У васъ клыки, докторъ!

      Маркиз с ленивым изяществом налег на весла. Хрустальные брызги озерной воды окропили подол платья Ольги, вызвав у той каскад беззаботного смеха. — Милый Жан, право, здесь véritablement очаровательно! — графиня коснулась ладонью зеркальной глади.       Жан, выловив из воды кувшинку, протянул её даме с поклоном: — Напоминает Луару. — Вы были там счастливы? — О, c'était un vrai bonheur! — отозвался он, и тень былой драмы скользнула по его лицу.       Перед мысленным взором Жана предстала не столь пасторальная картина: сын казненного вельможи, он некогда брел по деревне, терзаемый голодом. Сердобольная селянка поднесла ему кувшин молока, за что и была вознаграждена пылкостью юного маркиза. Увы, Жан, даже в минуту всеобщего спасения, не нашел в себе сил расстаться с шелковыми чулками. Побег, ледяная вода Луары и жесточайший бронхит — вот и весь его mauvais ton. — Мы могли бы вернуться туда вместе, — улыбнулась Ольга. — Вы тоскуете по Франции? — У меня там не осталось даже привидений, — Жан пристально вгляделся в темную воду. — А вы, графиня, часто ли посещали берега Сены? — О, мы с графом находили Париж утомительным. Посещали лишь Спа — pour la forme, сугубо ради вод и приличий. — Naturellement, — кивнул Жан, понимая, что география светской скуки везде одинакова.       Ольга изящно зевнула, прикрыв рот ладошкой в кружевной перчатке. — Там были ровно те же лица, что и в Петербурге. Невыносимый ennui! — О, так вы скучали, ваше сиятельство? — Жан с плутовской миной качнул лодку.       Ольга охнула, вцепляясь в борта. — Вы намерены меня утопить? Что за mauvaise plaisanterie! — в её глазах заплясали те самые бесенята. — Полноте, я не привык играть с едой, — совершенно серьезно ответил Жан, хотя кончики его усов дрогнули.       Графиня лишь рассмеялась:— Фи, как не изысканно! Еда?.. — она подалась вперед, подставляя Жану изгиб шеи. — Вы сегодня настроены на macabre, мой друг?       Во рту «доктора» Дешама тут же сделалось влажно — так бывало лишь во время операционных ампутаций. Он слышал, как в этой живой шее бьется ритм, более сладостный, чем музыка Глинки. — Вы полны крови, которой алчут лишь вампиры в дешевых романах, — пробормотал Жан, сглотнув. — Не стоило вам так imprudemment доверяться моему веслу. — Alors, чего же вы ждете?       Жан наклонился к Ольге и сорвал с её губ мимолетный поцелуй — едва уловимое effleurement. Сухие губы француза коснулись алых уст графини и тут же отпрянули. Это была torture délicieuse — сладкая пытка. Маркиз слишком хорошо знал: стоит один раз поддаться искушению, и он не поручится, что не отведает крови этой innocente beauté. Опасно дразнить хищника, даже если он в шелковых чулках. — И это всё? Вы не намерены меня убивать? — Ольга разочарованно надула губки, продолжая свою опасную badinage — игру с огнем. — Не имею ни малейшего желания портить репутацию себе и моему деду, — нахмурился Жан. — Опять этот загадочный дед! — воскликнула она. — Он что же, граф Дракула? — О, bien pire! Еще хуже. И куда более зловещ.       Графиня картинно вздохнула. Жан наблюдал, как волнующе качнулось её декольте, обрамленное пеной валансьенских кружев, и вновь потянулся к её губам. Мягкие, живые, пахнущие фиалками — они сводили его с ума. Каждый раз маркиз тонул в этом abîme чувств, и лишь графиня Воронцова неизменно возвращала его к реальности. — Peu m'importe... Мне всё равно, — прошептала она ему в самое ухо, обжигая дыханием. — Я люблю вас. Я буду ждать вас вечно, даже если ваш domicile — кладбище, и вам всякий раз приходится вставать из гроба, прежде чем явиться ко мне. — У вас чересчур imagination vive, ваше сиятельство, — усмехнулся Жан.       Этого еще не хватало! Впрочем, графиня была досадно близка к истине. Жан вспомнил времена, когда ему и впрямь доводилось ютиться в землянке, а дедуля Кривич наотрез отказывался от перин, предпочитая жесткую скамью или печь. С таким стариком и впрямь до гроба недалеко — года-то почтенные, hélas. — Ах, если бы это было лишь моей фантазией! Но у меня слишком vigilant, чересчур внимательные соседи, — Ольга смущенно покраснела.       Для Жана это стало новой мукой. Горячая кровь раскрасила её щеки в такой вызывающий кармин, что аппетит вампира взбунтовался. — Ходят слухи, что вы мой... amant. Мой мужчина.       Жан судорожно сглотнул. Светские potins в уездном городке — вещь поопаснее чеснока. Здесь не Париж, за поругание графской чести можно легко познакомиться с кнутом на площади, а после — изволь гнить в захолустье у деда, дожидаясь десятилетиями, пока представится случай воскреснуть под другим именем. И вряд ли Ольга, увидев его публичный позор, сохранит свой penchant к нему. Пропасть между ними была бездонна: блистательная аристократка и доктор-иностранец без гроша в кармане. — Я лишь ваш покорный médecin de famille, — пробормотал он. — Не постигаю, кому могло прийти в голову, что вы окажете мне столь высокую милость?       Ольга до крови прикусила губу. — Это всё jalousie, ревность назойливых претендентов. Моя фамилия и состояние действуют на них как магнит. — И что же, ни один из этих malheureux не удостоился вашего внимания? — Зачем только я встретила вас? — задумчиво и рассеянно произнесла Ольга. — Теперь ни у одного мужчины нет и не будет шанса. Но я интересую вас лишь как... гастрономический объект? Как еда, n'est-ce pas?       Жан хранил трагическое молчание. Графиня Воронцова сделала глубокий вдох, крылья её носа затрепетали, а в глазах вспыхнул огонь résolution — решимости, граничащей с безумием. — Если эта лодка перевернется, я останусь здесь навсегда. Озеро сохранит нашу тайну, — она посмотрела на темную воду. — И я, наконец, буду свободна от этого esclavage приличий. — Неужели это единственный способ? — медленно произнес Жан, понимая, что его мертвое сердце окончательно разбито.

***

      Кривич был вне себя от гнева. В углах избы заворочались тени, а подполье отозвалось утробным рычанием — нечисть Смоленска чуяла ярость хозяина. Жан, вжав голову в плечи, горько пожалел, что не обвенчался с Ольгой тайком в какой-нибудь заброшенной часовне. — Какая ещё свадьба? Мало тебе девок по сеновалам, ирод ты окаянный! Жениться он решил... Ах ты, божедурье, выкормыш заморский! — Кривич грохнул кулачищем по столу, и по стенам пополз иней, вопреки летней жаре. — Я не могу компрометировать даму, это вопрос honneur, — закрывая руками лицо, ответил Жан. — В её кругу за такие liaisons полагается пуля. — Облапошил, мару приворожил! А когда она узрит, что ты упырь неживой, что из тебя хлад могильный прет, что делать будешь? Сожрешь? Не позволю! Сварог свидетель, в прах развею!!!       Дед Слава затряс кулаками над головой Дешама. Жан, чувствуя, как от деда исходит волна первобытной силы, способной свернуть горы и остановить реки, истово зашептал молитву:

— Sancta Maria, Mater Dei,

ora pro nobis peccatoribus,

nunc et in hora mortis nostrae.

Amen.

— Тьфу на тебя! — рявкнул Кривич, и от его дыхания в печи вспыхнули синие угли. — Не бормочи свою латынь, здесь тебе не Париж, здесь земля кости чует! — Графиня Воронцова знает... — Жан выждал секунду, — ...что я мертвец.       Дед замолк на полуслове и уставился на Жана, словно Перун только что шибанул молнией в его огород. Затем он медленно осел на скамью, и из его груди вырвался такой громовой хохот, что в лесу за версту завыли волки. — Графиня? Ох, сынок, насмешил. Из маркизов в графья решил податься? — Это временно, — Жан сложил руки в мольбе. — Лет через тридцать, когда она состарится, я отпущу бороду, притворюсь дряхлым стариком. Мы будем играть в vieux époux. Ольга обещала сохранить мой secret. Никто не догадается. Ну дедуля, soyez généreux, разреши!       Кривич вытер слёзы кулаком, и в его глазах блеснул недобрый огонек древнего колдовства: — Только смотри мне: если она с перепугу дух испустит раньше срока — сам её на погост понесешь. А я похлопочу, чтоб она тебе в образе навки являлась и плешь проедала за грехи твои!             Святослав Вернидубович, всё ещё утробно погмыкивая, ласково, но увесисто потрепал француза по кудрявой холке. — А жить-то где станете, горе ты мое заморское? Сюда такая краля не пойдет, ей подавай залы паркетные да канделябры золоченые. И печку я вам свою не дам, даже не мечтай.       Жан слабо улыбнулся, невольно вообразив Ольгу на дедовой печке среди пучков сушеной белены и заговоренных кореньев. Хотя там было тепло — не то что на сыром сеновале или в чистом поле, где Жан частенько предавался menus plaisirs с румяными крестьянками. Невинные шалости, приятный досуг и... легкий перекус, замаскированный под любовный поцелуй.        — Мы станем жить в имении графини. Но прежде надобно совершить mariage — обвенчаться в церкви. — Ты же в костёл бегаешь, латынью своей слух Перуну режешь. Какая тебе церква православная? Неужто и веру сменить решил, аспид? — прищурился Святослав Вернидубович, дивясь, как женские чары порой сильнее всякого приворотного зелья. — Или думаешь, обманешь святые образа своим бледным ликом? — Это не obligatoire. Нас всё равно обвенчают, золото в кармане попа творит чудеса почище ваших заговоров. — Эх, Жанчик... — Дед вдруг посерьезнел, и тени в углах избы сочувственно вздохнули. — Ты послушай дедушку. Не надо тебе этого. Вот совсем не надо. Живая баба в доме — это тебе не в доктора играть. У неё ж душа, как птица мечется, а у тебя в груди — лишь эхо пустое да пыль дорожная. Живое с мертвым в одной упряжке долго не ходит — либо она зачахнет, либо ты под луной взвоешь.       Деду стало искренне жаль молодого упыря. Он привязался к Жану, как к непутевому щенку, и понимал: едва тот наденет венец, как его настоящие беды только начнутся. И никакое savoir-vivre не спасет, когда графиня потребует от мертвеца искреннего биения сердца за завтраком. — Живи с этой свербигузкой, сколь душеньке угодно, — ворчал Кривич, и от его низкого рокота в печных изразцах поползли змеиные трещины. — Какое ещё венчание? Не срамитесь предо предками, идолы. Упырь под образа пойдет — святые лики отвернутся! Всё равно же в рай ваш латинский вместе не попадете, разве что в пекло на соседние сковороды. — Я желаю совершить всё selon les règles, как положено, — упрямо выпрямился Жан, хотя внутри у него всё заледенело. — Ольга заслуживает самого лучшего, даже если это благословение куплено ценой святотатства.       Дед крякнул и тяжелой, пахнущей могильным хладом ладонью пригладил седеющие волосы. — Ничего она не заслужила ещё, волочайка твоя. И давно она про твое естество неживое проведала? — Да разве это имеет importance? Она любит меня! — воскликнул маркиз с отчаянием приговоренного. — Любовь выше смерти, дед! Ольга — единственная душа, способная полюбить такое monstre, как я. — Стрыга она ненасытная, графинька твоя! Ведьма косматая, хоть и в шелках. Приворожила тебя, вот ты с глузду и съехал, лягушатник. А ты подумал, дурень, что с ней станет, как ты её в наш род введешь? Кольцом привяжешь — считай, мне в лапы отдашь.       Жан замер. Эта мысль, острая и холодная, как серебряный стилет, пронзила его сознание. Венчание перед алтарем сделает Ольгу его семьей, а значит — собственностью Кривича. Не погубит ли он её этим союзом? Не станет ли её светлая душа лишь очередной игрушкой в руках хозяина смоленской нежити? — Ведьма? — Жан горько усмехнулся, пряча дрожь пальцев в кружевах манжет. — Но я ведь и сам давно не в списках живых. Мы — пара, созданная в enfer, в самом аду. — Ну, если тебя более ничто не смущает, то изволь, — фыркнул дед, и тени за его спиной сплелись в издевательский, предвкушающий поклон. — Плодитесь и размножайтесь, детки, на радость чертям. Только не благословит ваш Бог нечисть поганую, сам понимаешь. Выйдет один блуд да похабство на потеху лешим. А как наскучит она тебе — ко мне приводи. Из таких графинь выходят справные навки, лютые... Ну, я тебя упредил, моя совесть перед предками чиста. Тебе с этим вечность коротать, Жанчик...       Последние слова Кривич произнес с такой многозначительностью, что Жану почудилось, будто стены избы смыкаются, превращаясь в стенки гроба. На душе кошки скребли — и явно те, что кормились на погостах. Маркиз вспомнил зеленые глаза Ольги Анваровны, её живое тепло и нежную пульсацию жилы на шее. Что он несет ей: спасение от скуки или вечное проклятие в услужении у древнего деда-колдуна? Его решимость на миг дрогнула, но отступать было поздно.