Umerziehung

      Когда круговерть оставила бедного прусса, Гилберт снова осознал себя лежащим на полу. И теперь, к счастью, пол был не горячий. Он приподнялся, огляделся. На мимолетный взгляд — все та же комната в сталинской высотке, все те же обои с васильками, те же ковры с восточным узором, один из них по старой советской памяти на стене, по той же причине все та же старая гэдээровская стенка «Хельга» по-соседству с современной этажеркой, электрокамин с роскошным порталом из эко-камня и два кресла-груши возле него, на полке свечи и старый серебряный поднос времен веймарской республики, кортик Третьего Рейха на память, пепельница из советского 72-миллиметрового снаряда для красоты, давно немодные фотообои с панорамой Кенигсберга, которые Гилберт уж лет пятнадцать хотел поменять, но рука не поднималась. А впрочем, все итак чистенько, уютненько, главное для педантичного немца, что все на своих местах. Как и собственно сам Гилберт.       — Фух! Отпустило наконец-то! Эка ж меня вштырило! И главное, ни с чего вдруг! Надо с Ванькой помириться от греха подальше, явно его рук колдунство, мне в отместку! — сам с собой заговорил было Гилберт.       Но выяснилось, что не только сам с собой.       Тут с дивана. С дурацкого синего дешманского дивана. С дивана, который Гил прикупил на первое время, и — он точно помнит — первого апреля, и хотел все это время поменять этого неудобного и очень скрипучего во время секса монстра, на какую-нибудь роскошную кровать с кованной спинкой, так чтобы можно было пристегивать к ней наручниками Брагинского, реализуя тайные садистские наклонности, в общем, с этого самого до боли знакомого синего дивана спорхнуло нечто…       Это «нечто», выронив томик Гете, кстати, судя по обложке, на языке оригинала, вдруг испуганно просипело:       — Ты кто? Призрак?..       И вдруг начало креститься и шептать быстро-быстро на немецком «фатер унзер». В это время сам пораженный Гилберт во все алые глазища смотрел… в такие же расширенные от страха алые глазища… Гилберт подумал, что его все же не до конца отпустило. Иначе с каких херов и галюнов он уже пять минут, раскрыв рот, пялится на самого себя, будто в зеркало.       — А ты-то кто, чучело? — после долгого охеревания все-таки первым прервал молчание Гилберт, подобрав с пола челюсть.       — Я?.. Гюнтер… — тут невменяемое полуобморочное «чучело» видно на автомате протянуло руку для приветствия, но тут же отдернуло, как от огня. — Гюнтер Байльшмидт, уважаемый призрак. А вас…       Гилберт призадохнулся от сего наглежиства. Он обошел «нечто» по кругу, тщательно рассматривая и примечая, что у него действительно и белобрысая прядка топорщилась так же, как у самого настоящего Байльшмидта, что и лицом, ростом и комплекцией он был такой же, только разительно отличался взгляд. Глаза чучела были спокойными, томно-восхитительного оттенка спелой вишни, а у самого Калининграда гордого ярко-алого цвета, как кровь. Так что Гилберт абсолютно не стесняясь самозванца высокомерно огласил свой вердикт:       — Ты, хер-его-знает-кто, еще смеешь в родственники ко мне, Великому Пруссии, набиваться? У меня из родни только брат Людвиг, да двоюродный Родя.       — Ты что несешь?! Германия и Родерих… Австрия — это мои братья! И Пруссия — это я!       Чучело по имени Гюнтер подбежал к окнам, распахнул и начал махать руками в сторону призрака, видно полагая, что его должно выдуть сквозняком с глаз долой. Гилберт помотал головой, еще раз посмотрел на «нечто» и строго сообщил, отчеканивая слова:       — Ты задержан, за дерзость, самоуправство и клевету. Откуда ты здесь взялся и что пытаешься разнюхать — разберется военная прокуратура.       «Я поймал шпиона-двойника! — радостно в мыслях потирал ладони Гилберт мерзопакостно хихикая, — А как похож все-таки, и веником прикидывается мастерски! У Пентагона какие-то новые техники! Особо извращенные, надо срочно скрутить и приволочь к Брагинскому! Как раз может и помиримся с придурком…»       Бежать к России пруссу не пришлось, Брагинский всегда оказывался за спиной, если ты вдруг начал его поминать… даже мысленно… особенно недобрым словом. И сейчас Иван тоже материализовался в дверном проеме. Гилберт хотел схватить «шпиона» и гордо произнести риторически: «Ну? И кто тут самый великий контрразведчик?». Но не успел. Потому что случилось что-то странненькое. Шпионское белобрысое чучело подскочило к России и обняло его за шею уж больно привычным и свойским жестом, как показалось Гилу. А потом случилось и вообще что-то из ряда вон выходящее.       Байльшмидт, который считал себя настоящий, подумал, что Иван с порога просто перепутал. Сейчас он увидит его, Гила, и справедливость восторжествует. Но нет.       — Гюнтер, милый! Ты чего окна пооткрывал? Не май-месяц, простынешь, родной!       — Я призрака выгонял… — ответил белобрысый шпион.       Поганый русский изменник плотно закрыл створки стеклопакетов, притянул к себе чучело и усадил его на подоконник. Разинув пасть, Гилберт в шоке наблюдал, как Ваня скользнул руками по бедрам этого наглеца Гюнтера, погладил его легонько по носику и, прикрыв глаза в явном наслаждении обществом этой сволочи, очень трепетно поцеловал. Прямо, сюка, в губы. Гилбертовы глазюки почернели от ярости, он гневно рявкнул:       — Эй, Брагинский! Ты, конечно, козел знатный, я это всегда знал, и мы поссорились, но чтоб вот так, вот сходу, прям за полчаса променять великолепного меня на это недоразумение! И на моих глазах теперь с ним зажиматься! Совесть-то имей! Это ж натовский шпион!       С этими словами злобный прусс резко подошел к сладкой парочке с явным намерением оттащить Россию от красноглазой тварины. Но рука Гила прошла сквозь плечо Ивана.       Гюнтер вздрогнул и прижался к России, прошептал ему на ухо:       — Ванечка, ты тут кого-нибудь видишь?..       Брагинский обернулся, осмотрел помещение, скользнул взглядом и по Гилберту, как по пустому месту, легко вздохнул и ласково улыбнулся в белоснежные прядки чучела.       — Никого тут нет. Это все твоя немецкая мистика. Наверно, читал, уснул и привидилось, — Иван кивнул на томик Гете, так и оставшийся раскрытым на полу, подгладил по голове шпиона. — Хорошо, что хоть картинок там нет, а то ты у меня нежный, впечатлительный.       Гюнтер на то согласился, чтобы не тревожить понапрасну Ванечку, но опасливо поглядывал в сторону призрака, не выпуская из крепких объятий Россию.       «Как клещ вцепился!» — грозно думал второй прусс.       У Гилберта начал дергаться глаз, он полагал, что от бешенства и обилия этих внезапных сахарных соплей с врагом нации. Однако внутрях прусса вдруг заворочилось какое-то паршивенькое чувство. Похоже, зависть или ревность.       «Так, эти вот их лобзания с розовенькими соплями я лицезреть не намерен, и сюсюканья эти гадкие…» — Гилберт решил на время скрыться, и найти кого-то, кто бы ему помог, ну хотя бы того же беларуса. Вслух он сказал, пригрозив кулаком:       — До тебя, козлина белобрысая, я доберусь и узнаю, как ты Ивана окрутил и что тебе вообще тут надобно! Мало тебе не покажется!       «Ауфвидезеен!» — одними губами, чтоб только любимый не видел и не слышал сказал Гюнтер.       Гил направился бодрым злобным шагом к двери, и даже почти из нее вышел, но тут же застыл. Он попробовал сделать шаг — не получилось! Что-то держало его, как на невидимой веревке. Он еще порыпался, а потом обошел комнату. Получилась окружность из его тщетных попыток свалить. А центр круга был как раз на диване, куда Брагинский перетащил Гюнтера и теперь томно гладил его по бедру, рассказывая что-то о достижениях сельского хозяйства и машиностроения. А тот, уже и позабыв о Гилберте, и вообще обо всем на свете, увлеченно слушал, сверкая влюбленным алым взглядом.       «Все, блеять, еще хуже, чем я думал!» — пришел в уныние Гилберт.

***

      Пока Россия нежно и ненавязчиво облапывал этого самозванца, Гилберт судорожно пытался придумать куда бежать и что делать. Дабы сюрреалистическая любовная идиллия не отвлекала его от составления плана, прусс отвернулся и сел на пол возле торшера. Но и это не помогло. Послышались влажные и чувственные звуки поцелуев. Гилберт заткнул уши руками. Наконец-то пытка закончилась — Ивану кто-то позвонил, и он еще раз на прощание поцеловав светленького монстра вышел.       — Призрак… ты все еще здесь? — позвал Гюнтер, опасливо выглядывая из-за спинки дивана, выискивая взглядом Гила.       Гилберт встал с пола и незаметно подкрался со спины шпиона, сказав у самого уха: «Бу!», с огромным удовольствием наблюдая, как разлучник синеет и зеленеет от страха, снова начинает креститься и молиться. Вдоволь поржав, Гил плюхнулся на диван рядом с Гюнтером.       — Я бы свалил уже давно и с радостью из этого отвратительно-восхитительного гнездышка, но, видишь ли… я привязан к тебе двухметровым невидимым поводком, о, майн гот! Я сразу тебя раскрыл, ты - натовский шпион. Давай, выкладывай, явки, пароли…       — Какой я тебе шпион?! Тем более натовский! — оскорбился вдруг собеседник. — Мы с НАТО не дружим!       Гилберт сузил глазищи и вупор посмотрел на Гюнтера фирменным убойным взглядом. Во времена Штази мало кто мог его выдержать, но немецкоговорящая фиалочка, удивительно, не отводила от Гила честных и обиженных очей.       «Неужели не врет?!»       Теперь уже сам Гилберт реально начал бояться.       — Призрак? — после минутного зависа позвал Гюнтер. Гилберт вскочил с дивана.       — Хватит называть меня этим дурацким словом!       Гюнтер огроменнейшим усилием воли перестал дрожать, даже на щеках появилось подобие легкого румянца. Любопытство было все-таки сильнее потустороннего страха.       — Ну прости, но ведь ты не назвал свое имя.       — Зови меня Гилберт. Гилберт Байльшмидт.       — Ооо, — восхитился вдруг немецкая фиалка, — Ты и выглядишь, как я, и фамилия такая же, значит ты страна…       — Пруссия.       — Получается, что ты мой демон-двойник? — сказал с придыханием и всплеснул восторженно руками Гюнтер.       — Брагинский прав, тебе надо завязывать с немецким романтизмом, почитай что-то поближе к жизни, «Комсомолку», например, или «Советский спорт».       — Ну а как еще тебя назвать? Если и ты Пруссия, и я Пруссия. Но не может же быть две Пруссии!       — Я вообще не пойму, что в этом мире творится! А вдруг и может! Вдруг я провалялся в амнезии сто лет, и меня успели восстановить в статусе и разделить, вот тебе и пожалуйста, новый родственничек, да еще и Россию у меня увел, ну ты, конечно, гааад! — нахмурился Гил, очень жалея, что не может придушить этого припадочного ангелочка прямо на месте.       — Восстановить? Разделить?! Это какая-то больная фантазия, — вдруг льдисто и резко сказал Гюнтер. Гилберт даже чуть зауважал его, уж не совсем такой горшочно-цветочный, как казался на первый взгляд. Гилушка смиловался и продолжил разговор:       — Ну Германию же распилили, так и называли «раз Германия, два Германия».       — Ты какую-то страшную чушь несешь! У нас одна Германия, никто ее никогда не делил! — праведно возмущался второй немец. Первый опешил.       — Да?.. Подожди-ка… точно одна?.. А…       — Ну да, одна единственная!       Гюнтер вскочил с дивана и потащился куда-то в соседнюю комнату, волоча за невидимый поводок Гилберта.       — Вот! — с гордостью взмахнул рукой Гюнтер в направлении стены.       На стене висел плакат. На плакате Людвиг и Ваня на фоне двух до боли знакомых Гилберту знамен смотрели бодро и смело куда-то вперед, явно в совместное счастливое будущее. Внизу рубленной гарнитурой шрифта было подписано для идиотов, если кто еще, как Гилушка не до конца понял и поверил своим глазам: «RUSSLAND und DDR — FREUNDSCHAFT fur immer!».       «Бляяяять… — рассматривал Гилберт брата, на котором так отлично сидела серая форма, в которой еще сам прусс всего-то тридцать годков назад маршировал весело и дружно на всяких первомаях. А больше всего поразил Гилберта взгляд братика. В голубых глазах Людвига пламенно и отчетливо читалось слово: «COMMUNISM».       «Людвиг — коммунист. Можно и правда помирать, теперь я видел все».