Тет-а-тет

– Ну что, как успехи? – Смеешься надо мной, да? – Нет, почему же? Ты сама такое решение приняла, вот и интересуюсь его успешностью. Молчу. Молчу долго и настойчиво отвожу в сторону взгляд. А я его все равно не увижу в этой темноте. В моем сознании царит мрак, смятение – если это будет более уместно. А еще сквозит сырым ветром отчаяния и мрачной решимостью. Вокруг нет ничего, что могло бы помешать, – лишь бесконечное пространство, без стен, без чего-либо сдерживающего. Пространство, в котором не убежишь и не спрячешься. – Почему мы здесь, кстати? Тут холодно. – Он ежится и оглядывается по сторонам. В конце концов, он часть меня, так что, думаю, он подозревает ответ на свой вопрос. – Ты должен умереть, – говорю, чеканя слова без эмоций. – Чего?! Ты рассудком пододвинулась? – отшатываясь, вскидывает мое воображение бровь. – Тебе твой век давно был отмерян. Ты не знал об этом? В сорок девять лет. – Но мне их еще нет! У меня еще есть пара лет! – Я устала, Ганс, – качаю головой, на глаза вот-вот навернутся слезы, – я устала от этого всего. Знаешь, как в кино говорят, «дело не в тебе, а во мне»? Я устала от того, что не понимаю ничего, но отчаянно пытаюсь понять. Мне тут на днях один хороший человек сказал, что моя проблема в том, что я «закапываюсь», в то время как он «раскапывает». Я устала от того, что не могу говорить о том, что хочу узнать. Вот он, мой единственный способ. – Ты не убьешь меня, – он ухмыляется, а ухмылка превращается в оскал загнанного животного. – Не сможешь, кишка тонка. – Как и ты меня, так что не пытайся лезть за пояс – там ничего нет. Он изменяется в лице, когда его рука хватает пустоту вместо рукоятки пистолета, и делает еще один шаг назад. – Некуда бежать. Я устала от этих игр, они заходят слишком далеко. Ты часть моего сознания, Ганс, ты не реален, ты – это я! Я, понимаешь?! В тебе нет ничего своего – все, все от меня! – срываюсь на крик, рвущий связки. – И мне не нужна такая же, как и ты, кукла, мне нужен человек! Я не хочу больше подыгрывать, я понять хочу, какого черта происходит со мной! – Ты… Ты помочь обещала, – бормочет он, все еще отступая спиной. – Какой же ты жалкий, ничтожество… Ты не нужен никому, ты мне не нужен! – подбегаю к нему и хватаю за футболку. Поднимается ветер, и порыв срывает с моих волос резинку, пряди засыпают лицо. Столбом поднимается пыль разума, закручиваясь в огромные смерчи. Поднимается вой, который я стараюсь переорать, глядя через еще более сгустившуюся темноту в сверкающие глаза: – Ты используешься, как ненужный, зато полезный подарок от тетушки, потому что выбросить жалко, потому что другого ничего нет получше! Ты создан, потому что так сложились обстоятельства, потому что к слову пришелся, по случайности! Ты как ребенок, появившийся на свет только потому, что бухой мужик не вытащил свой хрен вовремя. Зачем ты тогда вообще нужен, зачем тебе жить?.. Меня обрывает вспышка жгучей боли. Отхожу назад, прикасаюсь пальцами щеке, по которой словно ударили веником крапивы. Место удара тут же защипали побежавшие слезы. Я поднимаю на него затравленный, неверящий взгляд. Он невозмутимо заправляет в джинсы футболку, брезгливо оттряхивает грудь, куда вцеплялись мои пальцы. Мне не столько больно, сколько я чувствую себя униженной. Я ведь больше нигде не могу дать волю чувствам, слезам. Когда я в отчаянии, на грани истерики, то просто замыкаюсь, отгораживаясь от людей односложными холодными ответами. Центрифуги с хлопком взрываются, разлетаясь в клочки. Неожиданно наступает полнейшая тишина, купол темноты в ней пронизывают трещины, от которых расходятся мириады тончайших веточек. Мрак неохотно начинает сереть. Сверху на наши головы падают крупные хлопья пепла, и, пролетая мимо ног, они спускаются все ниже в светлеющее ничего под нами. – Веди себя адекватно, – слышу отстраненный совет. – Не могу, – жалостливо признаюсь. – Мне тяжело. Знаешь, ведь самый простой путь – пресечь. Оборву это с мясом, а потом все снова будет хорошо. Я слишком привязалась к этой детской глупости, мне нужно жить в настоящем мире, настоящих проблем и без того хватает, так еще и эти – пожалуйста. Он смотрит на парящие лохмотья праха, ловит одно из них рукой и долго смотрит в него, будто видит что-то, чего не вижу я. Потом отпускает, и то песком сочится между его пальцами. На безымянном тускло блестит кольцо. – И что, ты готова с этим так просто расстаться? – тихо спрашивает он. – Да. Не просто, но готова. Почему я создала образ в своей голове, который больше всего боится смерти? Кажется, это было случайной идеей. Надо же, как оно все вышло. Иронично. – Я не хочу, – трясет он головой, – не хочу… – Убогий, это не ты, а я не хочу. Не хочу отказываться от привычки. Но поэт неправ был: не в ней наше счастье. Это не будет больно, ты просто перестанешь существовать. – Ты же знаешь, знаешь, – его речь сбивается, – что это не так? Ты же знаешь, что я все равно буду возникать в твоей голове вспышками. Это как агония. Ты ведь можешь этого не допустить, – карие глаза лихорадочно блестят, когда он непонятно откуда достает знакомую синюю тетрадь и впихивает ее мне в руки, – тут есть, есть все, что для этого нужно! Раскрываю ее, листаю. Теперь вокруг уже достаточно светло, чтобы я нашла среди многочисленных черновых рассказов нужные четыре листа. Пробегаюсь по потертым карандашным строчкам взглядом. У меня две дороги, по которым можно пойти: дальше – вот она, передо мной, или в сторону – ко всем чертям отсюда. Стоять становится тяжело, потому я сажусь на то, что в этом пространстве было определено полом, и слышу хруст суставов – мое воображение нервно заламывает пальцы. В тетради хранится мое сдержанное обещание, не до конца оформленное, но тем не менее. Там я пыталась вновь закопаться внутрь того, чего не существует. Сколько ему? Неделя? Меньше? Кажется, это время назад у меня не было сомнений в том, что с ним надо делать. А теперь… – Почему ты отказываешься? Что тебе мешает? – он встает передо мной на колени. – Пожалуйста, дай мне еще один шанс, всего один. – Мне мешает… Я не знаю, что мне мешает, – медленно произношу, поднимая взгляд и разглядывая это убогое зрелище. – Мне мешает трезвое осознание того, что, чем глубже я погружусь в чан с дерьмом, тем меньше у меня шансов будет выбраться. Здоровое нежелание потакать ерунде, усталость. Нуждаются остро в тебе, сдается, а я тут как носитель дальтонизма. Хотя, может… – Всего один, – тянется он ко мне руками, берет за запястья. – Прошу. – Ты понимаешь, что тебя бы не было, сложись обстоятельства по-другому, например, не будь этих почти четырех тысяч километров между городами или попадись на язык кто-нибудь другой? Ты понимаешь, что тебя используют, что к тебе всего лишь привязались, как к вещи? Ты понимаешь, что ты не подходишь тому, к кому так стремишься, и что, будь выбор, на твое место выбрали бы другого? И что ты вообще, как видимо, третий-лишний-идиот? Ну, или я. – А ты понимаешь, почему сейчас ответишь мне «да»? – поднял он глаза, впившись в мои пронизывающим взглядом. – Да, – обреченно киваю. – Потому что дура и сама не хочу понимать того, что твержу. – Договорились? – Да, но ты ведь знаешь, что я все равно тебя убью. Он обнимает меня – в первый раз за все время, – шепнув на ухо: «Спасибо!» Я, вяло усмехаясь, закрываю глаза – свет вокруг становится настолько ярким, что я уже не вижу пепла, да и вообще ничего не вижу. И не хочу видеть, думается мне, ничего, кроме таких желанных иллюзий. Как и всякий слабый духом человек, который не держит обещаний, данных даже себе.

.../.../...

– Ты готов? Один шанс, все такое... – Пошла ты!.. – Я не буду скучать.