agonia

***

Кинжал вонзается глубже, и каждая клеточка тела Столаса горит — почти буквально, и это больно, ах! Как же это больно! Но он заставляет себя держать кривую усмешку на губах, даже когда они заляпаны кровью, и несёт какую-то чушь про Блица. Слова вырываются сами собой, и это хорошая стратегия — не позволять себе даже думать о боли. Это не сложно, ведь в голове бегущей строкой сплошное Блиц Блиц Блиц Блиц Блиц. Он придёт. Он успеет. Он пришел бы раньше, если бы мог. Конечно, Столас знает об этом. Страйкер наконец отходит, и Столас издает несколько прерывистых вздохов. Никакого рефлекторного клекота или рыданий, хорошо. Совсем рядом с сердцем зияет рана — если честно, он понятия не имеет, почему жив до сих пор. Похоже, ублюдку просто нравилось смотреть на страдания, растянутые во времени. Когда Блиц спасёт его, Столас с большим удовольствием размажет убийцу по стене. Блиц… Утро после их первой ночи встаёт перед глазами.

***

Впервые за столько лет Столас просыпается умиротворённым, но вторая половина кровати пуста. Он панически дёргается и тут же понимает — всё хорошо, вот он, его первый друг, стоит у шкафа и рассматривает Гримуар. Столас был уверен, что оставил его на верхней полке — что ж, он мог ошибаться, а Блиц был бесом многих талантов. Он неуверенно мнет рукава домашнего халата. Что делают после ночи любви? О таком в книгах не писали, а его собственный опыт со Стеллой, по видимому, не считался. В итоге Блиц поворачивается, их глаза встречаются, и раздается громкий стук. — А, Столас, — друг отводит взгляд. — Твоя книга… — Гримуар, да, — на автомате поправляет Столас и магией призывает его, чтобы не пылился на полу. — Он тебя заинтересовал? Двадцать лет назад его друг был не большим поклонником книг. Честно говоря, он также не был и большим поклонником Столаса. Что ж, всё течёт, всё меняется. — Понимаешь, ну, — вот это уже совсем не похоже на уверенного в себе Блица, и Столас хмурится. — Эта книга нужна мне. Для того, чтобы проникать в мир людей. О. О. — Так ты… — Нет, нет, не пойми неправильно! — Блиц машет руками и в два шага оказывается у кровати, оглаживая чувствительные перья на груди. Столас чувствует, что краснеет. — Ты мне нравишься, и мы здорово провели время. Просто, если бы ты одолжил её… Всё это наконец начинает иметь смысл. Конечно. Гримуар был его ценностью, и это было именно то, что он мог предложить взамен. Всё остальное, включая замок и драгоценности, принадлежало скорее Гоэтии. Он прекрасно знал, что был далеко не самым желанным партнёром. Но если благодаря Гримуару он будет хоть немного привлекательным — ослабление в мире людей того стоило. — Бери, — выдыхает он в губы беса, и жаркий поцелуй служит достойной наградой. Сердце неприятно сжимается, когда Блиц выскальзывает из спальни. Столас знает, что чистое и непорочное – удел юных дев, а он определенно не был ни тем, ни другим. Если бы кто-то вдруг спросил, он вообще мало что мог сказать насчёт того, кем он был, помимо очевидного: принц Гоэтии, двадцать восьмой в очереди на трон, так себе отец и полный неудачник. Что ж, похоть – похоть была в порядке вещей. Ему определенно хотелось почувствовать чужие руки на теле и член в клоаке. Блять, у него не было секса несколько лет, конечно, ноги подгибались от одной мысли, что кто-то желает его настолько, чтобы вломиться в одно из самых защищаемых мест во всем аду. Он мог быть бухим в ничто, когда стража привела Блица (он определенно не был), и всё же оценить такой риск. Может, он был херовым, но всё же демоном – он знал, как работают сделки. Бери больше, чем даёшь, подчиняй, вынуждай. Столас ненавидел это всем сердцем, но так работал мир, и он перерос стадию отрицания. Он отдал Гримуар прежде, чем озвучил условия, что ж, это было хорошим началом.

***

Столас возвращается в реальность от ощущения, как его волосы резко тянут вверх. — Подъем, птичка! — мерзкая рожа Страйкера расплывается перед глазами. Это плохо. — Ну же, не обламывай мне кайф. Под требовательным давлением он поднимается всё выше, вытягиваясь в практически сидячее положение. В груди безумно ноет, голова трещит — вот, как он встретит свой конец? На парке аттракционов эгоцентриста, каких свет не видел? — Знаешь, из всей блядской знати ты самый жалкий, — в таком положении их тела почти на одном уровне, и глаза Страйкера горят одним из самых яростных выражений отвращения, которые он когда-либо видел (увидит ли теперь?) — Неудивительно, что даже родственники не попытались тебе помочь. Ничтожество. При других обстоятельствах Столас бы рассмеялся на эти попытки. Что нового бес мог рассказать ему — тому, кто уже очень давно жил с полным осознанием собственной никчемности? Все знали об этом, пусть некоторые и были столь великодушны, что не указывали вслух. Мне нравится быть объектом насмешек. Наверно, ты можешь говорить мне грубые вещи в следующий раз, когда придёшь. Если хочешь? Блиц прости прости прости я не хотел — А что насчёт… твоих? — вместо этого выплевывает он со всеми оставшимися силами. — Отказалась от тебя пр– Ему даже не нужно заканчивать предложение, прежде чем руки убийцы оказываются на его горле. Он всегда относился к удушению со спокойным интересом, в случае ошибки это была бы славная смерть, но только не так. Не так. — Не смей, блядь. — он не может сделать вздох. — Не смей. Ты. Ничего. Не. Знаешь. С каждым словом хватка становится сильнее, и Столас чувствует, как из нижних глаз текут непослушные слезы. — Вот так. Хватка разжимается, и, не удерживаемый более ничем, Столас падает обратно, на рельсы. Помимо его воли из груди вырываются прерывистые всхлипы.