Новая жизнь
5 июля 2023 г., 16:40
Совершив таинство в полумраке сельской церкви, где лики святых казались Жану скорбными судьями, молодожены вскочили на коней и ускакали прочь, подальше от пытливых людских глаз.
Это было их потаенное убежище в самом сердце леса, у берега реки. Старая ива печально склонила свои косы к воде, точно оплакивая их союз. Еще недавно они предавались здесь нежным caresses, и звезды над ними сияли с ослепительной чистотой. Теперь же грозные тучи, тяжелые, как свинец, закрыли солнце, но влюбленные, охваченные своим безумием, не желали замечать дурных знамений.
— Мой муж — vampire! — звонко выкрикнула графиня, и её смех, подобный звону разбитого хрусталя, раскатился над водой.
Ольга резким движением вырвала шпильки из прически. Тяжелые пряди разметались по плечам, и в этом диком облике она внезапно стала пугающе похожа на ту самую ведьму-мару, о которой предупреждал дед.
Жан жадно вглядывался в её лицо, желая запечатлеть в памяти каждую любимую черточку, прежде чем тень Кривича падет на этот лик навсегда. Он пытался верить в это хрупкое счастье, отчаянно заглушая голос совести. Наливая в бокалы игристое шампанское, маркиз пил за новую жизнь, которая для него пахла не розами, а тленом.
Призрак гильотины с её окровавленным лезвием наконец отступил в туман прошлого. Ужасы войны и бесконечные вереницы мертвецов, прошедших через руки доктора Дешама, подернулись пеленой. Но на смену им пришла иная, безмолвная жуть: он видел, как за спиной Ольги сплетаются ветви ивы, напоминая костлявые пальцы деда, тянущиеся к его добыче.
— Ты простудишься, ma âme, — произнес Жан с замиранием сердца, когда хмурое небо наконец разверзлось холодным ливнем.
— А ты меня вылечишь, — беспечно, с какой-то роковой удалью отозвалась графиня.
Жан увлек её за собой; кони сорвались в галоп, унося их к дому, который теперь перестал быть крепостью. Косые струи дождя рассекали воздух, точно плети.
— Хорошая примета! — прокричал Жан, пытаясь переспорить шум бури. — Дождь смывает прошлое и приносит bonne chance!
Но в глубине души он знал: этот дождь не смывает кровь и не защищает от нечисти. Это было лишь началом их долгого падения в бездну.
Графиня вскинула лицо к небесам, туда, где разверзлась бездонная, угольно-черная nuée, поглотившая остатки дня. В этот миг ослепительный росчерк молнии — точно сабельный удар самого Перуна — рассек небосвод, на мгновение превратив мир в безжизненный, призрачно-белый гравюрный оттиск.
Где-то в необозримой дали грозно и утробно прогремел гром, отозвавшийся в костях Жана гулом кладбищенского колокола. Лошади испуганно пряли ушами, чуя не просто грозу, а божественный гнев, обрушившийся на их святотатственный союз.
— Посмотри, Жан! — выкрикнула Ольга, и в свете очередной вспышки её глаза сверкнули недобрым, почти фосфорическим блеском. — Небо приветствует нас!
Маркиз вздрогнул. Ему почудилось, что в грохоте небес он явственно слышит издевательский хохот Кривича, доносящийся из самых недр Смоленской земли. Это не был добрый знак; это был fatum, окончательный и бесповоротный. Капли дождя, тяжелые и холодные, забарабанили по его плечам, проникая под сукно сюртука, словно ледяные пальцы мертвеца, требующего свою долю.
— Vite, vite! Скорее! — пробормотал Жан, хватая поводья её лошади.
Он чувствовал: с каждым ударом грома реальность истончается, и за пеленой ливня их ждет уже не уютное имение с камином, а беспросветный морок, куда он самолично заманил свою прекрасную графиню.
***
Тайное венчание в глухой сельской церкви, где лишь старые иконы да немые тени Кривича были свидетелями, обернулось для Петербурга громом среди ясного неба. Когда в газетах опубликовали известие, что вдова графа Воронцова, блистательная Ольга Анваровна, сочеталась браком с безродным земским врачом Дешамом, по гостиным пронесся ледяной сквозняк презрения. Светское общество, это многоглавое чудовище, приготовилось смаковать подробности неслыханного mésalliance. Наследство покойного графа, его земли и капиталы, переходило в руки французского aventurier — проходимца, чей взгляд был слишком холоден для живого человека. Жан-Клод в одночасье потерял всю благородную клиентуру. Двери особняков, прежде гостеприимно распахивавшиеся перед «милым доктором», теперь захлопывались с сухим стуком, точно крышки гробов. Он часами сидел без дела в роскошном кабинете, чувствуя себя запертым в золоченой клетке, и страшно тяготился ролью homme entretenu. — Как ты не разумеешь, дедуля! Я не альфонс и не желаю прозябать на dot своей супруги, — жаловался Жан, кусая губы в избе Кривича. — Это унижает мое достоинство! — Ох ты, какой привереда нашелся! — посмеивался дед, помешивая в чугунке нечто, подозрительно напоминающее болотную жижу. — Вон, Платоша Зубов нос от матушки Катерины не воротил, и не он один в фаворах нежился. И тебе, скапыжнику, ничего не сделается. Назвался груздем — полезай в кузов. Коли взял в жены княжну да хоромы, так не вскидывайся, а не то Сварог бороду опалит. — Попроси Хранителя, пусть пристроит меня в госпиталь! — в отчаянии воскликнул Жан. — Хоть в тюремный лазарет, хоть в холерный барак к самым зачумленным! Мне надобна работа, а не это светское néant. — Это можно, Жанчик. Это по-нашему, по-людски, — неожиданно мягко согласился дед, и в его глазах сверкнула искра одобрения. — Кровь людская везде течет, а в бараках она и вовсе дешева... И снова потянулись монотонные, пахнущие карболкой и безнадежностью будни. Теперь пациентами Жана были не надушенные дворяне, а израненные солдаты, серый люд, пахнущий махоркой и чесноком. Доходы его таяли, точно весенний снег, но маркиз лишь плотнее сжимал челюсти. За каждый миг украденного счастья полагалось платить по счету. Свадьба с графиней могла стоить Жану головы, но Ольга, вопреки ядовитым сплетням и запертым дверям салонов, сияла таким неземным восторгом, что Жану становилось страшно. Она не замечала scandale. Лишь она одна знала, какой бесценный дар надеется получить от Жана в полночь — ту самую искру immortalité, ради которой не жаль променять весь свет на вечные сумерки. Утро в имении Воронцовых дышало тем безмятежным calme, которого Жан не знал уже столетия. Он пробудился на мягких перинах, и впервые за вечность это было не забытье мертвеца, а настоящий, освежающий repos. Казалось, сами стены, обтянутые нежным шелком, хранили его покой. Обстановка спальни воскрешала в памяти далекое детство и будуар матери в дореволюционной Франции. Изящное трюмо, туалетный столик с безделушками из севрского фарфора, едва уловимый аромат пудры и fleurs d’orange. А главное — никакой чадящей печи, никакой вони прокисшей овчины и ворчания старого колдуна, чей глаз видел насквозь даже во сне. Жан сладостно потянулся, коснувшись щекой кружевной наволочки. Плетение было не лионским, но искусная работа вологодских мастериц казалась не менее aérien — воздушной. Мысли его уносились в лазурные выси, прочь от земного праха. В огромные окна лился щедрый свет, заставляя пылинки танцевать в воздухе. Сколько же длился этот благословенный sommeil? Ольга зашевелилась, стряхивая остатки сновидений, и разомкнула ресницы. — С добрым утром, Оленька! — прошептал он, и голос его дрогнул от нежности. Неужели этот mirage наяву? Неужели вместо грузного, пахнущего сырой землей упыря-наставника, отныне его спутником будет этот белокурый ange? Жан запечатлел на щеке супруги легкий, как дуновение зефира, поцелуй и поднялся, забавно путаясь в полах длинной ночной сорочки. В этот миг он чувствовал себя не древним хищником, а юным chevalier, чья жизнь только начинается под лучами этого невозможного солнца. Идиллия утра была вероломно прервана зовом естества. В горле невыносимо запершило, точно туда плеснули расплавленного свинца. Жан закашлялся и, стараясь не разбудить Ольгу, метнулся к окну. По двору, покачивая бедрами, шла дворовая девка в холщовом сарафане. Румяная, с тяжелой косой до пояса — истинная sang et lait, кровь с молоком. Маркиз проводил её хищным взором до самого сарая и в то же мгновение обратился в тень. Потребовалось лишь несколько ударов пульса, чтобы выскользнуть в окно и настигнуть жертву в сыром полумраке пристройки. Горячая, сладкая жидкость хлынула в горло француза, утоляя его вековую жажду. Но нельзя было поддаваться ivresse — упоению. Оставив обмякшую, но живую девицу соображать, что за внезапный обморок её приключился, Жан бесшумно вернулся в спальню.— Жан, не желаешь ли café? Ольга, уже пробудившаяся, кокетливо звякнула в серебряный колокольчик, призывая прислугу. — С величайшим удовольствием, ваше сиятельство, — отозвался маркиз, поправляя воротник. Ольга поднялась с постели, набрасывая на плечи изысканный пеньюар из нежнейшего шелка. — Признаться, я полагала, что по старинной привычке ты предпочтешь ночевать в своей tombe на погосте, — с лукавой усмешкой заметила она. — Боюсь разочаровать твои романтические ожидания, ma chère, но кровать в этом доме несравненно мягче кладбищенского дерна. Жан медленно смаковал ароматный кофе, наслаждаясь каждой минутой этого утра и стараясь не думать о том, как дико его вампирский голод контрастирует с этими тонкими чашками. Он принялся одеваться, тщательно застегивая пуговицы сюртука. — Куда же ты так спешишь, мой друг? — спросила Ольга, наблюдая за его сборами. — Мои подопечные в лазарете не терпят отлагательств. Ты же знаешь, душа моя, долг призывает меня в госпиталь. Работы прибавится, зато я официально утвержден в звании профессора медицины. Жан иронично улыбнулся своему отражению. На самом деле, это случилось с ним еще тридцать лет назад, во время учебы в Дерптском университете, когда по легенде Хранителей он был еще «молодым и перспективным» эмигрантом. А потом случай и смена легенды привели доктора Дешама в Петербург и он снова подтвердил свою квалификацию и обширные знания в области медицины. — Наконец-то старый диплом из Дерпта сослужит мне добрую службу, — добавил он, целуя руку графини. — В этом городе я — светило науки, а не только таинственный супруг самой прекрасной женщины Смоленска. — А как же наш lune de miel? Мы могли бы созерцать руины Рима или ввергнуться в меланхолию Венеции, раз уж ты наотрез отказываешься возвращаться в объятия Франции! — вспылила Ольга. В её воображении уже рисовалось захватывающее voyage по европейским столицам: шелка, оперы и таинственный супруг-вампир в полумраке гондолы. Жан почувствовал, как на сердце легла свинцовая тяжесть. Очевидно, следовало просветить Ольгу относительно их истинного положения много раньше. Но если её attachement столь глубоко, как она уверяла, она примет и суровые законы его смоленского бытия. — Мне некуда возвращаться, âme de mon âme. Там лишь пепел и безымянные могилы. К тому же, вдали от этих лесов ты неизбежно начнешь томиться по родине. Наш жребий брошен здесь, поверь моему горькому опыту. Так будет безопаснее для всех.Ольга недовольно вздохнула, сминая в пальцах кружево пеньюара. — Значит, Смоленск? — в её голосе прозвучало разочарование. — В Петербург, стало быть, тоже заказан путь? Там сейчас только и разговоров о нашем союзе. Впрочем, здесь пересуды не тише. А что дальше, Жан? Ты ведь не подвластен времени, и скоро это станет évident для каждого лакея. — Отпущу бороду, прибавлю седины в парик, а со временем мы инсценируем мои funérailles. Ты вновь наденешь вдовий чепец и сможешь вернуться в свет, — спокойно, словно зачитывая рецепт, произнес Жан. — А я воскресну под иным именем, всё тем же французским врачом. В русское дворянство мне путь закрыт, таков мой fatum. Ольга почувствовала себя обманутой, точно купила в лавке поддельный алмаз.— Я грезила, что мы станем колесить по миру! С твоими способностями, с твоей... силой перед нами открылись бы бескрайние possibilités. — Увы, увы, — печально вздохнул Жан, поправляя безупречный галстук. — Не обольщайся, ma chère. На мне вечное клеймо эмигранта. А это означает бдительный полицейский надзор, перлюстрацию писем и запрет на посещение обеих столиц. Во Франции не стихают революционные бури, и отношения между нашими государями натянуты, как струна скрипача. — Я помню. Ты говорил. Но теперь ты мой муж! Мое имя — твой щит, ты можешь получить свободу, — с отчаянной надеждой выдохнула Ольга. Жану почудилось, что он стоит босыми ногами на раскаленных углях. Графиня, привыкшая повелевать судьбой, не понимала, что их брак — не освобождение, а начало вечной ссылки в тени Кривича. Пришла пора сорвать маски и открыть ей всю бездну своих тайн. Или уйти. Уйти немедля, пока не свершилось непоправимое.«Noli nocere» — Не навреди, — всплыла в его холодном мозгу старая заповедь. Главный принцип его врачебного искусства теперь вступал в смертельную схватку с его любовью. — Милая моя, ты véritablement права. Тебя не должен касаться мрак моего жребия. Ты вольна уехать в Париж, в Рим — куда лишь пожелает твоя мятежная душа. — Могу или должна? — вскинулась она, и в её глазах сверкнула опасная искра. — Я не желаю расставаться с тобой, Жан! — Тогда мы пребудем неразлучны до последнего вздоха. Даю тебе слово gentilhomme, — с придыханием произнес маркиз, склоняясь к её руке. — Но я превращусь в дряхлую старуху! — вскричала Ольга, и звонкая пощечина заставила Жана отпрянуть. Маркиз оцепенел, удивленно потирая горящую щеку, в то время как Ольга рухнула в кресло-бержер, давая волю безутешным слезам. Чудесное, пахнущее кофе и надеждой утро было безвозвратно ruiné — уничтожено. Сердце Дешама сжималось от невыносимой жалости: это он, столетний мертвец, довел это нежное создание до hystérie. Как же был прав дедуля Кривич! Упырю не пристало посягать на покой и семейное bonheur. — Я об одном лишь грежу — умереть молодой! — захлебывалась рыданиями юная новобрачная, комкая кружевной платок. — Чтобы морщины не изуродовали мой лик! Нет, я не желаю... не желаю превратиться в седую каргу с беззубым ртом и тусклым взором! Жан смотрел на неё, и в его холодном мозгу начала пульсировать страшная, соблазнительная мысль. Она сама просила о вечности. Она сама взывала к immortalité, не понимая, что за этой дверью нет ни света, ни Бога — лишь бесконечный сумеречный дозор под оком Смоленского колдуна. Жан позорно ретировался в госпиталь, оставив поле боя за залитой слезами супругой. Графиня же, совершив свой утренний ablution и обретя былое хладнокровие в душистой ванне, отправилась в сад. Было упоительно сидеть в густой тени раскидистого древа. Воздух, тягучий и сонный, был напоен ароматом свежескошенной травы и созревающих плодов. Ольга сорвала с ветки крепкое, налитое соком яблоко. Её острые зубы с жадным хрустом вонзились в белоснежную мякоть. Графиня с каким-то странным замиранием сердца разглядывала рваные следы своих укусов и вонзала зубы снова и снова, точно испытывая их на прочность. Сладкий сок бежал по подбородку, пачкая кожу. Ольга медленно отерла липкую влагу шелковым платком, завороженно представляя на ослепительной белизне ткани не яблочную патоку, а багряные пятна свежей крови. — Гриша! Подойди-ка сюда, мой хороший! — небрежно позвала она молодого лакея. — Что изволите, ваше сиятельство? — отозвался тот, почтительно склонив голову. — На обед прикажи подать мне ростбиф. Самой слабой прожарки, непременно с кровью, — распорядилась Ольга, и в её взоре промелькнуло нечто пугающе-плотоядное. — Слушаюсь-с. А господину доктору что прикажете подать к столу? — О, Жан-Клод на весьма специфической diète, — усмехнулась графиня, поправляя выбившийся локон. — А правду ли бают, ваше сиятельство, что во Франции господа лягушек едят, точно аисты на болоте? — полюбопытствовал Гриша, не удержавшись от мужицкой дерзости. Ольга рассыпалась звонким, почти дьявольским смехом: — Точно, лягушек! Вези с пруда самых жирных. Пусть повара изловчатся и приготовят из них суп. То-то будет Жану surprise! Когда лакей скрылся в доме, Ольга брезгливо отбросила недоеденный плод в траву — земная пища более не манила её. Она сорвала новое яблоко, лишь чтобы снова вонзить в него зубы, чувствуя, как внутри неё просыпается некая темная, ненасытная жажда, которую не утолит ни один повар мира. Вернувшись к обеду, Дешам облачился в один из своих новых costumes, заказанных у лучшего портного перед венчанием. Шелковый жилет и безупречно накрахмаленные манжеты возвращали ему чувство собственного valeur, которое так нещадно попирал Кривич. Старик решительно не поощрял барские замашки маркиза. Живя под одной крышей со Святославом Вернидубовичем, Жан-Клод быстро уяснил: смоленские упыри не привыкли менять сорочки по пять раз на дню. Если платье ветшало, его латали, а не выбрасывали. Кривич берег одежду с крестьянской скупостью, сам зашивал старые зипуны и француза наставлял сюртук беречь, внушая, что перед дедом церемонии разводить — одна глупость. Можно и в простой рубахе походить, чай не на приеме у государя. — Я человек простой, мне эти ваши звания дворянские — что мертвому припарка, — ворчливо говаривал дед, поглядывая на заграничные пряжки Жана. — Вот он я весь, никому служить, окромя люда смоленского, не нанимался. — Дедуля, а кем же ты был в прежние вечности? Неужто князем Смоленским? — любопытствовал Жан, поправляя кружевное жабо. — Не было тогда еще ни князей ваших, ни бояр спесивых, — отзывался Святослав Вернидубович, и в его голосе слышался гул вековых дубрав. — Был я главой рода, племени кривичей. Мои дети и внуки на земле этой искони жили. После, может, и поведаю тебе, а сейчас всё одно не возьмешь в толк. Нынче всё наперекосяк: цари, амператоры... Срамота! О людях забыли, всё в каретах золоченых пыль пускают. — Стало быть, вы républicain? — пытался Жан подогнать хтоническую суть деда под знакомые понятия, почерпнутые у Марата и Робеспьера. — Я как Ромул и Рем! — отрезал дед, и тени в углах согласно качнулись. — Они кем были? Покидышами, коих волчица выкормила. Вот и я стал упырем по промыслу Сварога, заступником родной землицы. Некогда мне галстуки со смыслом повязывать, когда за каждым кустом ворог рыщет. Жан вспомнил этот разговор, глядя на свое отражение в золоченой раме зеркала. Он был marquis до кончиков ногтей, но здесь, в Смоленске, его титулы таяли перед древней силой деда. — Ну что ж, — прошептал он себе под нос, — поглядим, каков на вкус этот «республиканский» обед в доме графини. Выйдя к столу, Жан взглянул на Ольгу: она буквально лучилась безмятежностью. Вот он — долгожданный calme, мир и покой. От утренней грозы, метавшей молнии в их спальне, не осталось и следа. — Проголодалась, ma chérie? — прошептал Жан, нежно запечатлев поцелуй на её щеке. Аромат кожи Ольги, ставший для него уже родным, сегодня раскрылся новыми нотками: к привычной пудре примешался запах надкушенных яблок и свежескошенной травы. Жан опустился в кресло, с изяществом истинного gastronome расстелив на коленях белоснежную салфетку. Лакей внес тяжелую серебряную супницу. Ольга замерла в лукавом ожидании. Доктор Дешам приподнял крышку и внезапно разразился коротким, искренним смешком.— Лягушачьи лапки? Для меня? Какой hommage моей далекой родине! — Ну же, как вам эта лягушка-царевна, месье Жан? — веселилась Ольга, чьи глаза сверкали пуще бриллиантов. — Должен ли я её поцеловать, дабы она обратилась в прекрасную принцессу? — дурачась, спросил Жан. Он подцепил лапку за кончик и извлек её из наваристого бульона. — Как ваше имя, mademoiselle? Не из Версаля ли вы родом? — Quoi? Quoi? — заходясь от хохота, спрашивала Ольга, едва не роняя ложку. Смех графини был столь заразителен, что Жан, позабыв о своем обычном spleen, смеялся вместе с ней. Они предавались этому невинному badinage, пока злополучная ножка не отвалилась, с плеском рухнув обратно в тарелку. Ольга с завидным аппетитом принялась за трапезу. После ростбифа, сочащегося алой кровью, она с видимым удовольствием отдала должное галантину, нежной буженине и прозрачному ломтику осетрины. — Ах, Жан... боюсь, я сегодня souffrante. Кажется, у меня открылась чахотка, — вдруг пробормотала она, картинно прикрывая рот кружевным платком и издав серию сухих, неубедительных звуков. — У тебя un appétit féroce, душа моя, — невозмутимо отозвался Жан. Как врач, он мгновенно отметил и здоровый румянец, и мощную работу её легких. Графиня Воронцова могла сколько угодно разыгрывать la dame aux camélias, но имитировать кашель истинной чахоточной ей было не под силу. Жан налил себе «красненького» из особого графина, томившегося в ведерке со льдом. Этот сосуд хранился в отдельном шкафчике, и горе было тому слуге, кто посмел бы к нему прикоснуться. Свежая кровь, охлажденная до приятной колкости, приятно обожгла гортань. — Мы приглашены на именины к предводителю дворянства, — радостно сообщила Ольга, расправляясь с клюквенным пюре. — Très bien, — кивнул Жан.Далее их беседа потекла на французском — изысканном, певучем языке салонов. Это было еще одно упоительное новшество. Рядом с суровым дедулей Святославом Жан почти позабыл музыку родной речи, привыкнув к грубоватым «свербигузкам» и «похабству». Но Ольга говорила как истинная парижанка из предместья Сен-Жермен. «Спасибо моим урокам», — с гордостью подумал маркиз, глядя на свою идеальную ученицу. Он и не подозревал, что за этой лингвистической легкостью Ольга скрывает план, который заставил бы вздрогнуть даже старого Кривича. Вечер в особняке предводителя дворянства дышал удушливым зноем сотен свечей и ароматом тяжелых духов. Пока Ольга блистала среди дам, рассыпая бисер французской речи, Жан укрылся в курительной комнате. Сквозь сизый дым гаванских сигар он лениво присматривал себе «ужин» — какого-нибудь полнотелого помещика с избытком крови и недостатком ума. Но fortune сегодня отвернулась от него. В самый разгар его безмолвной охоты к нему развязной походкой приблизился молодой князь N. — юноша с порочным лицом и взглядом человека, привыкшего к безнаказанности. — Позвольте, любезный... А я воображал, что фаворит графини куда plus distingué, — процедил князь, смерив Дешама презрительным взглядом. — Признайтесь, доктор, вы из этих... из каменщиков? Масон, верно? — Я не имею чести быть вам представленным, милостивый государь, — отозвался Жан, стараясь сохранить ледяное sang-froid. Но аристократ, подстегиваемый шампанским и скукой, намеренно задел доктора плечом. Удар был несильным, но в кодексе чести XIX века он весил больше пуда. Это был outrage — прямое оскорбление. — Кажется, я имел неосторожность вас задеть, господин Дешам. Что же вы предпочтете: шпаги или, быть может, благородный свинец? — радостно, почти по-детски воскликнул юноша. — Проходите мимо, вы излишне fatigué, — сквозь зубы процедил Жан, чувствуя, как внутри него глухо зарычал хищник, которого так не любил Кривич. — Шпаги или пистолеты? — настаивал забияка, повышая голос. — Или мне при всех объявить, что за маской французского доктора скрывается обыкновенный lâche — трус и подлец? — Поостерегитесь, молодой человек, — голос Жана стал глухим, точно шелест опавшей листвы на погосте. — Я в последний раз предлагаю оставить этот инцидент без последствий. Вы столь молоды, toute la vida впереди... — А может, это вы дрожите за свою шкуру? Или жаль расставаться с миллионами вдовы Воронцовой? — выплюнул князь. — C'est assez! Достаточно! Маркиз медленно стянул с руки белоснежную лайковую перчатку и швырнул её в лицо мальчишки. Хлесткий звук удара заставил курительную комнату замолчать.Вскоре они вышли в сад. Ночная прохлада должна была отрезвить дуэлянтов, но не успел Жан коснуться эфеса шпаги, как из теней столетних лип вынырнули несколько дюжих молодчиков с тяжелыми тростями. — Что это значит? Нам желают помешать? — осведомился Жан, чувствуя странный холодок. Князь N. расплылся в торжествующей, подлой усмешке. Маркиз мгновенно почуял trahison — предательство. — А вы точно дворянин, месье Дешам? Уж не в парижской ли сточной канаве вы купили свой диплом? — князь брезгливо сплюнул. — Много чести марать об вас благородную сталь. Федька, Степан! Отходите этого проходимца палками, да поучительнее! Жан замер. Мир вокруг него внезапно замедлился. Он вспомнил слова Кривича о «срамоте амператорской» и о том, что людские законы здесь — лишь дым. В глазах вампира вспыхнул багровый огонь, который не предвещал ничего доброго ни князю, ни его холопам. Ольга, устав от banalité — пустых провинциальных сплетен, поспешила в сад, где ночной воздух обещал хоть какое-то избавление от скуки. Свернув на аллею, укрытую густой тенью вековых лип, она наткнулась на spectacle, который заставил бы любую иную даму лишиться чувств. — Извольте уйти с дороги, господа мужики, — голос Жана звучал пугающе ровно, без тени страха перед дубинами. В следующее мгновение реальность для Ольги подернулась дымкой. Жан не просто двигался — он s'est évanoui, исчез, превратившись в росчерк черного шелка. Один из нападавших рухнул, точно подкошенный колос, не успев даже вскрикнуть. Секунды — и все пятеро лежали на примятой траве с багряными отметинами на шеях. Князь N., чей orgueil — спесь — вмиг сменился животным ужасом, бросился наутек, но Жан настиг его неумолимой тенью. Ольга видела, как хищно блеснула сталь клыков, вонзившихся в холеную шею аристократа. Маркиз сделал жадный, судорожный глоток жизни, но тут же s'est ressaisi — опомнился. Брезгливо оттолкнув обмякшее тело дуэлянта, Жан обернулся к супруге. — Простите мне эту досадную scène, — с легким смущением проговорил он, прикладывая белоснежный платок к окровавленным губам. — Они же всё разнесут по округе! Твоя тайна, Жан! — ахнула Ольга, скорее пораженная неосторожностью мужа, нежели горой трупов. — Успокойтесь, ma chère. Когда они очнутся, их память будет чиста, точно неписаный лист, — Жан быстро окинул взглядом кусты, проверяя, не притаился ли там случайный témoin. — Как это commode, — медленно произнесла Ольга. В её глазах не было ни капли ужаса, лишь холодное, почти научное любопытство, перемешанное с восхищением перед его мощью. Жан подошел к ней, галантно предлагая локоть, словно они только что закончили танцевать мазурку. — И всё же, нам благоразумнее s'éclipser,пока хозяева не хватились своего гонора. Графиня уверенно взяла мужа под руку. С безупречной улыбкой на устах она направилась в дом, чтобы откланяться, оставляя позади в саду поверженную спесь уездного дворянства и тяжелый запах свежей sang. Жан мучительно терзался: его sang-froid изменило ему, и зверь вырвался на волю перед лицом ничтожных смертных. Он страшился, что этот incident не сойдет ему с рук. В богатых покоях графского особняка, среди шелков и позолоты, Жану чудилось присутствие чего-то чужеродного, древнего и нечистого. Ему мерещилось, что в густых тенях по углам спальни шевелятся лазутчики деда — безглазые тени, присланные стеречь каждый его вздох. Вернувшись под сень родного крова, Ольга зябко закуталась в одеяло. Ночи стояли холодные, и её буквально била дрожь. Это был не просто le stress — графиня не видела тех, кто притаился в углах, но её терзал необъяснимый, ледяной озноб. Она физически ощущала на себе чей-то немигающий, тяжелый взгляд, от которого кровь в жилах застывала быстрее, чем от зимней стужи. — Теперь ты узрела воочию, какое я monstre,— виновато произнес Дешам, замечая, как она вздрагивает от каждого шороха. — Ничего, я привыкну, — отозвалась она с пугающей восторженностью, хотя зубы её выбивали дробь. — Ты расправился с ними столь adroitement — ловко и неумолимо, точно сама Смерть. Твои клыки... они острее любого кинжала. — Смертоносное оружие, — эхом отозвался Жан. Ольга коснулась пальцем клыка Жана. Она искала в нем тепла, но находила лишь холод. — Покажи мне... fais-moi voir. Жан издал глухое шипение и обнажил свое проклятие. — Не поранься, ma toute belle. Но Ольга нажала сильнее, и капля алой крови выступила на белой коже. Жан бережно поцеловал изящный пальчик, зализывая ранку. Ольга вздрогнула — по комнате пронесся внезапный вихрь, хотя окна были заперты. — Не должно так поступать, душа моя. Иначе мне придется навсегда исчезнуть. — Я не отпущу тебя никуда. Милый, бесценный мой Жан, — прошептала графиня, инстинктивно прижимаясь к нему, ища защиты от невидимого мучения. В этот миг тяжелый удар в оконное стекло заставил их обоих вздрогнуть. За рамой, в лунном свете, возник силуэт огромного черного ворона. Птица забила крыльями, впиваясь когтями в резной карниз, и огласила спальню резким, гортанным криком. Ворон–крыжатник сверкнул желтым глазом, полным древней злобы, и трижды ударил клювом в стекло — знак личного предупреждения от Кривича. Дед не прощал самовольства и шума. Жан похолодел: нечисть деда уже была здесь, она дышала им в затылок. Ольга затряслась еще сильнее, чувствуя, как комната наполняется запахом старого тлена и сырой земли, исходящим от невидимых гостей. Однако зеленые, колдовские глаза Ольги сияли столь ярко, что этого призрачного света было довольно, чтобы на краткий миг сделать влюбленных счастливыми, вопреки всем теням, скребущимся в окна.
