот она я… Красавица, да? Как следует всмотревшись в пространство прямо перед собой, он не сразу, но разглядел что-то вроде призрачно-белого тумана. И чем дольше смотрел — тем более ясные очертания этот туман обретал… Через несколько мгновений Зеленский уже отчётливо видел сидящую перед ним на полу Марьяну. Тень Марьяны… По-прежнему пристально вглядываясь в знакомую женскую фигуру и столь же знакомое лицо с пронзительными серо-зелёными глазами, он понял, что призрачно-белое сияние исходит от её одежды — чудесного длинного платья без рукавов. А сами руки, лицо и шея — бледные, но не мертвенно-белые. Будто она живая. Но… — Гляди, как меня разукрасили, — произнесла Марьяна так весело, будто речь шла об ожерелье или ещё какой-нибудь драгоценности. — И не просто так, а навылет… Вот эта — подарок от Создателя. Точнёхонько в сердце. Я и понять не успела, что умираю… Говоря всё это, она преспокойно спустила сияющие, словно серебристо-белые лучи полной луны, бретели, и верхняя часть платья поползла вниз. — Марьяша… — вскрикнув, словно от физической боли, выдавил из себя Зеленский. И невольно качнулся вперёд… Эти живые, сияющие нежностью к нему серо-зелёные глаза, и тёмные с хорошо заметной проседью волосы, и бледная кожа — всё выглядело слишком настоящим. До боли, до крика настоящим… Руку он протянул, не думая. Просто потому, что с десяток безобразных ран — особенно от той пули, что пробила некогда живое, беспокойно бьющееся сердце его сказочницы и воительницы… на это невозможно, нестерпимо было смотреть. Однако рука его не ощутила ни тепла тела живого, ни холода плоти мёртвой. Ладонь, которой он, повинуясь властному порыву своего живого сердца, попытался закрыть, согреть сердце навсегда остановившееся… ничего не почувствовала. Просто прошла сквозь тень изрешечённой автоматной очередью Марьяны. Зеленский, словно обжёгшись, отдёрнул руку… — Непривычно, да? — сочувственно вздохнуло привидение. — Но ничего — ты, главное, знай, что для меня это счастье. Я-то тепло твоей руки чувствую. Как будто я живая, и ты меня гладишь… Хотя живая я бы тебе так не открывалась. А теперь, по-моему, можно… Вот, погляди — тут тоже красиво… С этими словами Марьяна, перекинув длинные распущенные волосы наперёд, повернулась к нему боком и прижалась головой к своим коленям. Расчёт оказался верным - так её спина лучше всего была видна в слабеньком свете ночника. — Видишь — не вру, всё навылет, — пробубнила она в подол сияющего призрачным светом платья. — Лучше всяких медалей… Хотя вот та награда, которой ты меня посмертно… В общем, я довольна, как тот верблюд, которому ты распорядился нос приделать. — Марьяша… — мягко сказал несколько успокоившийся Зеленский. И, наклонившись, осторожно-осторожно провёл ладонью по — или, если точнее, чуть выше — кажущейся настоящей, из плоти и крови, обнажённой женской спины. — Тепло как… — прошептала, по-прежнему уткнувшись в подол платья, Марьяна. — Хорошо… — Закрой их, — так же тихо выговорил Зеленский. — Я не привыкну… — Уж и похвастаться нельзя… — с притворной досадой отозвалась она, выпрямляясь и влезая в верхнюю часть сияющего платья. — Кстати, лунная пряжа. Знаешь — берутся самые-самые тонюсенькие лунные лучики, и из них, как из шёлковых ниточек, получается ткань… Ладно, ладно, не гляди такими глазами на эту рану — сейчас я её прикрою. Ловко оторвав от подола длинный широкий кусок, Марьяна повязала им, словно шарфом, шею. Чудесная лунная ткань закрыла рану, которая оставалась на виду даже в надетом как следует платье. — Ну что — лучше так? — Лучше… — с некоторым облегчением кивнул Зеленский. — А ты… — Об этом мне ещё не говорили. Но буду надеяться… что останусь, пока ты хочешь, чтобы я с тобой была, — слегка дрогнувшим голосом отвечала Марьяна. — А теперь — спать. На тебе лица нет — любое привидение за пояс заткнёшь… Бегом в ванную — и ложись. На пузо. Я тебе спину-то мигом сделаю, как у молодого… — А я старый? — жалобно глянул на неё Владимир Александрович, с трудом пряча улыбку. — Для меня — да, — выпятила она подбородок. — Как-никак, я была на целых пять лет тебя моложе… Давай-давай, регламент не ждёт…

* * *

Когда он послушно откинул одеяло на скромной односпальной кровати и лёг на живот, Марьяна велела спину не открывать — и через одёжку, мол, подействует. Ощущение было удивительное. Нежные, добрые женские руки не могли прикоснуться к нему. Не могли гладить и мять его спину осторожными тоненькими пальцами. Но тепла, животворящей силы от них исходило столько, что никакая боль не могла удержаться в его теле. А из головы тут же вылетели, торопя друг дружку, все тяжёлые, нехорошие мысли. Когда Зеленский сладко, безмятежно уснул, Марьяна встала у него в головах и поманила пальчиком одеяло. И оно покорно поползло к ней, закрывая спящему Президенту спину, а потом и плечи. — Массажная кровать… — буркнула тень сказочницы, забираясь на сие чудо-изобретение, которое, хоть и помогало Зеленскому, но не могло соперничать с её руками. — Ладно, сойдёт… Будильник он вроде поставил, так что вздремнуть пока можно… Всё-таки Оскар Уайльд бессовестно врал. Привидение, которое не спало триста лет, — это перебор…

Ночь вторая

Ни утром, ни днём, ни вечером у него не было свободной минутки, чтобы просто подумать о чём-то своём. А когда пришла ночь, не нашлось никаких сил даже на то, чтобы, как накануне, посидеть немного на кровати в уютном, успокаивающем полумраке. На постель он так и повалился — одетый и обутый, с неизменным пистолетом за поясом. И сразу же забылся тяжёлым, беспокойным сном. Как и много раз за этот жуткий год с небольшим… Кошмары каждый раз снились вроде бы и непохожие на предыдущие, но… сам страх был один и тот же. Потерять тех, кого он любит. Без которых не может. Без которых жить не было бы смысла. И не хотелось бы… «Лена!.. — закричал бы он, не мешай ему неведомая сила, будто наступающая на горло всякому человеку, которому снится кошмар. — Саша!.. Кирилл!..» Но, как и обычно в таких случаях, вместо крика получился только жуткий, сдавленный стон. Хорошо хоть он проснулся — точнее, вырвался из ночного кошмара, резко сев в постели — не в полной темноте. Ночник-то не было сил выключить… — Тане вечір, ніч близенько… Щось шепоче тихо ненька… Чи то спів неголосний, чи то спів неголосний, Чи то сни… Этого мелодичного, полного нежности женского голоса он не мог не узнать. Марьяна… Живая… То есть… не совсем. Но голос-то… всё равно живой. Сама её душа… Холод, ужас ночного кошмара медленно отступал. От чудесной колыбельной, которую он много раз слышал в детстве, постепенно становилось тепло, уютно, спокойно. Он здесь не один… Все те люди, которые совсем рядом — за стенами этого кабинета-жилища — охраняют его покой и готовы прибежать по первому зову, не могут, однако, успокаивать, радовать, исцелять ему душу. Это под силу лишь самым родным для него людям. Тем, страх за которых он изо всех сил прячет внутрь себя днём. Однако бессилен против него ночью. Но есть ещё один человек — вернее, бесплотная тень человека. Та, которой под силу унять всякую его боль — душевную и телесную. Стоит ему лишь захотеть, чтобы она пришла и помогла… Значит, вчера… то был не сон. Призрак Марьяны действительно существует. Слава Богу… Голос тем временем умолк, допев колыбельную. В комнате снова стало пусто. Или… кажется, что пусто? — Марьяша… — тихонько сказал Зеленский, быстро утерев слёзы, что лились по лицу, когда он метался в ночном кошмаре. — Выйди ко мне… — Не могу… — послышался совсем рядом сдавленный шёпот. — Почему? — растерянно пробормотал он. — Потому что ноги не пойдут… Я ж на них сижу. Прямо тут, у тебя перед носом… До него наконец дошло, что давится Марьяна смехом. И она действительно сидит на полу рядом с его кроватью — стоит лишь приглядеться получше. — Задал ты мне, однако, задачку, Владимир свет Александрович… — пробурчала тень сказочницы. — Вот скажи: что может сделать привидение, если его подопечный и горячо любимый человек улёгся спать обутый?.. Ага, не знаешь… Вот и мне башку поломать пришлось — даром что пулями её не зацепило… — Марьяша… — невольно содрогнулся Зеленский. — Ладно, не буду, — поспешно пообещала она. — Погляди-ка лучше на плоды моих трудов… На полу около кровати стояли его ботинки — старательно расшнурованные… вот только как? — Даже не спрашивай, — отозвалась на его мысли Марьяна. — Мороки было столько… Это тебе не одеяло на спину твою натянуть… Но я справилась. — Чего ты на ковре сидишь? — прошептал он, тихонько спустив ноги на пол и надев мягкую домашнюю обувь. — А что, нельзя? — буркнуло привидение. — Мне просто… неловко как-то, — мягко отвечал Зеленский. — Ты же не рабыня какая-нибудь… — Это как сказать… — философски протянула Марьяна. — Меня к тебе приставили — чтобы не-от-луч-но. Заботиться, оберегать, колыбельные петь, ботинки расшнуровывать, спину лечить — всех обязанностей не перечислишь… А на полу я сижу, потому что нарадоваться не могу. Ты не представляешь, как мне за те сорок лет надоело, что колени болят, стоит каких-то паршивых пять или десять секунд на них постоять… Ни полы помыть, ни ковёр почистить, ни под кровать залезть, если что-то закатилось… Уффф… А сейчас — красота какая… Выпрямившись, но оставаясь на коленях, Марьяна посмотрела ему в лицо, которое сейчас было примерно на одном уровне с её лицом. Посмотрела тем самым — неповторимым, полным лучистой нежности — взглядом. Однако он успел увидеть там — несмотря на полумрак и незавидное уже зрение — кое-что ещё. — Что такое, Марьяша? — обеспокоенно спросил Зеленский. — Что с тобой? — Ничего… — дрогнувшим голосом отвечала она, низко опустив голову. — Просто… — Что?.. Не молчи… Вот мог бы — так и сгрёб в охапку, чтобы ты вот так передо мной не стояла. Марьяна медленно подняла бледное, без единой ещё морщины лицо. Лицо, по которому струились призрачные, неосязаемые для человека слезинки… — Из тех сорока лет, — тяжко вздохнула она, — много было таких… ты знаешь. Когда я не могла ни к кому прикоснуться. Когда некого было обнимать. Когда никому я была не нужна. — А теперь ты снова не можешь… — горестно вздохнул Зеленский. — Марьяшенька ты моя… Да, он не мог, как только что сказал, сгрести в охапку эту карапузиху в обличье девы-призрака и усадить рядом с собой. Однако мог, как и прошлой ночью, согреть её теплом своих ладоней. Провести ими совсем близко от кажущихся осязаемыми тёмных с проседью волос и бледных, бессильно опущенных обнажённых рук. — Родной мой… — срывающимся шёпотом проговорила она совсем как тогда, в лифте. — Ангел ты мой… — Ты их видела? — вырвалось у него. — Я не могу сказать… — улыбнулась она сквозь горькие, но вместе с тем счастливые слёзы. — Это… ну, всё равно что для тебя — разглашение государственной тайны. — Понимаю… — медленно кивнул он. И не сдержался — широко зевнул, едва успев прикрыть рот ладонью. — Спать! — мигом вскочила на ноги Марьяна. — Сейчас же, немедленно спать… Вот я дубина — зубы тебе заговариваю, вместо того чтобы спину полечить да убаюкать… Быстро в ванную — десять минут на всё про всё. Засекаю… — Марьяша, дай хоть пятнадцать… — взмолился Зеленский. — Ладно, — пробурчала она тоном суровой тётушки. — Только ни секундой больше… А я тут пока постель твою расстелю. После расшнуровки ботинок это раз плюнуть… Владимир Александрович, стой! — Что? — недоумённо воззрился он на кажущуюся живой, настоящей деву в сияющем серебристо-белом платье. — Оружие сдай, — упёрла она руки в бока. — Могу тебя заверить — в ванной оно не понадобится. Я, между прочим, тебе не только лекарь, рабыня… и пятое, десятое… но и охрана. И тут за тобой смотрю, и везде — куда бы тебя ни занесло… — Так ты… сегодня была всё время рядом со мной? — тихо сказал Зеленский, избавившись до утра — то есть на несколько быстротечных часов — от пистолета. — А то! — выпятила подбородок Марьяна. — Я же сказала: не-от-луч-но… Ну, кроме ванной. Если только тебе там ничего не грозит… Между прочим, пятнадцать минут-то давно начались. А передвигать не буду. Вредная я… — Не вреднее моего помощника, который днём моё время распределяет, — махнул рукой Президент. — Но… — Что? — подозрительно склонила она голову набок. — Но красивее, — хитро улыбнулся он, прежде чем поспешить в ванную. Оставшись одна, Марьяна придирчиво оглядела себя в зеркале. И, по-видимому, оставшись довольной, принялась священнодействовать над смятой президентской постелью. — Нет, расшнуровать ботинки — это одно… — пробурчала она себе под нос. — А как подушку-то взбить… И почему нету школ для неопытных привидений-хранителей?

Ночь пятая

Ежедневное обращение Президента к народу, ставшее традицией много месяцев назад, было сегодня записано под мерный стук колёс. Сей успокаивающий звук должен был послужить Зеленскому колыбельной: спи себе, пока поезд медленно, но верно везёт тебя домой… Выложив видео в Интернет, он, однако, не поспешил забраться в постель. Хотя бы несколько минут — ничтожный кусочек времени, но лучше, чем ничего — нужно было уделить той, которая, он знал, последовала сегодня за ним в эту важную поездку за границу. Охраняла его, не отвлекаясь ни на миг. А сейчас сидит, скорее всего, рядом с ним на полу и ждёт заветных слов… — Марьяша, выйди ко мне… — плотно закрыв дверь купе, ласково сказал Зеленский. — А не хочу, — послышался откуда-то сверху тихий озорной смешок. — Разве что копыта спустить могу. При чём здесь копыта, он понял только тогда, когда разглядел сбоку — совсем близко от своего лица — две белые, чистые девичьи ноги. — Нет, какая всё-таки красота… — беззаботно болтая этими неосязаемыми ногами, с бесконечным довольством произнесла Марьяна. — Ты помнишь — я при жизни всё время в брюках ходила? А почему? Потому что ноги были страшнее, чем у Бабы Яги. Вены эти жуткие… А отекали-то как… А теперь — ну нарадоваться не могу. Подобрав ноги, она свесила со второй полки руку и с нежностью провела пятернёй над самой головой Зеленского. — Вот так, боль тебе сниму… А потом — быстренько ложись спать… Нет, какая всё-таки прелесть: раз — и на второй полке! Я бы и на дерево любой высоты могла залезть. Не взлететь, а именно залезть… Как легко… Как я рада, что та жизнь закончилась… — А я был бы рад видеть тебя живой… — тяжело вздохнул он. — Бывает так, что люди не живут, а всё время мучаются… И это настоящий ужас… Но тебе же не было так тяжело. Ты бы ещё жить и жить могла… — Э, не скажи… — столь же тихо и серьёзно отвечала Марьяна. — Знаешь, что мне сказали сразу, как я умерла? Если бы эта автоматная очередь меня миновала — ох и помучиться бы мне пришлось… Помнишь, я тебе как-то говорила, что каждый раз перед сном успокоительное пью? Так мне очень скоро стало бы гораздо хуже. Я бы каждую ночь тяжко боролась за сон. И умерла бы в конце концов такой мучительной смертью, что… даже самой мерзкой сволочи не пожелаю, вот. А так… Зря я, что ли, без конца твержу, что нарадоваться не могу? Меня пожалели, помиловали… Ну как — не болит уже голова? — Не болит… — с трудом сдержался Зеленский, чтобы не зевнуть во весь рот. — Надо скорей переодеться, пока не заснул… — Э, ты куда пижаму понёс? — серебристо рассмеялась Марьяна. — Я быстро… — безуспешно пытаясь открыть дверь, отвечал он. — Ну что такое… Заклинило! — Вот именно: заклинило, — сквозь смех проговорила она. — Привидение заклинило дверь, чтобы ты не вздумал никуда ходить без надобности. Что ты, к примеру, скажешь, если на кого-то наткнёшься? Что у тебя в купе дама?.. Я сейчас отвернусь зубами к стенке, а ты переодевайся спокойно… Кстати, ещё одно преимущество того, что я привидение: мне виза не нужна. И на границе не проверяют… — Дама ты моя маленькая… — горестно-ласково прошептал Зеленский, медленно проводя рукой в воздухе над уже отвернувшейся к стенке Марьяной. — Я скажу, когда можно поворачиваться. — Угу… — сонно буркнула она. Пригрелась, успокоилась, чувствуя тепло его ладони… Пока он переодевался, дева-призрак успела крепко заснуть на своей второй полке. Небось, тоже умаялась за этот нелёгкий, полный важных событий день… «Что же оно дальше-то будет, Марьяша?» — только и успел подумать Зеленский, устроившись на нижней полке. Ибо сморил его сразу же сон — добрый, спокойный, без кошмаров. Прогнали их далеко-далеко неосязаемые, однако для него — всё равно живые, ласковые, родные женские руки. Но сколько ещё так будет?..

Ночь седьмая

— Владимир Александрович… Этот робкий, прерывистый шёпот прозвучал за мгновение до того, как он, вернувшись среди ночи из уборной, снова забрался бы под одеяло. — Что случилось, Марьяша? — не сдержав зевка, пробормотал Зеленский. — Мне… пока ты спал… наконец-то сказали… — Что? — невольно встряхнулся он, поняв, о чём будет разговор. — Мне нужно выбрать… — с тихим всхлипыванием проговорила дева-тень. — И без тебя не обойтись. Ты должен знать… — Выбрать, оставаться со мной или нет? — прошептал Зеленский. Перед его глазами постепенно, как и всегда, возникла сидящая рядом на полу Марьяна в неизменном серебристо-белом наряде. Только на этот раз она не смеялась, не шутила. Длинные распущенные волосы закрывали её лицо, почти прижатое к закрытым чудесной лунной тканью коленям. Белоснежные плечи слегка подрагивали… — Мне сказали, что мой папа, Николай Петрович, родился и живёт в одном очень далёком от нас мире. И стоит мне только захотеть — я появлюсь на свет там… — А чего ты хочешь? — осторожно-осторожно спросил Владимир Александрович, как бы гладя её обеими руками по волосам и плечам. — Ты сам знаешь… — судорожно всхлипнула она. — Если бы у меня было сердце — разорвалось бы на две половинки… Я вас люблю одинаково… Но… — Что? — еле слышно выговорил он. И невольно затаил дыхание… — Этот мир… он особенный. В нём особенно много всякой дряни… И спасти его — сделать так, чтобы он не захлебнулся в этой мерзости — можно только сказками. Чем больше здесь будет сказочников и сказочниц — тем меньше… — …будет войн, — одними губами закончил фразу Зеленский. — И поэтому я чувствую, что не должна уходить отсюда. Что мне нужно родиться вновь… — Когда? И… где? Руки, продолжавшие гладить, согревать, успокаивать бесплотную тень Марьяны, замерли… — Это зависит от тебя, — подняла она заплаканное лицо, чтобы взглянуть ему прямо в глаза. — Объясни… — медленно покачал головой Зеленский. — Мне не сказали точно… — стараясь не всхлипывать, отвечало привидение. — Но когда-то да будут у тебя внуки. И если ты захочешь… — А как я тебя узнаю? — заметно просиял он. — По глазам, конечно же, — одними уголками губ улыбнулась Марьяна. — Они всегда остаются теми же… И назови меня тем же именем… если всё-таки решишься. — Ты так говоришь, — пробурчал Владимир Александрович, — будто мне нужно решиться на Бог знает какую жертву… — А ты не представляешь, какой я буду жуткой внучкой, — тяжело вздохнуло привидение. — Буду капризничать… И вести себя как пуп Земли какой-нибудь. И всеми подряд командовать… И всем подряд хамить… И… — …сказки сочинять, — широко зевнул утомлённый дневными трудами Президент. — И колыбельные дедушке петь. И спину ему лечить… Погладь меня по голове, внученька. А то опять гудит, как пчелиный улей. С этими словами Зеленский преспокойно забрался под одеяло. А Марьяна, виновато шмыгнув носом, легко поднялась с пола. И, примостившись на краю кровати, стала лечить и убаюкивать того, кого полюбила настолько, что сама захотела прожить ещё одну жизнь в этом мире, который никогда не принимал её. Вряд ли эта жизнь будет длиннее той, что закончилась семь ночей тому назад… Как объяснили ей те, о которых нельзя рассказывать людям, к папе она всё равно ещё успеет. А значит, не задержится здесь очень надолго. Но — так хочется надеяться! — успеет сочинить много самых разных сказок. Сказок, благодаря которым миру этому будет дышаться хотя бы чуть-чуть легче…