Umerziehung

      Гилберт очутился в ярко залитым торжественном светом зале. Он сразу же признал экстравагантные интерьеры французского двора. Кругом были роскошные наряды, высокие парики и перья, музыка, смех и шуршание парчи.       «Версаль! Спасибо, дорогой Гюнтер, ты подбираешь прям такие прекрасные воспоминания, одно другого пижже… — в крайней степени неудовольствия подумал Байльшмидт. — О, я отлично помню этот бал! Я нажрался, как скотина, орал паханые песни, приставал к Венгрии, получил по морде от Австрии, требовал прилюдно срочно разделить Польшу… и это все вовсе не из-за того, что я случайно застукал Россию и Францию целующимися на балконе… вовсе нет! …А вот, кстати, и они!»       В этот самый момент открылись высокие парадные двери зеркального зала. Россия и Франция вошли и остановились в центре. Франция был в огромном кудрявом парике, словно грива льва, в расшитом золотом парчовом плаще, тянувшимся за ним на половину зала, весь в кружевах, бархатах и ювелирке, словно рождественская елка. Ваня всего лишь в темно-зеленом удлиненном мундире с голубой лентой, но пуговицы и сапоги его ярко блистали в хрустальном свете люстр, и он весь был окружен мерцающим загадочным блеском. Высокий с идеальной военной выправкой яркими очами, русыми мерцающими драгоценным платиновым отливом волосами, он, как всегда, становился центром всеобщего внимания, где бы не появлялся. Франциск давящий широкую лыбу и весь сияющий, как медный тазик, держал под руку Брагинского. Тот вежливо что-то отвечал ему по-французски и учтиво улыбался. Но внимательный сумрачно-немецкий разведчик Гил по глазам заметил, что Россия откровенно скучает. Гил подошел к парочке и с наглой мордой стал подслушивать…       «Не подслушивать, а собирать важную информацию, геноссен!»       Разговор правда был не очень интересный. Франц как обычно в своей тошнотворно-изящной манере подбивал клинья.       — А ты что же не женился, Русси? Неужели никто за столько веков не растопил твое ледяное сердечко? — сладостно, как жженый сахарный леденец, пел француз, стреляя в Россию синими глазками.       — Растопил. И можно даже сказать, что пробил лед на вылет, — вдруг таинственно произнес Ваня. — Но он, тот единственный и любимый, заперт от меня в высоком замке под семью замками.       — О, и кто же этот твой загадочный принц? — очаровательно разочаровался Франция. Впрочем, сделал вид, что лишь слегка.       — Пруссия! — прошептал удивлено Брагинский. — Прости меня, Франц.       Россия не дослушав какие-то комментарии Франции, оставил его и чуть ли не бегом бросился к дальней стене. Возле которой стоял Гюнтер в темно-синей военной форме с треуголкой в руках.       — Ваня… — подарил Байльшмидт русскому кроткий и ласковый взгляд.       — Ты снял одежды ордена… Не верю глазам своим… — русский в волнении часто дышал, прусс тоже как-то рвано, дрожащей рукою разглаживал лебединое перо на своей треуголке.       — Время сейчас сложное, оно диктует сменить сутану на военный мундир, — сказал наконец скромный Пруссия.       — Тебе очень к лицу форма, Гюнтер.       — Я ношу ее уже довольно давно. Ты бы знал. Но, ты так и не приехал в гости, — в голосе прусса сквозила нежность и печаль.       — Я очень хотел приехать, увидеть тебя. Все это время я о тебе думал. Но это стало бы твоей тревогой, и моей бедою, — сказал Брагинский не сводя кристально-чистого взгляда с милого лица Гюнтера. Затем прошептал еще тише и горше: — Это настоящая пытка смотреть на такую ошеломляющую красоту и не иметь возможности прикоснуться.       — Ну что ты! Разве я красивый? — так же полушепотом сказал Пруссия и легко засмеялся. — Вот братья мои — признанные обществом красавцы, Австрия и особенно Людвиг. А про меня наоборот говорят, что я бледный и болезненный, и вообще странный.       — Не правда! Ты самый прекрасный в мире! И я убью любого, кто посмеет оспорить эту истину! Вот только начать придется с соперников…       — Каких соперников, Ванечка?       — Ходили слухи, что ты с Польшей?       — Нет! Что ты! — всплеснул руками Гюнтер. — Я был в его подчинении. Но он бы не посмел тронуть меня… я все еще был в Ордене, Ватикан бы сжег Польшу за такое. Ватикан строго блюдет благочестие… но он все же не защитил меня от вассальной зависимости. Поэтому мы с братьями решили сменить конфессию. Теперь мы протестанты и…       Их разговор прервал возглас доносившейся из другого конца зала.       — Брагинский! Идите к нам!       Возле столика с шампанским стоял Польша, с Чехией и Словакией, и махал призывно рукой. Франция и Англия, которые видно были с ними мгновение назад, уже отходили. При этом Франциск на миг обернулся, как-то заговорчески улыбнулся поляку, а тот хитро подмигнул.       — Извини меня, пожалуйста. Я не на долго, сейчас вернусь, — взгляд Ивана похолодел, он нехотя отправился к компании.       Гилберт оставил Гюнтера томно вздыхать и провожать Россию влюбленным взглядом, и потащился следом за Брагинским.       «Неспроста-неспроста! Там явно намечается что-то интересненькое!» — в предвкушении какого-либо скандалища думал Гил. Ну что же, товарищ чекист как в воду глядел.       — Брагинский! Давайте выпьем за здоровье балтийских стран! — поляк Феликс Лукашевич вручил Ване бокал с шампанским и очень коварно сверкнул зелеными глазищами. — Вижу, что тебя подцепил пруссак? Забавно, забавно… Ну что же, скажу прямо, как другу и соседу, что этот выбор не достойный великой империи, — Польша панибратски положил руку на плечо русского и сказал чуть более громче, чем диктовал этикет и вообще приличия, так, чтобы его «нечаянный» отзыв слышали не только Чехия и Словакия, но соседние компании. — Байльшмидт только выставляет себя благочестивым и непорочным, и в то же время он готов лечь под каждого, кто попросит, уж я то знаю, что он на самом деле просто шлю…       Договорить Польша не успел, так как в его лицо полетела белая перчатка Брагинского.       — В восемь, в парке, на шпагах! — нотами холодного металла негромко сообщил Россия и прожег Польшу морозным взглядом.       «Ну и тварина ж ты, лях! Подлая и гнусная! И в нашем мире, и в этом, это вообще не лечится! Если только усыплять! — рассвирепел оскорблено Гилберт, очень сожалея, что не может прямо сейчас порвать поляка на британский флаг. — Фиалочка! Ты опять тормозишь?..»       Поразительно, но в этот раз «фиалочка» совсем не тормозил. Он побежал за Иваном, который уже грозным шагом вышел в двери, догнал его в смежном зале, остановил, схватив за плечи.       — Ваня, что случилось? Ты вызвал Феликса на дуэль? Я видел вызов!       — Этот подлец и лгун оскорбил твою честь. Его слова смоет только его кровь.       — Ванечка, миленький, откажись! Умоляю! — в глазах Пруссии замигали испуганные слезинки, и тут же пролились по щекам.       — Ты же знаешь, что это невозможно. Не волнуйся, Гюнтер, я прекрасно фехтую. Да и поляка так уж и быть не убью, до первой крови, — обнял его Брагинский, прижимая крепко к груди.       — Это ты честный, а он подлый, подлый! Нельзя отказаться… знаю. Вернись живым, будь осторожнее! Ваня!       А Россия смело и ласково улыбнулся.       — Мне хотелось бы, чтобы у меня был счастливый повод победить. Обещай мне, что в этом случае мы с тобой заключим союз!       — Ванечка! — вырвался Гюнтер из его рук. — Я бы итак заключил с тобой союз, потому что с нашей первой встречи живу одним тобой! Потому что я люблю тебя! — он вдруг осекся, умолк и прошептал едва слышно белеющими от ужаса и неловкости губами: — Ну вот и признался…       Россия, ни капли не боясь грядущей битвы, но очень счастливый от этого нечаянного признания, лишь радостно улыбался.       — Милый, Пройсен, любовь моя! Все будет хорошо!       Он поцеловал робко его в соленую от слез щеку и вышел во двор. Гил, конечно, же поспешил за ним, определив, что смотреть бой намного интереснее, чем терзания и молитвы бедненького прусса.

***

      Для дуэли Россия и Польша выбрали тенистую лужайку в версальском парке. Соперники обнажились по пояс. Гилберт привычно оценил прекрасную фигуру Брагинского. Секунданты осмотрели соперников. Со стороны поляка был чех, со стороны России — кто еще удивился что ли? — Арловский. Беларусь глядел невозможно-синими глазами, был бледен и убит горем, а ведь битва еще даже не началась.       «Эх, любимый дерется на дуэли за другого! Ну это да, тоже трагедия!» — криво улыбнулся Гил.       Руководителем дуэли, как обыкновенно и бывало, позвали Швейцарию. Когда дуэлянты встали на позиции, он произнес:       — Господа, вам известны условия дуэли, вы их подписали и одобрили. Я напоминаю вам, что, когда я отдам вам шпаги, честь обязывает вас не делать никаких движений до моей команды «начинайте». Точно так же вы должны немедленно остановиться по команде «стой».       Произнеся эти слова, он отдал шпаги противникам. Совершив это и окинув быстрым взглядом позицию каждого, Швейцария скомандовал: «Господа, начинайте».       Поединок начался, Россия пошел в нападение, тут же послышался тонкий и режущий звон отточенного металла, поляк оборонялся. Иван дрался технически намного лучше, но и у Феликса было преимущество — он был более мелкий и юркий. В какой-то момент и поляк перешел из обороны в наступление. Но Брагинский мастерски парировал все удары, вскоре инициатива снова перешла к нему. Скакавший по площадке, уходя от выпадов, и беспрестанно кружащийся вокруг противника поляк начал выдыхаться. Движения его стали отчаяннее, но менее ловкими. Казалось, что победа уже близка…       Но тут наконечник шпаги в руках Брагинского обломался.       — Безоружен! — крикнул секундант Арловский.       — Стойте! — скомандовал Швейцария.       В этот же миг, то ли в пылу, то ли коварно подыграв момент, поляк полоснул отошедшего на шаг русского.       — Подлец!!! — одновременно крикнули Арловский и призрачный Гилберт. Николай среагировал молниеносно, с гневом в глазах, он совершил резкий выпад, целясь в сердце Польши, острие шпаги беларуса почти коснулось его плоти, но Брагинский парировал удар своим же обломанным оружием.       — Что это значит?! Он совершил бесчестный поступок! Это покушение на убийство! Все видели! Я имел право заколоть его!       — Коля! Отставить! — Брагинский тяжело дышал, зажимая рану на груди. — Мы не закончили! Перевязжи меня, и продолжим!       — Ваня! Ты ранен! Не надо! — приговаривал разворачивая бинты, не посмевший более возражать, но еще пытавшийся уговорить Ивана Николай, не надеясь, впрочем, что Россия послушается.       После достали вторую пару шпаг. Русский получил ранение, поляк такую жизненно необходимую передышку. Во втором раунде почти целиком бой вел Феликс. Ваня побольшей части уклонялся и оборонялся. Тут уж и сам Гилберт, не пропускающий ни одного движения, начал читать молитву. И все же удача не оставила русского: он бил не сильно, зато следил крайне внимательно и предугадал единственный верный шанс для решающего броска. Рука Лукашевича попала на излом, он выронил шпагу, зажал вывернутое запястье.       — Обезаружен! — сказали секунданты. Соперники сделали два шага назад. К ним подошел швейцарец.       — Россия победил. Остались ли еще претензии или конфликт исчерпан?       — Нет, не исчерпан, — вдруг сказал Иван. — На правах победителя я хочу чтобы Польша прилюдно принес извинения Пруссии.

***

      Снова перемотка кадров, и Гилберт очутился на праздничной площади любимого города. Кенигсберг в то зимнее утро был прекрасен. На улицах, на крышах, в окнах домов были толпы народу. Везде были вывешаны российские флаги и портреты русской императрицы. Беспрецедентное для тех веков событие, настоящий подарок России: немцы Пруссии просили не просто принять ключи от города, но просили искренне принять их самих в состав Российской Империи. Документы были подписаны, зазвучали звуки колоколов, труб и литавр. На ступенях Кенингберского собора стояли Россия и Пруссия, в парадных мундирах, держались за руки, счастливо улыбающиеся и не сводящие друг с дружки влюбленных глаз.       — Не жаль уезжать из своей земли в холодный Петербург? — спросил трогательно-нежно Брагинский.       — Не жаль, ведь теперь я твой, в твоих руках ключи от моего сердца, и я хочу быть всегда рядом, — решительно ответил Байльшмидт, но в лице его все равно отразилось облачко легкой грусти.       — Мы будем навещать твой замок, обязательно! — пылко пообещал Иван супругу. — Ну что же, тогда прикажу на утро седлать лошадей. А сегодня — великий праздник!       Очередная смена кадров. Прусские покои в Кенигсбергском замке. В комнате полумрак, гардины плотно задернуты, но до окон доходят отзвуки салютов и музыки снизу. На торжественном королевском ложе сидели Иван и Гюнтер оба уже без формы, в одних рубашках. Прусс скромно скрывался в тени роскошного полога. А в глазах России теплилась огоньками любовь и томление.       Наконец, Брагинский осмелел, придвинулся к супругу и уложил Гюнтера на шелковые одеяла. Прикоснулся к его губам целомудренным поцелуем, с таким трепетом, словно к распятию на алтаре. А потом еще и еще легчайше медленно и очень нежно. Поцелуи все продолжались и с течением минут неосознанно, будто бы сами собой, для Гюнтера и Вани стали чуть глубже. Губы прусса доверительно приоткрылись, позволяя Ване взять больше. Но русский не спешил, особо трепетно, будто спрашивая позволения едва ощутимо коснулся языком его неба. Байльшмидт вспыхнул. Его бедра не послушные разуму совсем незаметно дернулись вверх. Брагинский опустил пушистые ресницы, наслаждаясь чувственным ответом на касания.       — Ванечка… у нас сегодня это будет? — робко спросил с дрожью в голосе Гюнтер и поставил Россию врасплох. Брагинский замер, так что даже сердце почти остановилось, а затем тихо сказал:       — Только, если ты того пожелаешь, радость моя. Если не готов, то и спешить не будем, но целовать тебя мне все равно необходимо, словно дышать.       — Я готов, любовь моя, вот только… я не могу…       Брагинский прервался и удивленно посмотрел на Пруссию. Гюнтер вздохнул и еще тише произнес, краснея:       — Не могу при свидетелях.       — Любимый, так никого нет, только мы с тобой. Двери плотно заперты, даже в соседних покоях никого. — Иван на всякий случай обвел взглядом комнату.       — На нас Томас смотрит…       Ваня в этот самый момент и правда встретился взглядом с серым полосатым котом в зеленом ошейнике с янтарями. Желтоглазый любимец Гюнтера и правда очень заинтересовано и осознанно смотрел на сцену, будто бы с осуждением. Брагинский усмехнулся.       — Да уж, похоже главный блюститель твоей чести нами действительно не доволен. Пусть тогда подождет за дверью, — Ваня взял на руки кота и оставил на пуфике в холле.       Он снова приблизился к ожидавшему на кровати возлюбленному, не прекращая поцелуев, кончиками пальцев провел по его груди, животу, по внутренней стороне белоснежных бедер. Пруссия легонько застонал в губы России, прижался к нему ближе. Иван готовил его к первой в жизни близости бесконечно долго, очень медленно и ласкового, откликаясь на каждое мимолетное движение тела прусса, поглаживал успокаивающе, шептал что-то неразборчивое и нежное между поцелуями. Наконец, решился заменить пальцы своим естеством. Тоже крайне аккуратно, буквально через каждый миллиметр останавливаясь и внимательно исследуя лицо любимого, чтобы только ему не было больно. Вот так выдержка! И кажется, что Гюнтер даже в свой самый первый раз вовсе не испытывал никаких даже слегка неприятных ощущений, был спокоен, расслаблен и даже слегка улыбался сквозь бесконечные поцелуи и признания.       Гилберт был одновременно и тронут такой бескрайней нежностью и заботой, но и был вовсе не рад глядеть на них. И даже не в ревности уже было дело.       «Не страсть, но бесконечная великая любовь сквозь столетия привела их к этой ночи. А нас тогда что же?..» — внезапно спросил самого себя Гил.