Тет-а-тет

Увядающее осеннее солнце хмуро глядит в окно. Серые лучи подсвечивают полупрозрачные занавески. Желтеющие, погибающие от голода и холода цветки в горшках на подоконнике опустили свои вихрастые головы. Из приоткрытого окна тянет промозглостью, ногам холодно. Просто рассказ сентименталиста какой-то! Природа отвечает всем запросам настроения. – Не реви. – Не реву. – Вот и не реви. – Гад. – Кто из нас тут еще гадина? Надо разобраться. Тактичен как всегда. Оторвав голову от подушки, гляжу в сторону окна. Мое кресло, чудесное, черное, чистое, сейчас бессовестно пачкают черте где побывавшие джинсы. Дурацкие яркие джинсы, которые явно отвратно смотрелись бы на мне. – Нечасто ты меня своим визитом осчастливливаешь. Все с Амазонбот чаще где-то носит... – Хорошо там, где нас нет, – философски изрекает он, хитро косясь на меня. – Вот и катись отсюда куда подальше, чтоб мне, наконец, похорошело! – И не приходил бы, да вот ты знаешь, откуда я здесь, не хуже меня. Лезет в карман, достает сигареты. Мой нос улавливает сладковатый запах табака. Дурацкого, как и все, что я для него выдумала. Морщусь и демонстративно кашляю, ощущая, как начинают слезиться глаза. Сама виновата, надо было создавать кого-то, кто лучше отвечал бы моим запросам. А что сделала я? Курящего, озабоченного алкаша-пидора. – А ты хныкса, корчащая из себя мужика. Пацанка, блин, с большой дороги, а даже отжиматься не умеешь! Ни в игры не задрачиваешь, ни в футбол не играешь – дома сидишь, задницу отсиживаешь за каракулями. Задыхаюсь собственной злобой, даже и не зная, на что обидеться в первую очередь. Хочется встать и надавать по чужой многофункциональной накачанной как раз-таки заднице. – Ну-ну, – ехидно усмехается он, – хочешь, даже привстану? Обессилено роняю голову обратно на подушку. Да что это я? Я вообще ничегошеньки не могу. Не могу даже накостылять разыгравшемуся воображению. Ганс выдыхает дым. Я не вижу датчанина, но знаю, с какой брезгливостью он сейчас смотрит на меня. Там, в карих глазах, нет жалости, сочувствия или хоть какого-то понимания. Я сама сделала его таким. Таким эгоистичным, самовлюбленным, бесчувственным. Я сама виновата. – Ты слишком много вины на себя берешь, тебе так не кажется? С наивной надеждой, занося ногу над зубьями грабли, смотрю на него. – Вселенское страдание и раскаяние из себя изображаешь, демонстративно так, чтобы пожалели поскорее. Чувствую, как по моему носу смачно, с хрустом переносицы, входящей вглубь черепа, ударяет деревянная рукоять. Буквально ощущаю в душе плевок. Причем меткий такой, со знанием дела произведенный. Будучи ее частью, он знает, куда плевать. Всхлипываю, щеки горят огнем. Я сделала его таким, чтобы ему никогда не было больно. Его образ – это тот утес, о который остервенело бьются безумные волны, желая размыть, разбить, уничтожить. А он… А он непробиваемый, несломимый. Он уже получил размашистого пинка от жизни и теперь знает, как не допустить второго. – Хорошую же ты историю прошлого мне нарисовала. И Родину продал, и друга подставил, и поимели его во все щели, и педик он теперь, и извращенец конченый. Ну чудо, а не жизнь! – Ганс жестоко рассмеялся. Мне просто хотелось, чтобы был тот, за кого я могу спрятаться. Тот, кто защитит и перед кем можно открыть душу. Тот, кто знает жизнь, поможет советом, подставит плечо. – Легкой жизни я просил у Бога, легкой смерти надо бы просить, – с видом драматурга продекламировал датчанин и с глубокомысленным видом затянулся новой сигаретой, прожигая взглядом стену. Да, я боюсь жизни, боюсь будущего, боюсь совершать ошибки. Я боюсь сделать больно кому-то, притом боюсь оказаться использованной. Я боюсь разочаровать, не оправдать чьих-то ожиданий, боюсь разбить чьи-то надежды. Я и правда хочу, чтобы рядом был кто-то, кто за руку поведет по тропинке жизни, уберегая меня от ветров потрясений, одергивая от луж ошибок и холмиков трудностей. – Тебе нужен сильный человек? – неожиданно спрашивает Ганс. – Да, – тихо киваю головой, удивленная вопросом. – Тогда каким, гм, боком тут затесался я, а? Я осматриваю плод своего воображения, совершенно гадскую морду, но идеальное, в моем понимании, тело. Спортивное, в меру накачанное, подтянутое. Может, как сказал бы дедушка Фройд, компенсация? – Ты ведь, радость моя, понимаешь, что человек с такой биографией сильным быть не может? – Я думала… Ганс хмыкает, обрывая меня: – И как? – Плохо, – честно признаюсь. – Из-за тебя страдаю не только я. – Ну, наконец-то, нашла виноватого! – датчанин хлопает себя по коленям, едва не роняя сигарету от возмущения. В горле поднимается колючий ком, по щекам бегут слезы. Закусываю губу, вцепляюсь в предплечье ногтями. Что же стало плодом моего воображения? Не идеал, не кумир. Просто какой-то ублюдок, не вылезающий из тюрьмы, и за его лицом прячусь я. Заигралась ты, дорогая, в куклы, если винишь в своих бедах даже не существующего человека, которого и человеком назвать трудно. Зато он не такой, как я, зато я добилась того, чего хотела. Его ничуть не заботят окружающие, он живет в свое удовольствие. Он знает, как жить так, чтобы иметь перед злорадным ликом Судьбы профит и чтобы потом не страдать от рвущей боли в груди. Он не любит, не привязывается, он живет среди людей, ощущая потребность в общении, но находится притом на значительном расстоянии от них. Он никого не пускает к себе в душу, и никто не знает, что живет внутри него. Он мастерски играет выбранную роль в профессионально нарисованной маске. В его мире люди наивно верят в его игру, ведутся и доверяются. Он не вызывает подозрений или опасения, строя из себя не обремененного моральными принципами жополиза. Это ли сильный человек? Ответ очевиден. Зато ему легко живется… – А так ли все? Я вздрагиваю от пристального взгляда, впившегося в меня сильней тисков. – Что же, мой кукловод, примолкла? Кто втянул меня в это, кто дергал раз от раза меня за мой язычок? Качаю головой. – Ганс, я не знаю, что делать. Просто не помню, когда в последний раз ощущала себя такой беспомощной. – А зачем все начинала? Помнишь, откуда я такой хороший взялся и кем был изначально? – Я не знала, – на глаза вновь наворачиваются слезы, – я не знала, что все так выйдет. Я не знала, что все на самом деле так сложно. Мне казалось, я все делаю правильно, я старалась!.. Я думала, что успею... – Ну и, теперь что? – он скрещивает на груди руки, сохраняя полнейшее хладнокровие. Это тоже его черта, которую мне не удается перенять. – Ганс, помоги, – шепчу, тянясь к нему рукой. – А что я сделаю? – датчанин отодвигается от меня по ковру назад. – Ты сама этого всего творец. – Я ведь не виновата! – А кто? – он оглядывается и разводит руками, показывая пустую комнату. – Кого ты предлагаешь винить? Мне неожиданно становится холодно. Я сжимаюсь на кровати в клубок и обхватываю колени руками. Я мало прожила на этом свете и никогда не испытывала ничего подобного. Такой безысходности, когда просто не знаешь, что вообще делать. К кому обратиться за советом, кому излить душу? – Жалеешь? – спрашивает Ганс. – Себя – да, – огрызаюсь в ответ. – А вообще? – он поднимается, прохаживается туда-сюда по комнате, разминая ноги и спину, и присаживается рядом на кровать. – А ты? – только тогда решаюсь задать вопрос. Он пожимает плечами, глядя куда-то перед собой. – Ты снова хочешь, чтобы я решил проблему за тебя? Не-а, не пойдет. – Ни о чем не жалею, – я решительно мотаю головой, – лишь о том, чего могла не допустить. – Ты не можешь уже исправить этого. – Я старалась сделать это еще тогда. – И как, преуспела? – Неужели я думала, что все будет идти хорошо, что бы я ни делала? Неужели я думала, что все то, что я уж делаю, прячась за бесстрастный монитор, могло быть воспринято всерьез? – Не начинай истерики, – резко одергивает Ганс. Я неожиданно даже для себя улыбаюсь. – Какая же я дура, да? Как, наверное, глупо выгляжу со стороны? Датчанин лишь пожимает плечами. – Кому как не тебе знать, какая это фальшь, слова. Сказать можно все, что захочется душе. Знаешь, о чем я жалею? – Ну? – вскидывает он бровь. – О том, что понимаю это. Иначе бы я не корила себя за то, что не могу быть рядом, не мучилась из-за того, что все мне подвластное – слова, которыми я, видимо, не владею в должной степени. А еще я не могу как-то иначе выразить свое отношение, свои чувства – обнять, там, или… Не могу ни на что повлиять, выписывая за много километров фразы с пунктуационными и орфографическими ошибками. Теперь это все выглядит просто глупо и бессмысленно. Он внимательно смотрит на меня и слушает, что удивительно, не перебивая. В комнате уже давно стемнело, и вокруг видны лишь силуэты возвышающейся мебели. За окном воет ветер, и ночь по одному задувает огоньки окон в соседних домах. – Ганс, – прошу я, – знаю, что если ты не захочешь, то никогда не послушаешься, но, пожалуйста, если мы больше не встретимся, не оставляй его одного. У тебя есть возможность сделать все правильно, если я уже не буду заставлять тебя совершать ошибки. Не позволь себе потерять то, что имеешь. Пусть это тяжело, но, я знаю, ты не такой, каким тебя видят люди. Ведь даже мне неизвестно, какой ты настоящий. Ты ведь любишь его, пусть где-то там, в глубине души, которую никому никогда не увидеть, но любишь. Правда?.. Плод моего воображения встает с кровати, берет лежащий скомканным в моих ногах плед и укрывает меня. – А ты что будешь делать? – едва слышно спрашивает он, уже уходя. – Не знаю, – шепчу я, зажмуриваясь, чтобы не видеть, как растворяется в воздухе силуэт мужчины, чей образ так часто мелькает в моих тетрадях, – я правда не знаю.