Umerziehung

      Роскошные кенигсбергские покои середины 18-го века снова сменились гюнтеровским рассадником цветочков.       — Кончил хоть, благодатный ты наш? Или опять постеснялся? — не мог не поддеть законного супруга России ревнивый Гилберт.       — Все было просто превосходно! — с вызовом сузил глазищи Гюнтер отчаянно пытаясь, чтобы красными в его лице только они и оставались. Даже почти получилось.       — Значит кончил все-таки. Ну слава богу! Потом неделю, наверно, в обмороке валялся от стыда и ужаса и лет пяток лил праведные горючие слезки по потере девственности, — сел на столешницу дерзкий прусс и картинно закинул ногу на ногу. — На Брагинского всю жизнь было много претендентов, и тут, и у нас. Не боишься, что он найдет кого-нибудь погорячее?       — Я доверяю Ване, как самому себе, даже больше, — скрестил руки на груди Гюнтер, но Гил уловил в его жестах некоторую неуверенность.       «Агаааа! Попался!» — подумал лучший агент Штази и продолжил изгаляться.       — Я на месте Вани лучше бы действительно с беларусом, чем с тобой, спал.       — Думаешь? — тихо прошелестел Гюнтер. И тут же замотал белоснежной головой, — Нет, что ты! Николай очень хороший. Мы очень с ним дружны, — и тут растерянность снова промелькнула во всем облике скромного Байльшмидта. — Но… Иногда мне кажется, что Коля как-то недвусмысленно смотрит на Ванечку.       — Поздравляю. — Гил хлопнул его торжественно по плечу. — Тебе не кажется. В моей реальности беларус вообще Ване проходу не дает. Но лично меня Ваня никогда ни на кого не променяет. Он мне все время говорит, что я отличный любовник.       — Да тебе больше просто похвастаться нечем! — вспыхнул Гюнтер.       Гилберт хотел возмутиться: «Как это нечем?! Я еще самый лучший на свете разведчик!» Но вспомнил, что перед своей бесславной кончиной как всегда дотянул до последнего и так не успел подготовить для Вани последний отчет, потому решил перевести тему.       — Кстати, ну вот вы поженились, мои поздравления, а дальше что было? Я имею ввиду, на каких условиях вы заключили союз и… в каком статусе Пруссия сейчас? — Гилберт постарался унять дрожь, объявшую все его воплощение до последней клеточки, и замер, ожидая ответа, как приговора.       — После свадьбы я стал воплощением Прусской губернии Российской Империи. Потом революция… сложное было время. Очень! — ясные глаза Гюнтера затуманились печалью. Но он тут же совладал с воспоминаниями о старых ранах и снова стал спокойным и блаженным. — Но мы все выдержали! Теперь я вхожу в состав Советского Союза как Прусская ССР.       — Значит, Советский Союз… — подахренел немного Гил, но виду не подал. — И чем ты в Союзе маешься? Заслуженный агроном, видать?       — Я советник Ванечки по культуре и образованию. И оно у нас, кстати, лучшее в мире!       — Ну в Союзе все лучшее в мире, знаю… А много ли у вас союзников?       — Первым к соцлагерю присоединился Людвиг, потом Австрия и Венгрия. Я сам вел переговоры. Но это было давно уже, а сейчас почти вся Европа, Ближний Восток, Африка и Азия, все приняли социалистический строй.       — А как же Америка? Палки в колеса не ставит?       — Этот милый мальчик Джонс? А почему ты про него спрашиваешь? Он сидит за океаном и вообще не мешает и не высовывается. Больше проблем у нас с натовцами, Англией и его друзьями в Европе и бывшими колониями. У вас что разве все не так?       — Почти… Я тоже вхожу в состав России, и с социалистами мы дружим, и с НАТО соперничаем за влияние, только у нас Англия и Америка снова дружат и к нам настроены не очень дружелюбно мягко сказать. Вы, кстати, с Джонсом аккуратнее, он только кажется миленьким и глупеньким, а на самом деле тот еще хитрый козел.       Гюнтер лишь хмыкнул, пожал плечами и принялся дальше ковыряться в своих грядках. Но тут у него зазвонил телефон.       — Солнышко, миленький! Я пораньше сбежал, такая погода прекрасная, выходи, прогуляемся, мороженого поедим. Давай собирайся, и через пятнадцать минут жду тебя возле подъезда, счастье мое, — вещал бодрый командирский голос Брагинского.       Гюнтер и Гил отправились в комнату за пальто, и с опережением минут на пять вышли к парадному входу. Впрочем Россия тоже пришел пораньше. В военном плаще и фуражке, несмотря на жару.       «Понятное дело, — усмехнулся ностальгически Гил, — В Советском Союзе патрули военной комендатуры были особо суровы. Не дай Ленин, фура не ровно на два пальца от бровей надета, или пуговица расстегнута»       Они пошли по весенним улицам. Везде были яркие алые флаги, стояли автоматы с газировкой, те самые, куда надо было пихать граненый стакан, и ларьки с эскимо. Всюду пышно цвели яблони и тюльпаны на клумбах. В воздухе разливался сладкий аромат, по верхушкам высоких темно-зеленых кустов стелился сиреневый туман соцветий, яблони и вишни стояли белые, словно молоком облитые. Явно был май. Май Гилберт не любил: сказывались и тяжкие воспоминания и посещающая всех буйнопомешанных традиционная майская шиза. А еще более угнетали состояние прусса Ваня и Гюнтер. Они шли почти касаясь друг друга, за руки не держались, ибо чревато, но все же в каждом их жесте и движении сквозило такое тепло и счастье быть рядом.       Вернулись два прусса и русский домой под вечер. Гилберт посмотрел на Россию и Пруссию и еще больше приуныл. Гюнтер периодически посматривал на призрака, но тот удивительно не отсыпал ни дурацких шуточек, ни похабненьких комментариев. Только лишь глядел на них отсутствующе-застывшим взглядом и непонятно чему грустно улыбался.

***

      Наступила ночь, Ваня притянул к себе супруга, крепко обнял, поглаживая по обнаженному бедру и груди, целовал медленно и томно его шею и ключицы. Гюнтер в порыве удовольствия запрокинул голову и встретился взглядом с Гилбертом.       Он свернулся калачом на своем кресле, откуда все также смотрел своими стеклянными, похожими на красное витражное стекло глазами, похоже был снова очень далеко в собственных мыслях или воспоминаниях. Но Гюнтер все равно не смог себя пересилить.       — Ванечка, я не могу! На нас призрак смотрит! — стушевался прусс.       — Стесняшка мой любимый, все-то у тебя кто-то смотрит, то кот, то призрак.       Брагинский отстранился, чуть помедлил, потом встал с кровати, оделся и вышел на балкон.       Гилберт наконец-то отмер от своего анабиоза и сказал:       — Мог бы и поправдоподобнее отмазу выдумать. Ну там, голова болит… да хрен с вами, зайками, я спать, трахайтесь в удовольствие.       С этими словами он отвернулся к спинке кресла и как-то, как показалось Гюнтеру, обреченно обнял себя за плечи.       Гюнтер вздохнул, ему вдруг стало очень жалко призрачного прусса, но еще и страшновато от их недавнего разговора. Ваня ведь ни разу не уходил вот так от него, хотя бы не поцеловав. Он вздрогнул от этой нечаянной мысли, спешно оделся и побежал за Россией, приметив, что длины невидимой цепочки хватит, чтобы не тревожить Гила и пообщаться на важную тему наедине. Но второпях Гюнтер не плотно закрыл дверь, так что Гил все же услышал, к своему несчастью, их разговор.       — Ванечка… Прости меня, о майн гот! Я не знаю, как это объяснить, я исправлюсь, я клянусь тебе! Но не оставляй меня, не уходи к Коле! — выпалил Байльшмидт.       — Гюнтер! Да ты что такое говоришь! Любовь моя, я разве повода давал? — Ваня резковато развернулся и крайне удивлено посмотрел на своего прусса.       — Я просто подумал так, потому что я такой… холодный. В постели. Я понимаю это. Я думаю, что ты… — пламя бесконечной любви и мольбы дрожало в его очах.       Гюнтер не договорил, так как Брагинский провел ласково по его пылающей жаром щеке и прервал его речь нежнейшим поцелуем. Смотря прямо в глаза возлюбленному Россия сказал:       — Гюнтер, милый, я люблю тебя вовсе не за это. Хоть бы мы с тобой вообще никогда и ни разу не были в такой близости, я бы все равно любил тебя. Если тебе не нравится, больше не будем… когда ты даже просто, без всякого секса, засыпаешь в моих объятиях — это уже делает меня самым счастливым на свете.       — Нет, ну что ты, любимый! — очаровательно улыбнулся радостный Гюнтер. — Мне нравиться заниматься этим с тобой, я люблю доставлять тебе такого рода удовольствие. И я обязательно буду работать над собой, но помоги мне, прошу, скажи, посоветуй с чего мне начать, я теряюсь!       — Наверно, я бы действительно хотел, чтобы ты бы ну чуть-чуть пораскованнее. Ну хотя бы не всегда в ночи и строго под одеялом. У меня вся душа трепещет, когда я вижу тебя обнаженным, любимый.       Гилберт, осознав эту простую истину, болезненно зажмурился, сжав в кулаках форму на плечах. Так он пролежал все время, пока Россия и Пруссия долго целовались на балконе, окутанные ласковой майской мглой. Что было потом — уже не видел и не слышал, провалился в какой-то тяжелый сон.

***

      Проснулся Гилберт как обычно в 5.45. И очень пожалел, что вообще проснулся. Какая-то неясная, но невыносимая боль снова пронзила сердце, словно тяжелым ударом меча в грудь, легко ломая всю броню высокомерной показушной язвительности. Он слышал, что Гюнтер уже встал, и оперативно впрыгнул в одежку, прям как пожарный. Гюнтер прождал минут десять… потом еще пятнадцать… затем тихо спросил:       — Гилберт, ты спишь?       — Нет, фиалка. Тебе надо куда-то тащиться? — проворчал Гил и не стал даже оборачиваться.       — Тебе плохо? — со всем участием произнес Гюнтер, подошел к креслу и дотронулся до плеча прусса.       — Отвратительно, — все-таки нашел смелость ответить Гил и повернулся. По его убитому тону и потухшим очам Гюнтер понял, что дело совсем труба. Ему снова стало до боли в сердце жаль своего призрака.       — Гилберт, послушай, может я смогу как-то тебе помочь. Может надо отыскать твое тело и похоронить?       — Нет, думаю мое туловище уже и обнаружили, и закопать успели.       — Может тогда надо найти твоего убийцу?       — Тоже нет. Я умер… своей смертью, — фразу «по собственной глупости» Гилберт решил пропустить. А Гюнтер все не унимался, пытаясь отыскать решение проблемы и освобождение для заблудшей души.       — Я читал, что иной раз дух не может обрести покой, если что-то не успел доделать или исправить.       Гилберт пропустил вздох и пару ударов сердца, и все же признался.       — Я перед смертью серьезно поссорился с Брагинским. Таких гадостей наговорил, теперь со стороны смотрю и самому стыдно. Наверно, единственное, что я хотел бы доделать — попросить у него прощения. Но он меня не видит, не слышит, да и собственно, именно меня, как Пруссию, слава богу, вообще не знает.       — Давай я попрошу у Брагинского за тебя прощения! Вдруг поможет! — Гюнтер в порыве какой-то чисто прусской солидарности взял руки Гила и прижал к своей груди. Но Гилберт отстранился, затем встал, походил вокруг своего кресла, приложил ладонь к пылающей голове, и наконец, твердо, по-рыцарски, решил:       — Ты знаешь, я даже рад, что так получилось. Ты очень хороший, Гюнтер, и мир ваш, он по мне так идеальный. Самый лучший, какой вообще мог бы быть. Во многом, именно благодаря тебе. Знаешь… я бы очень хотел быть на твоем месте.       Он судорожно перевел дыхание. Продолжил лишь через минуту, собирая разрозненные мысли:       — Нет! Даже не так: я бы очень хотел вернуть былые времена и все свои поступки переделать, поступить, сказать, так, как бы поступил, сказал, ответил, решил ты. Я много ошибался, я был часто жестким и беспощадным, глухим к чужим слезам и мольбам, много говорил злых вещей, особенно тем, кто меня любит, кто бесконечно дорог и близок мне самому. Я ни на что не надеюсь. Но я очень люблю Ваню, правда! Так что пусть у него будет именно такой Пруссия, именно ты! Он с тобой на самом деле счастлив.       В это мгновение он бросился на шею опешившего Гюнтера, крепко-крепко обнял его на прощание и громко крикнул:       — Тойфель! Забирай меня в свой котел! Теперь я твой!

***

      Очнулся Гилберт в странном месте. То ли светло, то ли темно, то ли замкнутое пространство, то ли широкое, то ли тепло, то ли холодно. Тьма перед глазами постепенно отступала. Оказалось и то, и другое, и все вместе взятое.       В помещении полусумрак, потому что что-то расплывающееся и расползающееся в полутусклом сознании, похожее на шторы, закрыто, но сквозь щель бил яркий свет, холодно от раскрытых настежь окон, колышущих ткань гардин. Помещение вроде просторное, но чьи-то невесомо-крепкие объятия мешали двигаться. От них же было и тепло. И так ласково и привычно уютно. Гилберт поднял взгляд выше, и зрение тут же вернуло фокусировку и резкость. На него сквозь упавшие платиновые пряди глядели огромные тревожные сиреневые глазищи.       — Ванечка… где я?       Бледнючий Брагинский очень осторожно прижал ближе к груди опомнившегося прусса.       — Дома, дома, родной! Хорошо же тебя Марксом приложило, полчаса без сознания был! Я перепугался до смерти, уж думал если сейчас не очнешься — скорую вызывать!       — Полчаса…       Гилберт вдруг совершенно ожил, сел на свой отвратительно-скрипучий синий диван и схватил руки России.       — Вань, ты ж меня видишь, да? Пока ты меня видишь и слышишь, я хочу сказать, что это я и думкопф, и олень, и вообще шайза кусок тебя не достойный! Ты прости меня за все! И знай всегда, что я тебя люблю, только тебя, одного и единственного, навсегда, что бы ни случилось, чтобы я, идиот, не наговорил тебе! Больше я никогда, я клянусь, что никогда! Я займусь образованием и просвещением, на даче тебе всю картоху сам выращу, а здесь оранжерею разобью!       Россия радостно улыбнулся, его глаза превратились в довольные щелки, сквозь пушистые светлые ресницы пробивались морозные веселые лучики.       — Ну будет, Гилушка! Забудем! Я тоже виноват перед тобой, что и говорить, и за прошлое, и за нынешнее. Тоже не сдержан бываю в словах и поступках. Ты прости меня, я тебя очень сильно люблю, солнышко мое вредное. Главное, что с тобой все вроде бы теперь нормально.       Тут прусс кое-что вспомнил и стал белее мела, хотя, казалось бы, куда уж бледнее. Брагинский напряженно замер, опасаясь, что он снова хлопнется в обморок. Но Гилберт сохранил вертикальное положение, только потупил грустный взгляд.       — Ванечка, скажи, только честно мне сейчас скажи, ты меня из-за секса любишь?       Брагинский посмотрел на него очень серьезно, минут пять разглядывал, как будто впервые увидел, так был поражен вопросом. А потом что-то прикинув и решив, огласил:       — Дурак ты, Калинка. Я люблю тебя за то, что ты это ты. И другого мне не надо, хоть и вообще без всяких сексов, я бы все равно тебя любил, рыцарь!       Калининград кинулся на шею Брагинского, осторожно и незаметно снимая растроганные слезинки, все-таки скатившиеся из счастливых и как и прежде, как и на самом-то деле, чтоб он ни делал и не говорил, но всегда, влюбленных глаз.