У васъ клыки, докторъ!

Ты пожалела, ты простила

И даже руку подала мне,

Когда в душе, где смерть бродила,

И камня не было на камне…

Всё, пред твоей склоняясь властью,

Всё дам и ничего не скрою

За ослепительное счастье

Хоть иногда побыть с тобою.

Н. Гумилев

— Ваше сиятельство, господин Дешам-с, — торжественно провозгласил дворецкий с таким видом, будто за дверью ждал по меньшей мере наполеоновский маршал, чудом уцелевший в двенадцатом году.       Графиня Ольга Анваровна изволила расположиться на кушетке в позе весьма непринужденной. Её стройные ножки, коими покойный граф Воронцов восхищался столь недолго, что это даже не успело ему наскучить, покоились на бархатной подушке. — Проси, — приказала Ольга, мысленно прикидывая, не стоит ли ей для пущего эффекта слегка прикрыть глаза, разыгрывая томление.       В петербургских салонах она успешно снискала репутацию роковой женщины, но, повинуясь какой-то милой прихоти, внезапно уехала из столицы в Смоленск, к великому огорчению своих кредиторов и портних. В залу вошёл мужчина лет сорока. Его сюртук, хотя и сидел безупречно, был местами потерт, что свидетельствовало скорее о благородной бедности, нежели об отсутствии вкуса у его обладателя. — Enchantée, — улыбнулась Ольга, являя гостю самое лучезарное благорасположение. — Жан-Клод Дешам к вашим услугам. Что вас беспокоит, madame la comtesse? — учтиво осведомился доктор, совершая поклон такой глубины, какая подобает лишь при встрече с монаршей особой или очень богатой вдовой.       Жану хватило мгновения, чтобы оценить её красоту. Ольга была в том восхитительном возрасте, когда девичья хрупкость уже уступила место женственной пышности, столь любезной сердцу всякого истинного француза. — Я имела неосторожность упасть, возвращаясь с охоты. А завтра, imaginez-vous, бал у губернатора! Я в полном désespoir — неужели мне придется сидеть в карете, подобно старой тетке? — Необходимо сделать осмотр. Вы позволите? — Жан с деликатностью присел на край кушетки. Его руки были холодны как лед, что было весьма кстати в летний зной.       Графиня едва заметно кивнула. Пальцы доктора пробежали по лодыжке. Ольга поморщилась, хотя в глубине души была скорее заинтригована этим прикосновением, чем расстроена. — Вам больно? — тут же замер Жан, выказав самую живую заботливость. — Нет, лишь щекотно, — рассмеялась графиня.       Жан ответил ей тенью улыбки, стараясь не обнажать клыков, которые в этот момент предательски заныли от близости её теплой кожи. — Перелома нет, — уверенно заявил он. — Но нам понадобится beaucoup de glace, если мы хотим, чтобы вы завтра блистали на паркете.       Ольга позвонила в серебряный колокольчик. Пока горничная Наташа бегала за льдом, Жан продолжал изучать выставленную его обозрению ножку с таким любопытством, какое редко проявляют даже самые увлеченные своим делом костоправы. — Прошу прощения, ваше сиятельство, — промолвил Жан, когда их взгляды встретились. — Не случилось ли при падении иных blessures, о которых вы, в силу своей скромности, предпочли умолчать? — Хотите продолжить осмотр? А вы опасный человек, monsieur, — промурлыкала Ольга, и в её глазах мелькнуло то самое женское любопытство, которое сгубило не одну библейскую героиню. — Я доктор, — сухо отчеканил Жан, хотя внутри у него всё пело от предвкушения. — Так вы не получали других травм, ваше сиятельство? — Не помню, — Ольга легкомысленно пожала плечами, — Зато раньше у меня часто болело вот здесь, в груди.       Ольга Анваровна прикоснулась рукой к лифу своего платья — жест, способный лишить рассудка любого смертного мужчину, не говоря уже о том, чьё сердце не билось последние сто лет.       Жан с готовностью подвинулся ближе, изображая врачебное рвение, но графиня залилась колокольчиком смеха и качнула головой, останавливая француза. — Но уже давно никто не заставлял моё сердце болеть. Милый доктор, вы умеете лечить болезни сердца? — продолжала она беззастенчиво флиртовать, явно наслаждаясь своей властью. — Лучше вернёмся к вашему distorsiо, — с напускной досадой ответил Жан-Клод. — Прикладывайте лёд к вашей ножке, если хотите завтра танцевать на балу. Это поможет убрать отек. — А вы посещаете балы, доктор? — спросила Ольга, впиваясь взглядом в лицо Дешама, словно пытаясь разгадать его тайну.       Жан усмехнулся. В эту игру можно было играть вдвоем, и он виртуозно владел её правилами. Скучающих аристократок, жаждущих раскрасить провинциальные будни интрижкой с «безопасным» врачом, всегда хватало. Врач — это ведь почти домашний слуга: он не станет хвастаться победами в клубах. Донжуанский список Жана был длиннее, чем рецептурная книга аптекаря, и фамилия Воронцовой имела все шансы занять в нём почетное место. — Согласитесь потанцевать со мной, и увидите, на что я способен, — прошептал Жан.       Склонившись, он заметил на тщательно напудренном лице Ольги очаровательные веснушки. В этот миг древнее сердце француза отозвалось странной смесью нежности и тоски. Она была до невозможного прекрасна. — Мне кажется, что вы не всегда были доктором, — Ольга прикусила губу, заметив, как опасно потемнели глаза её собеседника. — Скажите, monsieur Deschamps, почему вы покинули Францию?       Жан облизал пересохшие губы, уже представляя эту белоснежную голубку в своих объятиях. — Я родился в Париже. Но, увы, мою бедную родину до сих пор терзают несчастья, — начал он, пуская в ход проверенную историю печального изгнанника.       Этот сюжет, сочиненный когда-то Хранителем и отшлифованный самим Жаном до зеркального блеска, действовал на нежных барышень безотказно. Он уже предвкушал сладостный финал этой сцены, но дверь скрипнула, впуская горничную с ведерком льда. — Ваше сиятельство, лёд принесла-с. — Оставь здесь, доктор сделает всё сам. И ступай вон! — капризно приказала Ольга, не сводя глаз с Жана.       Как только горничная изволила исчезнуть, Жан испустил выдох истинного триумфатора. Сей рыцарь амурных дел полагал, что разыгрывает партию как по нотам, и пикантность момента лишь льстила его безмерному самолюбию. Ему казалось, что он видит графиню насквозь — несчастная женщина лишилась своего хвалёного sang-froid под натиском его неотразимых чар! — В спальной... нам будет куда более à notre aise, — произнес Дешам с той особенной миной опытного соблазнителя, которая обычно предвещает скорую победу.       Но Ольга, эта истинная sirène столичных салонов, приготовила ему контрудар, достойный лучших подмостков Парижа. Она метнула на Жана взгляд, исполненный такого лукавого badinage, что любой искушенный наблюдатель почуял бы неладное. Едва коснувшись пола ножками, она — о, дивное притворство! — покачнулась с грацией раненой лани и почила на руках доктора. — В таком случае, мой друг, вам не миновать обязанности нести меня в постель. Уж не желаете ли вы кликнуть laquais для подмоги? — промолвила она, заглядывая ему в глаза с опасной близостью.— Или же я — чересчур тяжелая charge для такого атланта, как вы? — Я справлюсь, votre excellence... — выдохнул Жан, чья голова кружилась вовсе не от физических усилий.       Бедняга и не подозревал, что его хваленая опытность пасует перед истинным гением женского кокетства. Наш Don Juan уверенно шагал в опочивальню, даже не заметив, как Ольга мысленно уже поставила ему échec et mat.

***

      Жан-Клод и графиня Ольга покинули душный омут salle de bal, дабы предаться прогулке под кровом ночи. Звезды сияли с безжалостной остротой, точно бриллианты на бледном челе покойницы — сущие вспышки света в безбрежном океане тьмы.             Вперив взор в эту холодную высь, Жан невольно предавался меланхолии о своем фатальном maudit — проклятии, что сковало его естество. Там, среди снегов Смоленска, перед ним разверзлась черная пропасть смерти, но он, вопреки законам природы, вновь обрел способность созерцать свет, пусть и ценою своей бессмертной души.       Обычно наш доктор не дерзал заходить далее преддверия того райского сада, в котором томились в вечном сплине скучающие дамы. И хотя сей галантный кровопийца имел обыкновение приподнимать кружевные юбки с ловкостью поистине восхитительной, его успехи редко простирались дальше порога опочивальни. Увы, редкая прелестница находила в себе смелость пригласить его к обеду — и, право, это было к лучшему, ибо его аппетиты едва ли соответствовали светским приличиям. Ещё реже он бывал зван на чай или музыкальный вечер.       Дешам прекрасно знал свое место и был достаточно благоразумен, чтобы не претендовать на высокое положение. Иностранец, он навсегда остался чужаком в этой суровой стране. Редкая диковина, опасный трофей и минутная забава для скучающей львицы — иного жребия наш бледный философ для себя и не требовал. — Vous êtes partis si vite la dernière fois, — промурлыкала графиня, вылавливая доктора из толпы своим неизменным лорнетом. — Полноте, Жан, вы дезертировали. А между тем, мне решительно необходимы ваши услуги: боюсь, после этого несносного бала моя ножка снова откажется мне служить. Ma jambe sera encore malade... — Quel dommage, — отозвался маркиз Дешам, и в его поклоне сквозила тончайшая насмешка.       Он слишком внимательно наблюдал, с какой легкостью эта «больная» только что порхала в мазурке по зале губернаторского дома. — Жалею, что медицина бессильна перед азартом танца. — Вы же сущий рассеянный, — Ольга сузила глаза, — изволили уйти, позабыв свой гонорар. Je vous dois encore... Я решительно не привыкла оставаться в должниках у галантных французов. — Желаете ли вы рассчитаться по счетам немедля, votre excellence, или же позволите мне наслаждаться ролью вашего кредитора до следующего визита? — Жан едва заметно обнажил в улыбке зубы.       Вечер определенно удался. Остроумие этой юной хищницы доставляло маркизу почти физическое, изысканное удовольствие — редкий десерт для того, кто привык к пресному вкусу провинциального общества. — Vous pouvez m'appeler Olga, — внезапно сбросила маску официальности графиня. — Beau nom, — отозвался он. В его устах это прозвучало не как комплимент, а как приговор ювелира, оценивающего редкий, хоть и подпорченный временем алмаз.       Ольга заносчиво вздернула подбородок. — Вы неоригинальны, маркиз. Имя прекрасно, как и я сама? — О, вы куда опаснее вашего имени, ma chérie, — голос Жана понизился до бархатистого рокота, в котором зазвучали ноты, способные заставить побледнеть даже святую, не говоря уж о светской львице.       Графиня, впрочем, не принадлежала к числу робких дев. Рассудив, что жизнь в России — вещь до зевоты короткая и непредсказуемая, она решила покончить с прелюдиями. — Votre salaire, docteur, — выдохнула она, решительно сокращая дистанцию.       Приподнявшись на носочки, Ольга запечатала уста маркиза поцелуем — жестом столь же дерзким, сколь и опрометчивым для той, кто еще не знала, что за гонорар обычно взимают такие доктора.       Жан, привыкший исполнять капризы скучающих дам с холодностью антрепренера, на сей раз изменил своему правилу. Поцелуй в уста — эта сентиментальная виньетка смертных — был для него давно под запретом. Но тепло живой плоти, этот невыносимо манящий аромат жизни, подействовал на него сильнее старого бургундского. Припав к губам Ольги, маркиз позабыл о веках самообладания. Мертвая кровь, застоявшаяся в жилах, точно весенний лед, тронулась и вскипела; в груди вампира, вопреки всем законам природы, отозвалось некое подобие сердечного ритма.       Из этого сладостного забытья его вырвал лишь короткий, испуганный вскрик графини. — У вас... клыки? — выдохнула она, отпрянув. — Боже, Жан, что это за маскарад? — Пустяки, — бросил он, пытаясь вернуть лицу обычное выражение светской скуки, — игра теней, мадам. Вам показалось.       Но скрыть очевидное было невозможно. Первобытный хищник, пробужденный близостью жертвы, явил себя миру: два острых белоснежных лезвия бесстыдно блестели в свете догорающих свечей. — У вас клыки, доктор, — повторила Ольга, и в её голосе, на удивление Жана, испуг мгновенно уступил место ледяному любопытству. В этот миг в ней заговорила порода: тени покойных предков, не боявшихся ни черта, ни дуэлей, и призрак старого графа-супруга могли бы гордиться своей преемницей. Будь она из числа тех кисейных барышень, что валятся в обморок при виде паука, Жан бы знал, как поступить. Но Ольга смотрела прямо, требовательно, едва ли не властно. — Скажите же, наконец, — кто вы такой? — Я маркиз Дешам, — ответил он, и слова эти дались ему с трудом, словно он приносил вассальную присягу. — И я — вампир.       Сопротивляться было невозможно. Взгляд её очей, глубоких и темных, как два океана, тянул его на дно, и Дешам, переживший революции и империи, понял, что тонет без малейшей надежды на спасение. — Вампир? Как в этих нелепых романах, что присылают из Петербурга? — Ольга вскинула брови, и в её замешательстве Жан уловил не столько страх, сколько легкое разочарование его «литературностью». — Oh, mon Dieu, je dois vous faire oublier ça! — вскричал маркиз, теряя остатки хваленого галльского самообладания. — Я должен заставить вас забыть этот позор!       Он хищно наклонился к её шее, намереваясь поставить окончательную, кровавую точку в их знакомстве. Но графиня, обладавшая тактикой более совершенной, чем наполеоновские маршалы, снова поймала его губы своими. И этот поцелуй, теплый и дерзкий, окончательно деморализовал Дешама.       Законы Тьмы сурово гласили: тайна должна быть сохранена любой ценой. Но Ольга, поправляя сбившийся локон, заявила с безапелляционностью хозяйки губернии, что не стоит тратить силы на забвение. — Я желаю сохранить память об этом поцелуе в сердце, Жан, — прошептала она, глядя на него с нежностью, в которой сквозила едва заметная насмешка победителя.       Жан сдался. В самом деле, кто в Смоленске поверит в заграничного вурдалака? Здешние края были до неприличия мирными: ни обескровленных тел в канавах, ни пустых могил, ни воя на болотах. Хранители знали свое дело туго, а старейшина, Святослав Вернидубович, прикладывал титанические усилия, чтобы сосуществование двух видов напоминало скорее скучное добрососедство, нежели готическую драму. — Завтра я жду вас у себя, маркиз, — прощаясь, бросила Ольга, уже стоя у кареты. — Вы намерены выведать все мои мрачные секреты, votre excellence? — Жан склонился в поклоне, чувствуя, как его воля тает под этим взглядом. — Я намерена видеть вас, — отрезала графиня Воронцова. — Но умоляю, дайте слово не охотиться на мою дворню. Нынче приличного повара или расторопного кучера днем с огнем не сыщешь. — Клянусь честью, — прошептал Жан, понимая, что отныне его рацион будет зависеть не столько от жажды, сколько от капризов этой женщины.

***

      Расставшись с графиней, доктор Дешам вернулся в маленькую квартирку, где он жил вместе с обратившим его вампиром. Вновь и вновь вспоминая все случившееся, Жан-Клод впервые за долгое время чувствовал себя счастливым. Даже закрывая глаза, Жан видел перед собой лицо графини Воронцовой и слышал ее голос.       Встреча с Ольгой представлялась Жану наградой небес. Знаком прощения свыше. И если Бог послал ему в утешение ангела, значит, он не проклят.       Думая о непостижимости божьего замысла и превратностях судьбы, которая вкладывает рогатину в руки вампира, чтобы таким сложным путем привести заблудшую душу к спасению, маркиз забылся в состоянии похожем на сон. Дрёма была тягостной и переполненной воспоминаниями о прошлом. Жан бормотал что-то на французском языке, причитал, плакал, видя окровавленное лезвие гильотины и горы человеческих голов.       Кривич подошёл к французу и похлопал его по плечу. — Жанчик, ты чего блажишь? — Quoi? Où suis-je? — Опять заквакал. Какой я тебе ква-ква? В Смоленске ты, мусью, в Смоленске. А я — дед Слава.       Вампир показал клыки и черные страшные глазницы. Жан отшатнулся, прикрывшись рукой. — Чего тебе надо, дедуль? — Не спи больше, — изрек Кривич, — Сон твой — один беспорядок в голове. Лучше займись делом, вон, топор без надобности застоялся. — Помилуйте, я дров наколол на две зимы вперед! — вспылил Жан, — Я врач, представитель благородной профессии, а не крепостной мужик! — Ишь, разошелся, французик! — Дед Слава насупил брови, тяжёлые, как грозовые тучи над Днепром. — Забыл, видать, чья земля под ногами и кто вашего брата в двенадцатом году восвояси гнал?!       Жан опасливо притих, гадая, не перейдет ли старик от исторических лекций к физическим мерам внушения. Ему не терпелось сбежать — прочь от этого быта, пропахшего лаптями и дегтем, к белым рубашкам и, главное, к лукавому взгляду графини Ольги.       Отперев свой сундук — единственный оазис цивилизации в этой избе, — Дешам принялся пересчитывать сбережения. Ему грезились муслиновые сорочки и новые штиблеты; он решительно не желал превращаться в смоленского лешего, как того требовал Кривич. Хрустальный флакон духов был его последним редутом против вечности, пахнущей кислой овчиной. — Дед, — осторожно начал Жан, принимаясь за стирку (в этом доме аристократизм заканчивался там, где начиналось корыто), — я намерен снять квартиру в городе. Отдельную. — Это еще с какой стати? — Кривич сузился в лице. — Не положено. Я за тебя, непутевого, перед Хранителями головой отвечаю. Опять же, глаз да глаз нужен... — Но я ведь только на ночь являюсь! — Вот и ладно. Уж не секреты ли у тебя от дедушки завелись, Жанчик? — В глазах старца блеснуло что-то среднее между подозрительностью и насмешкой. — Просто... это выглядит странно. Хирург, доктор медицины, живущий в тесноте с дедом...       Святослав Вернидубович посмотрел на него с той истинно русской жалостью, с какой смотрят на юродивых или иностранцев. — Это у вас там всё «странно», — отрезал он. — А у нас — семья. Одна дружная семья, понял? Ты мне не в тягость, не придумывай. Ступай лучше к соседям, дров нафурычь. Там дед старый, на одной ноге мается — всё из-за твоего Бонапартия клятого под Бородино оставил. — Ветерану уже сто лет в обед должно быть, — буркнул Дешам, подсчитывая хронологию. — И что люди скажут? Доктор — и с мозолями! — Не будет у тебя мозолей, не ври. И чего ворчишь? Жизнь тебе тут, вишь, не мила... — Да разве это жизнь? — бросил Жан, выскакивая во двор.       Методично опуская топор на сосновые чурбаки, Жан-Клод пребывал в ином измерении. Образ Ольги Воронцовой, запечатленный в его сознании, казался ему не просто увлечением, но священным ковчегом. Его восхищала её безрассудная отвага: увидеть в нем хищника и не отшатнуться, не призвать экзорциста, а ответить поцелуем... Жан был убежден, что лишь кристально чистая душа способна на такую милость к чудовищу.       Однако благостное выражение лица «французика» подействовало на Кривича, как красная тряпка на быка. Дед, наделенный способностью передвигаться тише лесного духа, возник перед Жаном в одно мгновение. Маркиз вздрогнул, едва не вогнав лезвие топора себе в сапог. — Что-то ты, Жанчик, больно цветешь, — пробасил Святослав Вернидубович, и в его голосе зазвучал металл, от которого у Жана похолодело внутри. — Гляжу я на тебя и думаю: а не прав ли Бредихин? На кой нам в Смоленске шпион заграничный? Время-то нынче пороховое, а от вашего брата, кроме смуты да вольнодумства, проку мало. — Дед! — Жан побледнел. — Окститесь! Вы же сами меня... здесь оставили! — Страна у нас, милок, большая, — продолжал Кривич с той пугающей серьезностью, за которой Жан не разглядел лукавства. — И в Сибири люди живут. Глядишь, там твои таланты по обрезанию ног нужнее окажутся.       Для Дешама эти слова прозвучали как смертный приговор. Вся его жизнь была бесконечным бегством: от ножа гильотины, от дыма пожарищ, от бесконечной череды солдатских ампутаций, дизентерии и сифилиса. Он десятилетиями врастал в эту землю, учился любить этот нескладный Смоленск, и вот теперь — снова в бездну? Снова бросить ту, что стала его нечаянным спасением?       Лицо маркиза исказилось в мучительной судороге, и по впалым щекам покатились слезы истинного, неподдельного отчаяния. — Да за что же в Сибирь?! — вскричал он, теряя остатки дворянской гордости.       Жан повалился деду в ноги, судорожно вцепившись в его стоптанные валенки, — Смилуйся, Святослав Вернидубович! Не отдавай Бредихиным! Пусть лучше смерть, пусть вы мне голову своими руками оторвете, только не каленым железом в их подвалах... Я думал — здесь мой дом. Не гоните, Христа ради!       Кривич, не ожидавший такой бурной реакции, опешил. Он-то хотел лишь немного «сбить спесь» с галантного доктора. — О как заговорил! — дед склонился над ним, вглядываясь в искаженное лицо маркиза. — Чай, не врешь, Жанчик? И впрямь тебе эта земля дорога стала? — Да разрази меня Сварог, если вру! — выкрикнул Жан, в порыве отчаяния прибегнув к клятве на языке своего мучителя-благодетеля.       Жан всё еще ощущал на губах вкус поцелуя Ольги, но перед глазами, как назло, стояли железные щипцы Бредихина. Сочетание небесного восторга и животного ужаса породило в нем странную вибрацию, похожую на озноб. — Ох, и бедовый же ты, маркиз, — пробасил Кривич, внезапно заливаясь густым, клокочущим смехом. — Видал бы ты свою рожу! Ладно уж, не трясись, сынок. Пошутил я про Сибирь.       Жан зашелся в угодливом, нервном смешке, который больше походил на икоту приговоренного. — Ah, quelle blague! — выдохнул он, вытирая холодный пот шелковым платком.       Дед ласково потрепал его по кудрям. — Врач ты хороший, люди тебя любят. А я добрых лекарей жалею. Их и жарить-то жалко — костлявые вы все, медики. Только вот предостеречь хочу: завелась у нас тут вдова Воронцова, ведьма чистой воды. Мужа своего старого она, говорят, не просто в могилу свела, а буквально извела капризами. Глазищи зеленые, как гнилое болото. Ты её, Жанчик, берегись. Попадешься такой на зубок — и Бредихин раем покажется. Она из тебя все соки выпьет, а я потом твои косточки по смоленским оврагам собирать буду.       Кривич снова оглушительно захохотал, хлопая себя по коленям. Жан, чей пульс (если бы он был) зашкаливал бы за двести, поспешно подхватил это веселье.        Маркиз выдавил из себя самую подобострастную улыбку, на которую был способен французский дворянин. — Не беспокойтесь, я в Париже таких «кошек» пачками видел. Merci pour l'avertissement, monseigneur. — Ну, раз «мерси», так и быть, — Кривич сплюнул на землю и обнял Жана так, что у того потемнело в глазах. — Свои ведь. Кровородные. Иди, дрова докалывай, покуда я не передумал насчет Хранителя-то...       Жан, пошатываясь, вернулся к поленьям. Его трясло, но на губах всё еще блуждала вымученная улыбка.       Вампир методично всаживал топор в сосновое чрево, и каждый удар был пропитан ядовитой ненавистью к самому себе. Как жалок он был в глазах этого древнего варвара! Как подобострастно кривил губы в улыбке, когда внутри всё леденело от одного упоминания подвалов Бредихина!— Misérable... — шептал он, чувствуя, как горит лицо.       «Я — паяц в руках этого монстра, — думал Дешам, и слезы бессильной ярости закипали в его глазах...       Жан исступленно терзал несчастное полено, словно в его древесной плоти видел воплощение собственного позора. О, как он презирал себя! Маркиз Дешам, ассистент лучших хирургов империи, галантный кавалер, чье имя когда-то шепотом произносили в парижских будуарах, — и во что он превратился? В прачку при древнем упыре, в шута, чья единственная доблесть — вовремя поддакнуть дедовской шутке про подвалы Бредихина.       Единственным спасением от этого жгучего, почти физического стыда был образ Ольги. Только в её присутствии он мог вновь нацепить маску победителя, хозяина судеб, а не дрожащего перед валенками подданного.       «Завтра, — шептал он себе под нос, с остервенением отшвыривая щепу, — завтра я надену сорочку из тончайшего муслина, вылью на себя полфлакона парижских духов и забуду об этой избе, как о дурном, душном сне».       Но внутренний голос, противный и едкий, точно уксус, тут же отозвался холодной насмешкой. Кого я обманываю? Весь мой бунт — это бунт комнатной собачки, которая лает на луну, пока хозяин храпит на печи. И завтра, вернувшись со свидания, я снова буду усердно тереть грязные портки деда, угодливо заглядывая тому в глаза.       И эта мысль обожгла его сильнее клыков Кривича.