Лощина

С раннего утра Тамлеск заволок густой туман. Ветер нагнал бледно серые облака. Стефан встал раньше Герца и, приготовив еды на тлеющих от ночи углях печи, вышел на улицу снарядить лошадь. Было холодно. Его старая, много раз подшитая, но ухоженная синяя накидка плохо спасала от колкой прохлады. Но у него не было червонных ни на ткань, ни на портного… Герц встал, когда солнце только начало тускло отражаться в плотных облаках. Стефана он не увидел, зато быстро поел то, что он оставил ему на столе. Взял свой плащ, брошенный им же на пол вечером перед долгими разговорами, и вышел на улицу. Стефан поправлял ремни Рановы, а рядом недовольно фыркал Платина. Они молча кивнули друг другу, и Герц принялся запрягать своего коня. Пока тот упрямился и бил его лбом о плечо, Стефан закрыл дом с конюшней и залез на Ранову. Он накинул капюшон, и из-под него были видны лишь свисающие патлы его темно-рыжих волос. Герц оседлал своего коня и посмотрел на Стефана. Он видел, что его сидры не просто были пусты, их у него не было вообще. – Ты ничего с собой не возьмёшь? – спросил он. Стефан немного помолчал, а потом задумчиво пожал плечами. – Мне особо нечего брать, – сказал он. – Да и зачем? Мы ведь скоро вернёмся. В темноте его капюшона появилась лёгкая улыбка. – Как знаешь, – ответил Герц. – Держим путь в Вирсих? – спросил его Стефан. – Держим… – подтвердил Герц, посмотрев вдаль за высокий холм. Стефан пришпорил Ранову и быстро поскакал вниз по хребту. Герц опомнился, хлестнул Платину, и он, качнувшись под ним, бросился вперёд. Всадники круто понеслись под гору и устремились на юго-восток, к великому Вирсиху. Их лошади неслись, содрогая землю. Мимо мелькали остатки города, вершины когда-то грандиозных гор и широкие ущелья прямо к необъятным землям королевства. Они спустились на протяжённую равнину и вместе с попутным морозящим ветром отправились в путь, лишь восходящее солнце было их затуманенным ориентиром. Лошади не уставая скакали по приказам хозяев, а ветер неприятно скользил по рукам и лицу. Вокруг исчезал и появлялся лес, равнина сменялась дорогой и дальний путь очерчивал на себе бледные следы деревень. Но чем дальше они были, тем гуще затемнялось небо. К обеду солнце скрылось в небосклоне, а тихий и короткий штиль сменился буйным ветром. От горизонта поползли угольные тучи. На лошадей начала валиться усталость… Со склонов стал спускаться лес, а конские подковы всё чаще наступали в мокрые ручьи. Небо почернело, вдали завиднелась дымка. Всадники раз за разом умеряли свой пыл, но под усталое конское фырчанье вдали был слышен лёгкий гром, и они понимали, что нужно поторопиться. Стефан всё время ехал впереди Герца. Он знал дорогу до Вирсиха как до одного из королевских городов, а Герц знал её ещё лучше – он не единожды был у своей тётушки, но он не мог ехать на его месте. Да и сам Стефан это прекрасно видел. Герцу стало слишком тяжело на сердце. С каждым ударом копыт становилось тяжелее. Он опасался того, что могло произойти в самой плодородной лощине королевства… Он знал тётю Мацианну, она бы не просила помощи просто так. Она вообще никогда не просила помощи. В середине их пути Герц и вовсе стал отклоняться с пути, и Стефану приходилось раз за разом его окликать. И он каждый раз, сжимая в руке письмо, возвращался к нему. Ему было тяжело вспоминать всё, что связано со счастливым детством в Вирсихе. Его мать умерла настолько рано, что он и не помнил её. А тётя Мацианна никогда не заменяла её, она была ему как старшая сестра. Всё время, что он был ребёнком и юношей, она была рядом. Она была открытой и весёлой с ним и Лит, но твёрдой и принципиальной за закрытыми дверьми, там, где являлась главой рыбацкой деревни. Она одаривала его подарками и нескончаемым праздником с уютом, учила его жизни и торговле, всё время просила не стремиться к высшему ради пустого и быть тем, кем он сам хочет. Она показала ему десятки городов, научила работать как простого человека и… никогда не просила помощи. Никогда, когда таскала тяжёлые вещи, когда готовила, когда вила верёвки или распутывала сети. Никогда не просила. Но сейчас… Письмо в руке Герца не давало ему покоя. Уже потёртое, он сжимал и перечитывал его без остановки. Он не понимал, что могло её так напугать. Он и сам начинал бояться того, чего не знал. Страх притуплял все его ощущения. Он сковывал руки и давил изнутри. Герц не ощущал ветра, тепла коня, не видел дороги впереди и не помнил уже прошедшего. Ему представлялось страшное. Облики, тени, голоса и крики… Он вспоминал то, что закончилось так давно. Он опасался, что это вернулось. Ему становилось холодно от одной лишь мысли. Герц ёжился, клонился ближе к коню. Его руки с болью сжимали поводья, а тяжёлое дыхание омрачняли испуганные глаза. Отрезанные им же самим волосы спадали ему на лоб, и он медленно натягивал на себя болотного цвета капюшон… Он боялся не только того, что могло быть в лощине. Он всем существом пытался подавить мысли о том, что тётя к этому времени могла умереть из-за того, что там творилось… Ещё не завидев Вирсих, Герц со Стефаном поняли, что именно здесь начинаются его владения и полноправная власть. По правую руку за восстающими деревьями было видно начало лощины, под копытами лошадей тянулась чёрная, рыхлая земля, а горизонт сливался с лазурной водой. Равнины поумерили свой пыл, с Жемчужного моря дул свежий ветер и, кажется, даже так далеко от Вирсиха слышались крики и голоса, звуки громадных отплывающих кораблей. Но как только они стали приближаться к видимым границам великого города, гром поразил небеса. Тучи смешались в непроглядную темноту, дождь изроморосью стал щёлкать вокруг, а потом и вовсе как хрупкий хрусталь пустился с неба тяжёлой стеной. Стефану и Герцу пришлось скакать под ливнем. Они уже видели город – полный огней и людей, он был наполнен суетой и окружён светлой водой с востока.