Черная овечка

БРИА

Я сижу на своем коврике для медитации лицом к бассейну и саду за ним, вода стекает по бесконечному краю. Мои глаза закрываются, и я сосредотачиваюсь на звуке, очищая свой разум от всех мыслей и тревог. Я делаю глубокий вдох, а затем выдох. Вход и выход. Снова и снова, пока дорога во дворец моей памяти не прояснится в сознании. Но вместо того, чтобы идти к нему, я поворачиваюсь лицом в другую сторону и иду в пустыню. Дорожка ведет к белому огромному контейнеру, который был переоборудован в офис. Три металлические ступеньки ведут к двери, вырубленной в стальной стене. Я открываю ее и вхожу, закрывая за собой. Посреди комнаты стоит старое офисное кресло, покрытое пылью пустыни. Я подхожу к нему и делаю глубокий вдох, прежде чем опуститься на него и закрыть глаза. Когда я открываю их, мне снова четырнадцать. Я привязана к стулу. У меня слипаются глаза, в горле першит от жажды. Мои мышцы болят от ушибов и обезвоживания. Головная боль пронзает мой череп ножами. Пластиковая трубочка попадает в мое затуманенное поле зрения, и я, моргая, смотрю на мужчину, держащего ее. Он старше, может быть, ему за шестьдесят. Он, должно быть, моего роста или, возможно, немного ниже. Он жилистый, но сильный. Несмотря на пыльный офис, в котором мы находимся, он выглядит хорошо одетым, его седые волосы аккуратно причесаны. Его кожа загорела, но не покрылась глубокими морщинами, как будто он редко хмурится или улыбается. Выражение его лица непроницаемо. Он засовывает соломинку мне в рот, и я пью. Я хочу весь стакан воды, но он наливает мне ровно столько, чтобы я могла говорить. — Кто ты? — спрашивает он. — Эйва, — отвечаю я, мой голос напряженный и скрипучий. — Сколько тебе лет? — Четырнадцать. — Как ты оказалась на моей свалке? — Меня там бросили. Я думала, это всеобщая свалка, — говорю я, и мужчина не выглядит ни удивленным, ни разъяренным, хотя у меня возникает ощущение, что его гнев можно было бы легко разжечь. Я и так это знаю, мне не нужно спрашивать. Этот человек — хищник. Энергия витает в воздухе между нами, как аромат мускуса на его коже. Он ждет, пока я поясню. — Моя… община. Они бросили меня там. — Зачем? Сначала я ничего не говорю. Я оглядываю комнату. Там стоит письменный стол, на котором аккуратными стопками разложены бумаги. Низкая лампа проливает свет на поверхность, где есть рисунки на синей бумаге. На противоположной стене висят топографические карты. Когда я снова смотрю на этого человека, его глаза темнеют. Я не знаю, чем для него является эта свалка, но очевидно, он чувствует себя обязанным ее защищать. Я прорабатываю все варианты дальнейших действий, и у меня остается только один. Правда. — Я кое-кого убила. Это, кажется, удивляет мужчину, но далеко не так сильно, как следовало бы. Его голова поворачивается на градус вокруг своей оси, а глаза сужаются. — Зачем? — Я должна была быть с ним в паре. Он был сыном нашего лидера. Я не хотела этого делать. Но была… вынуждена. Мужчина молча смотрит на меня. Он, кажется, заинтригован мной, как будто я должна вести себя как-то по-другому. Это то, к чему я привыкла. К чему я не привыкла, так это к тому, как он ведет себя в ответ. Как я. Он не боится и не испытывает отвращения. Он просто наблюдателен, как мое отражение в зеркале. — Ты тоже убивал раньше, — говорю я. — Почему ты так думаешь? — Твоя реакция, когда я тебе сказала. Никакого беспокойства. Мужчина, кажется, обдумывает мое замечание, прежде чем поднести соломинку к моим губам и позволить мне сделать еще один маленький глоток воды. Такое чувство, что он вознаграждает меня, хотя я думаю, что истинная награда в том, что я все еще жива. — Как ты его убила? — спрашивает он. — Ты это спланировала? — Да. Столько, сколько смогла за три дня. — Расскажи мне, что произошло. Я не спускаю глаз с этого человека, хотя недавнее прошлое накладывается на настоящее, как пленка на этого незнакомца. — Я пошла, чтобы украсть книгу из коллекции нашего лидера, Ксантея. Он никогда не позволял нам читать из своей личной библиотеки. У него были секреты, спрятанные среди книг. Мне нравилось прокрадываться внутрь и забирать их. Не только книги, но и секреты. Так я узнала его настоящее имя. Дональд Соверски. Глаза мужчины чуть прищуриваются. На мгновение я беспокоюсь, что, возможно, он знает Ксантея и вернет меня туда, даже если они меня выгнали. Но прежде чем я успеваю спросить, он протягивает соломинку, и я делаю еще один глоток. — Продолжай, — говорит он. — Когда я приехала, Ксантей уже был у себя дома. Он спорил со своим сыном Ксанусом, так что я подслушала под окнами. Ксанус сказал, что хочет меня. Он всегда ненавидел меня в детстве. Он был на четыре года старше меня, и есть другие девушки, более близкие по возрасту, с которыми он ладил, так что я не знала, откуда такой внезапный интерес. Ксантей спорил, что это плохая идея, но Ксанус обычно получал желаемое, так что в конце концов его отец согласился, пообещав организовать брачный ритуал через три дня. Поэтому я сразу же отправилась в сарай за веревкой и топором. Я спрятала их в храмовой комнате, где мне предстояло уложить Ксануса в постель после церемонии. В ту ночь, после того как все уснули, я откачала дизельное топливо из трактора и взяла свечи из кладовой. Я спрятала их на чердаке сарая для хранения. На следующую ночь я подсчитала, сколько времени потребуется, чтобы догорела свеча до основания. Перед церемонией я поставила три свечи, чтобы они догорели до тряпок, пропитанных дизельным топливом. Церемония закончилась и меня отвели в спальню к Ксанусу. Мы были одни всего несколько мгновений, прежде чем в сарае вспыхнул пожар. Все выбежали из храма, чтобы потушить его. Он тоже хотел убежать, но я ударила его тупым концом топора и вырубила. Привязала его к стулу веревкой, которую спрятала. Потом стала ждать. — Ждать чего? — Кого-нибудь. Кого угодно, — я пожимаю плечами. Это движение натягивает мокнущие струпья и солнечные ожоги, покрывающие мою кожу. — Зачем? Я улыбаюсь, вспоминая часы, проведенные наедине с Ксанусом, пока остальные безуспешно пытались уберечь амбар от превращения в золу. Он провел час без сознания, а затем еще два часа колебался между мольбами и проклятиями. Когда остальные, наконец, поняли, что мы не пришли и что-то не так, они ворвались в комнату, как будто сбывалось неудержимое пророчество. Чувство триумфа, которое я испытывала, было всепоглощающим, как будто в меня ударила молния и я поймал в ловушку настоящий шторм. — Я не просто хотела убить сына Ксантея. Я хотела отметить их души вечными шрамами. Точно так же, как они оставили шрамы на мне, — я пожимаю плечами. Этот человек, должно быть, увидел кровь и порезы на моей одежде, возможно, даже старые шрамы сквозь дыры в грязном хлопке. — Как ты его убила? — Когда я услышала шаги и приглушенные голоса, я отрезала ему руку. Его отец ворвался в комнату, и я махала рукой его сына. Он всегда называл Ксануса своей правой рукой, поэтому казалось уместным отдать ему руку сына в знак уважения. Затем я рубанула топором по шее, прежде чем все набросились на меня. Моя слабая улыбка исчезает, когда я ускользаю от воспоминаний, избегая всего, что произошло после этого великолепного момента. Безжалостное избиение. Потеря сознания. Неумолимое солнце, когда они выбросили мое изуродованное тело в нескольких часах езды от лагеря и оставили меня гнить. Я прогоняю эти мысли прочь, вглядываясь в невозмутимое выражение лица мужчины. — Почему они не убили тебя за то, что ты отняла жизнь у сына? — Я не знаю. Может быть, они думали, что долгая смерть в пустыне больше подходит. Или боялись, что убийство им понравится так же, как и мне, и их соломенный домик рухнет. — Ты бы сделала это снова? — Да, — отвечаю я без колебаний. Смотрю мимо него на дверь, не уверенная, что когда-нибудь выйду из нее. — Я бы убила их всех, если бы могла. — Почему ты просто не попыталась сбежать? — Я пыталась. Однажды это почти сработало. Я закрываю глаза, вспоминая ту прекрасную ночь, когда редкий шторм накрыл коммуну, когда мне было двенадцать. Я выскользнула из дома под дождь. Небо прочертила молния, а гром гремел вокруг, как барабаны. Свобода вливалась в меня с каждой каплей воды, которая попадала на мою кожу. Я надеялась, что смогу далеко уйти в прохладную, сырую погоду, но не рассчитывала на внезапный разлив по руслу ручья. Я не умела плавать. Я открываю глаза и вспоминаю, как чьи-то руки обхватили меня за плечи, вытаскивая из быстро текущей воды. — Они поместили меня в карцер для грешников в качестве наказания, — говорю я, пытаясь подавить дрожь при мысли о том, как меня запирают в узкий железный гроб. — Но это того стоило. Я встречаюсь взглядом с мужчиной, и он долго смотрит на меня, прежде чем отойти и развернуться, поставив стакан с водой на стол слева от себя. Затем он подходит к противоположной стене и изучает одну из топографических карт. — Ты поняла, что я имел в виду, когда сказал, что ты была на моей свалке? — спрашивает он. Не смотрит на меня. Его взгляд, кажется, пойман в ловушку закрученных линий рельефа на тонкой бумаге. Интересно, не там ли находится его свалка, где-нибудь среди этих холмов и долин? Я на мгновение задумываюсь, прежде чем ответить. У меня все еще гудит в голове, а мышцы сводит судорогой. Решение проблемы похоже на попытку вытащить ноги из глубокой грязи. — Это был ваш третий вопрос, но самый важный. Прозвучавший, как обвинение. Полагаю, это тайное место? — В некотором роде, — говорит он, поворачивается ко мне лицом. В тусклом свете поблескивает нож, зажатый в его руке. Мужчина делает шаг ко мне. Возможно, это мои последние вздохи. Я не двигаюсь и тихо наблюдаю, как он приближается в маленьком, узком пространстве. Мужчина обходит меня и разрезает стяжки, стягивающие мои запястья. — Пойдем со мной, — говорит он, крепко сжимая мою руку. Мужчина не торопит и не нянчится со мной, когда мы выходим из офиса. Прохладный ночной воздух приносит облегчение моей сгоревшей коже. Мы находимся на какой-то промышленной строительной площадке, где земля выровнена бульдозерами, припаркованными по периметру, а временные сооружения усеивают один край пространства. Идем к зданию с брезентовым куполом и входим в обшарпанную белую дверь. Мужчина включает единственный ряд люминесцентных ламп над головой, и неразборчивый звук приглушенного, отчаянного голоса заполняет обширное пространство. — Она сказала, что ты дьявол, — шепчет мне мужчина, когда мы останавливаемся на границе света. Девушка привязана к стулу, который стоит на листах прозрачного пластика. Ее рот заклеен клейкой лентой. Я узнаю ее дикие глаза. Она из коммуны, которое только что бросило меня на безжалостное солнце пустыни. — Зара, — выдыхаю я. Мое сердце бешено колотится, кровь шумит в ушах. Зара вглядывается в тень, борясь со своими путами. Струйка крови рисует багровое пятно на ее лице. Мужчина наклоняется ближе, его низкий голос шепчет мне на ухо. — Она сказала, что ее послали проверить, что ты мертва, и убить, если это не так. Когда я нашел тебя, она пыталась уговорить размозжить тебе череп камнем. Она умоляла меня помочь ей выкинуть твою испорченную душу из этого мира. Должно быть, они хотели проверить ее преданность. Зара не из тех, кто выдвигает обвинения, хотя она никогда и не вступалась за меня. Она не вызвалась добровольно читать молитвы. Не поет гимны с большим чувством и не говорит на языках. Она не восхваляет на коленях Ксантея. Но она все равно унижается. Она все равно поет, читает молитвы и раскачивается, воздевая руки к небесам в поклонении. Она одна из них. Я делаю шаг вперед, на свет. Глаза Зары расширяются. Я вижу в них каждую мысль. Каждую эмоцию. Осознание. Облегчение. Опять осознание. Страх и безнадежность. Отчаяние и ужас. Я не двигаюсь, поглощаю все это. — Это проверка, — говорю я мужчине, когда он останавливается рядом со мной. — Да. — И если не справлюсь, я умру. Мужчина кивает у меня за спиной. Я справлюсь. — Можно мне, пожалуйста, взять нож? — спрашиваю я, протягивая руку. Мужчина вкладывает теплую деревянную ручку в мою ладонь. Зара ерзает на стуле. Она пытается кричать и брыкаться, когда я приближаюсь с лезвием в руке. Но я не иду к ней. Вместо этого я наклоняюсь и вырезаю большой квадрат из края толстого полиэтилена на полу. Я встаю, звук огорченных криков Зары преследует меня, когда я останавливаюсь перед мужчиной, протягивая ему нож лезвием к себе. — Скотч, пожалуйста, — говорю я, когда его глаза наполняются блеском. Он кивает в сторону столика справа от меня. Я беру скотч со стола и подхожу к Заре, пластик шелестит в моей руке. Она качает головой, умоляющие звуки и плач приглушаются скотчем, прилипшим к ее губам, слезы скатываются по его серебристой поверхности. Я накрываю голову Зары полиэтиленом, как саваном. — Я должна поблагодарить тебя, — говорю я, закрепляя его на ее макушке. Хватаюсь зубами за потертый край скотча и отрываю его, приклеивая к нижней части полиэтилена. — Там, в пустыне, на меня снизошло озарение. Разве не за этим ты гналась все эти годы? Удары молнии от Бога? Хотя я понятия не имею, как Ксантей смог бы их интерпретировать. Ты знала, что это даже не его настоящее имя? Его настоящее имя Дональд Соверски. Пот и слезы размазывают пыль по шее Зары. Я почти слышу, как бьется ее пульс, наполняя ее тело адреналином. Я прижимаю конец скотча к задней части шеи Зары, приподнимая полиэтилен над нашими лицами, как будто мы две лучшие подруги, делящиеся секретами под одеялом. — Я поняла, чем хочу заниматься в своей жизни. Я хочу справедливости за те шрамы, которые вы мне оставили. Я хочу убить всех, кого смогу найти, таких, как ты, пока не найду самого главного. Наихудшего. Но я должна с чего-то начать. На сегодня подойдет мелкая пешка, — запах страха исходит от кожи Зары. Я наклоняюсь немного ближе, она не видит никого, кроме меня. — Скажи Дональду Соверски-младшему, что тебя прислала Эйва, когда попадешь в ад. Зара пытается закричать, когда я прижимаю пластик к ее лицу, снова и снова обматываю скотчем ее шею, глядя ей в глаза, пока ее отчаянные последние вздохи покрывают поверхность конденсатом. Я оставляю рулон скотча болтаться у нее на шее, как ожерелье, и прижимаю пластик к ее коже, глядя ей в глаза, пока она борется и медленно умирает в моих руках. Когда мышцы Зары расслабляются, а ее сердце замирает, я слезаю с ее тела, боль от моих ран притупляется из-за удовлетворения потребности. Бросив последний долгий взгляд на успех своих усилий, я поворачиваюсь к мужчине. Его глаза сияют. На губах появляется улыбка. — Я прошла? — спрашиваю я, останавливаясь перед ним. — Меня зовут Самуэль, — говорит он. — Я буду тебя учить. Ты научишься. Как маскироваться. Как охотиться и никогда не быть пойманной. И с этого дня ты больше не Эйва. Ты — Сомбрия. Моя тень. Мое наследие. Эйфория наполняет мои вены. Бог, может и слеп ко мне, но дьявол — нет, и теперь, когда я приняла своего демона, он сделал мне подарок. Шанс стать той, кем мне всегда суждено было быть. — Я справлюсь. Открываю глаза в настоящее, цепляясь за этот момент начала новой жизни. А потом иду в свою комнату, зарываюсь под одеяло и проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.