Umerziehung

      — Как же я тебя ненавижу, Рашка! Как я Великий вообще попал в этот гадюшник? Гребаный колхоз!       В Сталинской высотке, самой ближайшей к центру Москвы, раздавались недовольные возгласы.       «Уже полтора часа без перерыву», — взглянул на часы Иван, воплощение великой России. Однако ничего не сказал и снова вернулся к компьютеру — с ночи русские хаккеры очередной раз вскрыли натовские базы, и Иван весь ушел в файлы и кодировки, это было и важнее, и интереснее. Так что Брагинский совершенно абстрагировался от источника воплей. А источником этим был Калининград.       Прусс, взбешенный пуще прежнего, что на него не обращают внимание, в нервной скачке бегал от стены до широкого окна, и обратно, разбрызгивая вокруг яд и возмущение.       — Свою страну — развалил! Мою страну — развалил! Просрали все полимеры! Кто ты после этого?! Как тебя назвать? Думкопф!— активно взмахивал руками Гилберт Байльшмидт, бывший Пруссия, бывший ГДР, а ныне представитель Калининградской области.       Поводом для спонтанной вспышки калининградской ненависти стали деньги. Гилберт приперся с утра пораньше клянчить увеличение бюджета для своей области, а Ваня категорически отказал, как отрезал: «Лишних нет!». И все было бы ничего, и все было бы как всегда, прусс надулся бы на полчаса, а потом как ни в чем не бывало помог бы России разбираться в шпионских отчетах, в этом он бесспорно всегда был очень хорош. И очередной скандалище можно было бы ожидать только под вечер. Но Иван вдруг добавил, чисто механически, констатируя факт: «Вообще, майн шатц, обнаглел, итак дотационный регион». Хотел про себя, но заработался и получилось вслух. Такого гордый рыцарь Калининград уже стерпеть не смог. И понеслась…       — Гилберт, уймись, дырку в паласе протрешь. Давай съезди в Европу, проведай народ, развейся. Ты давно не был у брата, то карантин, то… мы устали друг от друга, надо передохнуть.       — Он от меня устал! Он от меня устал! — не собирался сворачивать знамена Гилберт. — Да я единственный, я святой, пожалел тебя, козлина! Все свалили. Все! Да и нахер ты кому нужен? Что-то очередь на тебя не стоит! Где союзники? Ау! Нет никого! Все разбежались!       — Мне союзники армия и флот, и мне других не надо! — строго сказал Россия.       — Конечно! Лучше бы я к брату в 89-м уехал! Жил бы сейчас нормально! Чем с тобой, шайзе! Не живу — мучаюсь, выживаю!       Это была абсолютнейшая ложь. Так как экономика Федерации отличненько держалась на плаву, несмотря на всякие санкции, чем Ваня, кстати, очень гордился. А вот Европа, особенно Германия, наоборот вошла-таки в рецессию-депрессию, то есть спад. И сам же Гил, обычно по приезду из этих самых Европ, еще пару недель минимум сердился на «идиотов, которые сами себе роют могилу», плевался от всяких разноцветных швуль и хватался за голову от всяких эко-жопа-к-асфальту-прилипал. Потому от такой несправедливости Брагинский возмущенно встал, уперевшись руками в рабочий стол. От его ладоней пошла морозь инея, в воздухе запорхали реденькие снежинки.       — Так, святой, блаженный, великомученик Калининград! Езжай к брату. Все! Это мое окончательное решение!       — Ах так! Он еще и выгоняет меня! Сволочина! — не испугавшись ни сурового магнетического взгляда, ни поземки, колыхавшейся вуалью по углам, сказал Гил, выдув дыханием облачко грозного пара.       — Давай-давай! Можешь не приезжать! — хрустко, как январский наст, произнес Россия. — Спи в пуховике и жри по одной сосиске в месяц!       — Неее! Я приеду. С братиком на леопарден-панцернс черным крестом! Забыл уже как коленки тряслись, когда наши сапоги маршем к Москве подходили?..       …А вот это было зряяяя…       Калининград понял, что перегнул палку, тем более, что он так на самом деле никогда бы не поступил, идеологию нацизма и ту войну никогда не поддерживал, но черти в душе тянули за язык, который у Калининградушки был без костей, чтобы побесить посильнее русского. Гилберт понял это слишком поздно, когда слова уже были произнесены. Иван вышел из-за стола и навис над пруссом, огромный как ледяная скала. Его рука сжалась в кулак. Байльшмидт выпрямился и застыл, ожидая заслуженного наказания и мысленно попрощался с зубами. Но Россия лишь хлестко отвесил пруссу отрезвляющую оплевуху, а затем прошипел, глядя строго и морозно ему в глаза:       — Захлопнул свою поганую варежку и пппшел вон отсюда!       — Яволь! — снова не удержался Гилберт из-за природной вредности и обиды, что его на самом деле выгнали. При том мыслишку о том, что он сам виноват, и надо бы извиниться хотя бы, прусс затолкал по стародавней привычке куда подальше. Он успел выбежать из кабинета России и закрыть дверь, в которую в это мгновение с другой стороны влетело что-то тяжелое и разлетелось о бронированное полотно с хрустальным перезвоном. Наверное, наколдованные Иваном сгоряча колья-сосульки.       Прусс отправился в свои комнаты, злился, от души материл Россию на двух языках, стучал дверям, бил кулаком в стену, пинал диван. Но даже это не помогло усмирить злобность. Все еще на взводе, Байльшмидт достал из шкафа рюкзак, с которым всегда ездил в гости к брату и друзьям, чтобы не сдавать багаж в аэропорту. Вот только ездил-то он всегда ненадолго, максимум на недельку. А теперь собрался насовсем. И Гилберт минут пятнадцать со всем пристрастием насиловал несчастный рюкзак, пытаясь в него впихнуть невпихуемое — две своих любимых литровых пивных кружки с крышечками, приговаривая: «Ничего не оставим врагу!» Невероятным образом получилось. Почти. Потому что молнию разорвало к херам. Это поражение еще более разозлило буйнопомешанного пруссака. Он резво придвинул диван к кладовке. Там на верхней полке в самом в заду лет тридцать уже пылился старый советский чемоданище. В глазах Байльшмидта победно заплясали черти, он схватился двумя руками за ручку, стремясь в одно движение извлечь раритет из-под рулонов старых обоев и коробок с зимней обувкой. Получилось отличненько, с первого же раза. Потрепанное коричневое чудовище перевалилось через край полки и обрушило весь свой убийственный груз на голову пруссака. Байльшмидт свалился замертво на пол.       «Тойфель… товарищи-геноссен, а коммунизм все-таки победил…» — была последняя мысль теряющего сознание Байльшмидта. Он только на последней секунде вспомнил, что убрал в треклятый чемоданище полное собрание сочинений Карла Маркса.

***

      Очнулся Гилберт в каком-то странном месте. То ли темно, то ли светло, то ли замкнутое пространство, то ли широкое, то ли жарко, то ли холодно. На пруссе вместо синего лётного мундира почему-то была белая ночнушка, с длинными широкими рукавами и подолом в пол.       «Ну ептеть! Брагинский все-таки сдал меня в дурку, как грозился, вот уродище!» — возмутился Калининград, оценив свой наряд, и потопал вперед, с намерением найти либо выход, либо хотя бы набить морду психиатрам. Но идти долго ему не пришлось, вдруг из сумрака появилось лицо, а точнее рогатая морда.       — Ты еще кто такой? — сделал шаг назад Байльшмидт, вставая в боевую стойку.       — Я-то? Будто сам не видишь, рыцарь! Ты же сам меня звал! — засмеялся дьявол и полностью вышел из полутьмы к пруссу. Гилберт посмотрел на собеседника. Ну точно, как и предполагалось: рога, копыта, хвост со стрелкой на конце.       — Э-э-э! Окстись! Я честный православный лютеранин! В бога верую, кирхи с церквями на своей территории строю, библию наизусть знаю, хоть на русско-немецком, хоть на латыни! — предчувствуя что-то нехорошее, Байльшмидт попятился назад.       — Все это тебе уже не поможет. Ты все-таки сдох наконец-то и теперь принадлежишь мне.       Тойфель дернул за невидимую веревочку, словно открывая занавес. И тут же пространство изменилось. Стало невыносимо горячо, ярко от вездесущего пламени, появились огромные чугунные котлы, в них плескалась и булькала лава, из черного нутра гулко доносились крики и стоны. Возле каждого стояли демоны, похожие на личного выданного Калининграду мучителя, и с вилами внимательно следили, чтоб грешники ответственно жарились и не высовывались. Гил с ужасом во всех алых глазищах смотрел на натуральную преисподнюю.       — Не не не! Ты попутал что-то! Я это… Я не тебе, я России принадлежу! И помирать мне ну никак нельзя! Особенно сейчас! Там же Ваня один! Кто ж его кроме меня приголубит и приласкает? Он без меня пропадет! — попытался сбежать прусс, но запутался в ночнушке и осел на пятую точку. Жопку сразу начало сильно припекать, как на сковородке.       — Россия? Это который выгнал тебя, засранца, и приказал не возвращаться? — Тойфель подтянул Гильберта вилами за ткань к себе поближе. — Да брось! Он только вздохнет облегченно. Тушку твою зароет, обронит скупую слезу и будет может быть раз в год пластмассовые подсолнухи менять, да памятник чистить, который птицы загадят. А ты в это время будешь жариться здесь за все свои грешки. Так что давай, Пройсен, шнеле, раздевайся и полезай в котел.       — Пиздеж! Ваня меня всегда спасал, дважды с того света вытащил и теперь за мной тоже придет! Мы поссорились, но не навсегда же! Мы же все равно помиримся потом! Он меня все равно любит, каким бы я ни был! — по-боевому настроенного и упертого прусса не так и легко было заставить каяться и жариться.       — Каким бы ты ни был… — задумчиво протянул Тойфель. И вдруг его рожки загорелись веселыми огоньками, а на морде образовалась гадкая улыбка, почему-то напомнившая Байльшмидту кого-то очень знакомого.       — Я придумал тебе особо суровое наказание! Я тебя отпущу, но, клянусь преисподней, ты сам скоро и в мой котел прыгнешь, да еще и дровишек подкинешь, и зажигалкой чиркнешь!       С этими словами Ад загремел, закружился, завертелся огненными вихрями и огнями. Пламенные потоки подхватили Гилберта и понесли неведомо куда.