Черная овечка

БРИА

Ладно. Прошлая ночь была веселее, чем я ожидала. Нет, не из-за Дэвида. Я отвела его в клуб и тут же бросила. Он симпатичный парень, в некотором роде одиночка. Но уверена, что с ним все было в порядке. Во всяком случае, лучше, чем если бы он остался со мной. Я начала фантазировать о том, как отрываю его руки и засовываю их ему в глотку. А вот Каплан? Это было весело. Видеть его в другом конце комнаты было все равно что стоять на краю пропасти, наполненной ощущениями, которых я никогда не испытывала. Электричество отзывалось в моей груди каждый раз, когда я встречалась с ним взглядом. Мое нутро сжималось и болело всякий раз, когда мы украдкой смотрели друг на друга. В глазах Каплана светилось убийство, когда Дэвид коснулся моей спины, где у меня самые глубокие шрамы. Не знаю, почему я тогда посмотрела на него, или почему тепло разлилось по моим венам, когда он увидел, как я вздрогнула, и крепче сжал свой бокал. А потом наша короткая встреча на улице? Мое сердце бешено колотилось где-то под ребрами. Я боролась между желанием пролить его кровь или сорвать с него одежду и трахнуть прямо там, во дворике. И думаю, он чувствовал то же самое. Может быть, он немного хочет меня. Я до сих пор не могу до конца связать то притяжение, которое мне почудилось в «Дежавю», и перед ужасной встречей несколькими короткими часами позже в офисе Каплана. Я столько раз прокручивала это в голове с абсолютной ясностью, и все же до сих пор не могу понять, что пошло не так. Когда я вспоминала момент первой встречи с Самуэлем, то смогла перезагрузиться и дистанцироваться от зацикленности на этом. Но прошлой ночью, уверена, я видела, как его тьма выходила на поверхность, завеса между ней и реальным миром истончалась с каждым глотком, который он делал. Этот зверь голоден. Он дикий. Может быть, защищает собственность, а рациональный ум Каплана держит его запертым в клетке. И ничто так не расшатает эту клетку, как отрицание и ревность. Я улыбаюсь, сидя у окна в «Гриндстоуне», наслаждаясь ароматным паром своего эспрессо, вспоминая, как послала воздушный поцелуй Каплану. Удобно, что кофейня находится прямо через дорогу от высококлассного маникюрного салона «Мозаика», куда Синтия Нордстром записалась на процедуру через восемнадцать минут. Я бросаю взгляд на вход, прежде чем снова переключить внимание на свой ноутбук, перечитывая информацию о ее предстоящих встречах. В соответствии со своим обычным компьютерным мастерством Самуэль получил доступ к клиентским календарям «Преторианцев» и извлек информацию о Синтии. «Это еще не все. Пробую другие системы. Займет время», — говорилось в его сообщении. Я с нетерпением жду, что еще он раскопает, но сейчас календарь — это значительная победа. И вот я здесь, сижу в светлом парике, пью, как я могу подтвердить, лучший эспрессо в городе. Каплан был прав. И это раздражает. Еще больше раздражает, что мои мысли продолжают возвращаться к нему, хотя я должна быть сосредоточена на заметках, которые украла из его ноутбука прошлой ночью. Здесь нет того, о чем бы я еще не знала про Кэрона Бергера, кроме подробного списка многих уголовных преступлений, за которые «Легио-Агни» находится под следствием — от консультирования по совершению преступлений до уклонения от уплаты налогов и множества другого. Теории Каплана о мотивах Бергера не очень удивительны. «Вероятная детская травма. Чувство изоляции. Комплекс спасителя переплетается с нарциссизмом, который усугубляется его способностью окружать себя людьми, которыми он может манипулировать. Он мастерски использует свою харизму для создания чувства единства и ложной безопасности». Но информации, на которую я действительно надеялась, здесь нет. Я хочу знать, кто такой Кэрон Бергер на самом деле — он настоящий мужчина, а не призрак. Он хорошо скрывается, и лишь горстка людей из его ближайшего окружения знают, как он выглядит. Синтия Нордстром — одна из таких людей. Черный внедорожник с тонированными стеклами подкатывает к остановке возле «Мозаики», и я отправляю Самуэлю кодовый номер, хотя, когда открывается пассажирская дверь, я уже знаю, что нить приведет обратно к «Преторианцам». Я узнаю выходящего мужчину, это один из телохранителей, которых я видела возле здания на Тропейн. Его взгляд обводит улицу, прежде чем он подходит к задней части автомобиля и открывает дверь для Синтии. Ее идеальная стрижка боб развевается на ветру, сумка «Биркин» плотно прижата к телу, когда она входит в маникюрный салон. Я допиваю свой эспрессо, беру ноутбук и перехожу улицу. Сегодня я приложила немало усилий, чтобы создать правильный образ, который понравится придирчивой Синтии. Образ маленького ягненка, который подошел бы к стаду Кэрона. Сегодняшнюю маску я называю «Унылая отбивная из баранины». Мой макияж легкий и свежий, но я сохраняю нейтральное выражение лица. У меня есть низкокалорийный злаковый смузи в прозрачном многоразовом стаканчике с силиконовой соломинкой, якобы я забочусь как о своем здоровье, так и об окружающей среде. На мне новая спортивная одежда, дорогая сумка «Коач», потому что баранья отбивная может и одинока, но, по крайней мере, у нее есть деньги. Я выгляжу безобидно, потому что на меня часто вешают ярлык «слишком худая», который некоторые люди, кажется, ассоциируют с «поникшей» или «слабой», хотя какой еще мне быть, если первые четырнадцать лет своей жизни я голодала в культе. И теперь это хорошо вписывается в мою маскировку. Бриа Брукс? Да она не сможет убить человека одним ударом. Внешность действительно обманчива. И, надеюсь, моя сегодняшняя внешность обманет Синтию. Я прохожу мимо телохранителя, который стоит у двери, вхожу в «Мозаику», запах лака для ногтей и ацетона витает возле жужжащей системы фильтрации воздуха. Синтия возле стойки администратора, а между нами в очереди стоит еще одна женщина. Здесь все с акцентами из розового золота и приглушенными цветочными композициями, украшающими кварцевые столешницы маникюрных станций. Вдоль стен стоят белые стеганые стулья, среди которых несколько женщин делают педикюр. Я борюсь с желанием вздрогнуть. Не горю желанием, чтобы ко мне прикасались незнакомые люди, но я соглашусь на это ради шанса сблизиться с Синтией. Другая секретарша подходит к стойке регистрации и записывает данные следующего клиента в очереди, а Синтию направляют к маникюрному кабинету за одним из двух длинных узких столов. Регистрируясь, я наблюдаю, как она смотрит на других женщин в комнате. Некоторые здесь с подругами; другие не соответствуют ее целевой аудитории потенциальных новобранцев. Я отвожу взгляд, когда ее голова поворачивается в мою сторону. После того, как я записалась на маникюр-педикюр, специалист проводит меня к месту рядом с Синтией. Я ставлю свою сумку на пол и устраиваюсь на стуле, прежде чем поймать ее взгляд с вежливой улыбкой. Я никогда не была так близка к ней, и мое сердце трепещет от волнения, хотя я сохраняю свою милую, меланхоличную маску на месте. Синтия быстро осматривает меня своими зелеными глазами и улыбается. — Доброе утро, — говорит она мягким, медовым голосом. — Меня зовут Синтия. Похоже, мы сегодня подружки по станции. Как тебя зовут? — Приятно познакомиться, — говорю я. — Я Нерия. — Какое красивое имя. Я раньше такое не слышала. Я опускаю глаза со скромной улыбкой. — Спасибо. Мой папа был евангельским проповедником. Это одно из старых библейских имен, которые нечасто услышишь. Улыбка Синтии становится чуть теплее. — В самом деле? Что оно значит? — Светильник Господа, — говорю я с легким смешком. — Может быть, он забыл поменять лампочку. Синтия смеется в ответ. — Ты не придерживаешься церкви? — Не так уж сильно, неа, — я добавляю немного грусти в свою улыбку и отворачиваюсь, когда наши мастера по маникюру подробно расспрашивают о том, какие цвета и дизайны нам обеим понравились бы. Когда они начинают обрабатывать наши руки, я снова обращаю свое внимание на Синтию. — А ты какие будешь делать? — Что-то вроде оттенков ранней осени, — отвечает она, свободной рукой выводя на экран своего телефона фотографию сложного цветочного узора в осенних тонах. — А ты? — Просто короткие и малиновые. Я бы с удовольствием сделала что-нибудь как у тебя, но я преподаю йогу и в конечном итоге выколю себе глаз. Легкий смешок слетает с губ Синтии. — Ты преподаешь йогу? Я всегда хотела попробовать, но не хочу выглядеть неумехой перед людьми, которые уже знают, что делают. — Позволь мне открыть тебе маленький секрет йоги. Никто не знает, что они делают. Как внутри студии или за ее пределами. Мы все просто притворяемся, пока не получится, — я улыбаюсь и слегка пожимаю плечами. — Хотя, ты выглядишь достаточно худой и гибкой. Синтия глубоко выдыхает, ее глаза сияют от комплимента. — Ну, насчет этого не знаю. Это был непростой процесс, да. Но повезло, что у меня была большая поддержка со стороны других женщин, — я киваю, разглядывая свои ногти и стараясь придать лицу выражение, говорящее о том, что я потерянная и одинокая овечка. — Что твой отец думает о том, что ты занимаешься йогой? В моем стоне слышится горечь. — Ты будешь шокирована, он против. Но это помогает мне обрести хоть какой-то покой, понимаешь? — Да, — говорит Синтия. — Понимаю. Волнение от того, что я так близко к своему призу, — единственное, что сдерживает мое раздражение, ведь мне приходится страдать из-за этой светской беседы, да и вообще красить ногти. Я задаю Синтии несколько вопросов о ее роде деятельности, и она описывает свою роль старшего вице-президента компании по здравоохранению и благополучию, но я сильно не выдаю своего любопытства, чтобы не вызвать у нее раздражение. Когда она спрашивает, я сообщаю ей несколько фальшивых подробностей из своей истории, которую придумала. Богатые родители. Намеки на религиозную травму. Чуть неуверенности, когда описываю желание сделать перерыв в учебе в бакалавриате, чтобы «найти себя». Каждая мельчайшая деталь подобна капле краски на холсте. Если добавлю слишком много красок, Синтия может счесть эту историю ложью. Но если я дам ей ровно столько, сколько нужно, она дополнит картину и изобразит меня такой, какой сама хочет меня видеть. Надеюсь, той, кто идеально подойдет для «Легио-Агни». В конце концов, мы переходим к педикюрным креслам, что является новым видом пытки, но мои страдания, к счастью, вознаграждаются позже, когда мы обе расплачиваемся на стойке регистрации. Заботливая улыбка озаряет лицо Синтии, когда она берет свой чек. — Знаешь что, Нерия, я думаю, тебе понравится моя женская группа. Наконец-то, блять. — Да? Для чего нужна эта группа? — По сути, это сообщество женщин-единомышленниц, которые поощряют и дают возможность друг другу жить по нашим истинам через здоровье, благополучие и осознанность, — говорит Синтия, будто рекламирует корпоративную пропаганду. — Знаешь, думаю, это как раз то, что мне нужно. А если ты захочешь, я буду рада провести занятие по йоге для начинающих. Просто чтобы… и тебе чем-то помочь. Синтия сияет, когда мы направляемся к дверям. — Это было бы замечательно. Сейчас дам тебе свой номер телефона, — говорит она, я открываю свои контакты на одноразовом телефоне, уже загруженном поддельными номерами на всякий случай, и передаю его Синтии. — Обычно мы встречаемся в шесть каждую вторую субботу, и место часто меняется. Я пришлю тебе смс-ку с подробностями, — говорит Синтия, набирая свой номер. — Потрясающе, большое спасибо. Если не будет занятий, я приду. А еще пришлю тебе несколько советов, что надеть, и одолжу коврик, — отвечаю я, отправляя ей сообщение с фальшивой фамилией, чтобы завершить обмен. Когда она позже нароет на меня информацию, то найдет все, что нужно, дополнит портрет Нерии Кэмерон, унылой богачки и потенциальной новенькой. Мы прощаемся, телохранитель Синтии бросает на меня быстрый пренебрежительный взгляд, а затем она уходит, торопясь на свою трехчасовую встречу с дистрибьютором пищевых добавок. Я наблюдаю за машиной, помахав на прощание рукой, прежде чем направиться в свою квартиру с торжествующей улыбкой. Быстро переодевшись, я иду пешком в кампус, чтобы забрать свою машину, а затем направляюсь прямо в «Сидар-Ридж», где нахожу читающего Самуэля в общей комнате. — Бриа. — Дядя. — Как прошла вечеринка? — спрашивает он, когда я целую его в щеки. — Прелестно. Эдвард оценил твой жест. Но не нужно было так переусердствовать. — Пф, — говорит он, махнув рукой. — Эдвард — единственный, кто проносит «Пон-Неф», когда приходит сюда, в отличие от некоторых. Я улыбаюсь, и его глаза блестят под пленкой возраста. — Тебе нельзя пить вино. — Я старик. Могу делать все, что мне заблагорассудится. — Ты всегда так делал. — Действительно, — говорит Самуэль, жестом предлагая мне пододвинуть его инвалидное кресло поближе. — Как поход в маникюрный салон? — Очень продуктивно, спасибо. У меня даже появилась подружка. Пригласила меня в женскую группу, которая поможет мне «жить своей правдой», — говорю я, имитируя кавычки, Самуэль закатывает глаза и фыркает. — Это был хороший день. Выражение лица Самуэля становится дьявольским. — Скоро станет лучше. — Серьезно? — Да. Устроим бой подушками. Я смеюсь, беря Самуэля за локоть и усаживая его в инвалидное кресло. Убийственный блеск отражается в его дымчатых глазах, когда я одариваю его мрачной ухмылкой. — Драка подушками. Действительно. — У нас давно не было такой игры, — отвечает он, пока я качу его по полированному полу пустого коридора, ведущего в его комнату. Я наклоняюсь через плечо Самуэля, чтобы прошептать ему на ухо. — Это потому, что твоя маленькая игра может привести нас обоих в тюрьму. — Чепуха, — ворчит Самуэль, махая рукой, прогоняя меня. Я замечаю малейшую дрожь в его пальцах. Он устал. Его старость незаметно дает о себе знать. Я знаю, что бессильна остановить время, но ненавижу эту неотвратимую власть. Мы сворачиваем в комнату Самуэля, и я подталкиваю его к письменному столу, зная, что именно туда он хочет. — Кто? — спросила я. — Ричард Пистон. Я издаю лающий смешок. — Этот придурок? Ты серьезно? Он уже натерпелся от жизни из-за своей фамилии. Что он сделал? — Он украл мои ботинки. — Разве это не происходит ежедневно в подобных местах? Ты убиваешь всех, кто крадет твои вещи? — Да. — Справедливое замечание. — Он сказал, что мне не следует играть в компьютер. Это для детей. Старый пердун. — Да, это немного грубо, — я сажусь на край кровати и наблюдаю, как Самуэль заходит в свой ноутбук и начинает печатать, его пальцы двигаются с точностью музыканта. Нет необходимости спрашивать, что он делает, я и так знаю, и мы не тратим слов попусту. Он завладел камерами слежения и, вероятно, включил фальшивую запись в компьютерах на стойке регистрации, чтобы занять персонал. — Комната восемнадцать. Он всегда дремлет в это время. Сейчас он спит, — Самуэль закрывает экран ноутбука и выдвигает ящик своего стола, протягивая руку, чтобы открыть потайное отделение. Берет две пары кожаных перчаток и предварительно наполненный САКСом шприц, засовывая иглу с колпачком себе под ногу. Кладет свой телефон на колени, камеры выводятся на экран, затем жестом приглашает меня подойти, пока он надевает одну пару перчаток. — Я сделаю укол, а ты заставь его замолчать. Доза парализует, но он останется в сознании. Я хочу, чтобы он услышал меня. Тогда ты закончишь. Я испускаю глубокий вздох, скрещиваю руки на груди, и мы пристально смотрим друг на друга. — Это кажется безрассудным. Что случилось с «устрани любой риск, который убьет тебя первым»? — Риски были снижены, — отвечает он, размахивая телефоном в воздухе, как будто это достаточное объяснение. Мои брови поднимаются, и он сверлит меня жестким взглядом. — Я могу включить любую сигнализацию, любое важное оборудование, чтобы отвлечь персонал. Кроме того, они будут заняты приготовлениями к ужину и вечерней раздаче лекарств. — Возможно, пребывание в Сидар-Ридже, не пошло тебе на пользу, Самуэль. Словно ты внезапно узнал о фаст-фуде и пристрастился к нему. Знаешь, мы точно не будем есть чизбургеры, — взгляд Самуэля становится зверски холодным. Напоминание о том, кто мы оба такие, и о ролях, которые мы исполняем. Два хищника на одной территории. Мы всегда соблюдали тщательный баланс. Я могу надавить, но лишь насколько он мне позволит. Мои руки опускаются по бокам, и я качаю головой. — Отлично. Но если меня поймают и отправят в тюрьму, я заберу тебя с собой. — Тс-с-с, — шипит он. Его взгляд смягчается до своего обычного уровня режущей интенсивности. — Не вини старика за то, что он хочет приятно провести время со своей любимой племянницей. — Я твоя единственная племянница. И технически это не так. — Неуместная чепуха, — ворчит он. — А теперь давай шевели булками. Я не хочу быть последним в очереди за лазаньей. Я улыбаюсь, прежде чем нырнуть ему за спину и взяться за ручки инвалидного кресла. Дрожь возбуждения пробегает по моей коже, когда мы выходим из его палаты и направляемся по коридору к восемнадцатой. Это не тот вихревой порыв, который я испытываю, когда захлопываю тщательно расставленную ловушку вокруг своей жертвы. Там по-другому. Как будто я бутылка, наполненная молнией, скоро разобьюсь вдребезги, и сила взорвется вокруг, поглощая все подряд. Нет, сейчас не так. Но все равно ощущения довольно приятные. Мы молча бредем по коридору, Самуэль смотрит на свой телефон, где сможет засечь любое движение на взломанных камерах слежения. Ничего не происходит. Мы останавливаемся перед закрытой дверью восемнадцатой комнаты, и Самуэль проверяет скрытую внутри камеру, одним решительным кивком подтверждая, что Придурок Пистон спит. Я натягиваю перчатки и поворачиваю ручку, бесшумно открывая дверь в комнату. Старик спит на спине, разинув рот, из его горла доносится негромкий храп. Он высокий и худощавый. Выглядит сильным для своего преклонного возраста. Я бросаю взгляд на Самуэля, когда останавливаю его инвалидное кресло у изголовья кровати. Кажется, его не волнует, что соперник может быть способен к самообороне. Его внимание поглощено добычей. Самуэль просовывает руку себе под ногу и достает шприц, открывая его, когда я подхожу к другой стороне кровати и готовлюсь прижать Ричарда к себе. Встречаюсь взглядом с Самуэлем и бросаю взгляд на телефон. Он в последний раз проверяет камеры и кивает. Затем вводит иглу в яремную вену Ричарда и нажимает. Пистон не двигается. Ритм его храпа остается непрерывным. Он даже не дергается. Я смотрю на Самуэля, а он на меня. Он пожимает плечами. — Что за… Я не успеваю закончить. Ричард вскакивает с кровати с правым хуком, пока я отвлекаюсь на Самуэля. Я уворачиваюсь, но он все равно наносит удар, задевая мою скулу. Старый ублюдок силен. Это все равно что получить удар кирпичом. Моя щека горит. Удар переносит меня сквозь время в воспоминания. В красный туман. Навстречу неумолимому солнцу пустыни. Я отступаю назад, затем бросаюсь вперед с приливом ярости. Запрыгиваю на матрас, обхватываю руками его горло и сжимаю. Чувствую пульс в своих ладонях. Мой или его, не знаю. Он колотит по моей коже. Я сжимаю крепче, старик задыхается и бьется с быстро убывающей силой, пока лекарство начинает действовать. — Бриа, нет, — шипит Самуэль с ноткой отчаяния. — Ты сломаешь ее. Подъязычная кость. Я сломаю хрупкую кость в его горле. А это явный признак убийства. С усилием разжимаю пальцы. Старик тяжело вздыхает, и я зажимаю ему рот рукой, прежде чем он успевает закричать. Мои зубы стиснуты так крепко, что могут сломаться. Я смотрю ему в глаза, готовая зажать ему нос, когда его слабеющие удары обрушиваются на мои плечи. Моя щека пульсирует в ровном ритме. — Ты, — рычит Самуэль прямо в лицо Ричарду. Глаза старика широко распахиваются, когда они встречаются со взглядом дяди. Его тело слабеет, САКС проникает в кровоток. Его руки дрожат и опускаются по бокам, мышцы вздрагивают. — Сначала ты крадешь мои вещи. Оскорбляешь меня. А теперь, — говорит он, зажимая Ричарду нос, из уголков глаз старика текут слезы, — посмел ударить мою Сомбрию? Надо было ввести меньше сукцинилхолина. Тогда я бы не торопился. Я бы заставил тебя страдать. Старик изо всех сил пытается сделать вдох, который никак не выходит. Моя рука остается прижатой к его рту. Пальцы Самуэля крепко сжимают ноздри. А препарат гарантирует упадок любых сил. Грудь Ричарда сотрясается в конвульсиях. Сокращаются мышцы. Его глаза отводятся от нас, страх внутри улетучивается, как газ. Судороги продолжаются, взгляд становится стеклянным, а сердцебиение замедляется. Смерть расплывается, как спектр. Это моя любимая часть — тайна возможности. Если я сейчас уберу руку, он сделает вдох и будет жить? Или его тело продолжит закрывать все двери к жизни? У меня под рукой так много вариантов. Выбор принадлежит мне. И я выбираю смерть. Мы с Самуэлем ждем, сосредоточенные на наших совместных усилиях удержать Ричарда неподвижно, пока судороги не прекратятся и не будет возврата к жизни. Когда Ричард уходит, мы смотрим друг на друга поверх его тела. Мое сердце отбивает замедляющийся ритм в груди, поднимается по шее и под черепом, оседая в скуле. Я убираю руку с отвисшей нижней челюсти старика, когда его последний насыщенный выдох разносится по комнате. — Спасибо, — шепчу я. Самуэль коротко кивает. Он смотрит вниз на тело, а затем на телефон у себя на коленях, проверяя камеры. — Пойдем. Я обхожу вокруг кровати и хватаюсь за ручки инвалидного кресла, толкая его к двери. Он бросает последний взгляд на видеозапись, и затем мы выходим из комнаты, закрывая за собой дверь. Мы не разговариваем, проходя по коридору, как призраки. Я вталкиваю Самуэля в его комнату, подвозя его к столу, прежде чем отступить и сесть на край кровати, моя скула горит и пульсирует от тяжести напряженного воздуха. Я сопротивляюсь желанию прикоснуться к нему, держа руки сложенными на коленях и ожидая, пока Самуэль переключит систему безопасности обратно на основной канал. Он закрывает экран и отъезжает от стола, поворачиваясь ко мне лицом. Это те моменты с Самуэлем, которыми я наслаждаюсь больше всего. Принятие его мудрости, кодирование в моей памяти. Он помогает мне оттачивать свое мастерство. Он оттачивает мой опыт, как огранку алмазов. Даже в такие ночи, как сегодняшняя, когда мне не хватило безупречности, я чувствую себя на шаг ближе к несокрушимости. Самуэль долго смотрит на меня. Я ничего не говорю. Знаю, что нужно ждать, оставаться спокойной и вежливой. — Твоя ярость, Бриа. Твоя неспособность отделить травмы прошлого от потребностей настоящего. Ты быстро реагируешь, чтобы защитить себя, но не останавливаешься. Это твоя самая большая слабость. Послушай внимательно, чтобы отступить, ты должна найти в себе силы сделать это. Ты обязана. Я отвешиваю ему единственный поклон головой. — Да. Как мне победить это? Самуэль подъезжает немного ближе. Его глаза обшаривают мое лицо, как стальная вата, сужаясь, когда останавливаются на моей пульсирующей щеке. — Ты убивала свое прошлое. Но, возможно, ты должна принять те воспоминания, которые не умирают. Мое сердце сжимается внутри костей. Вероятно, он прав. Он всегда прав. Даже когда я ненавижу услышанное. Я не знаю, как это сделать. Может быть, потому что я на самом деле этого не хочу. Убивая все, что напоминает мне о прошлом, было словно лечение, даже если жизни, которые я отняла, не были напрямую связаны с этим прошлым. Находила людей, связанных с культами, подобными тому, в котором я выросла. Этого было достаточно, чтобы сохранить прошлое там, где ему и положено быть, в песках пустыни за дворцом памяти, запертым за стенами, которые я построила в своем воображении. Во всяком случае, большую часть времени. — Я найду способ, — говорю я Самуэлю. Мы остаемся неподвижными, наблюдая друг за другом, и затем он, наконец, кивает. Я стою перед ним. — Я лучше отведу тебя к очереди за лазаньей. — Побудь со мной. — Конечно. Я вывожу Самуэля из его комнаты в столовую, где мы стоим в очереди за лазаньей и салатом, затем садимся отдельно от других жильцов за столик на двоих у окна. Через некоторое время появляется скорая помощь, без сирены. Но огни высвечивают свой метрономный ритм на лице Самуэля. Он наблюдает, как они грузят накрытое тело Ричарда в машину. — Однажды, довольно скоро, это буду я, — говорит Самуэль, не сводя глаз с машины скорой помощи. — Ты должна научиться делать все самостоятельно. Я наблюдаю за его лицом, но он не смотрит на меня. Он смотрит в будущее, которое скрывается в тени кедров и сосен. — Понимаю, — говорю я. Просто не знаю как.