Черная овечка

БРИА

Я наблюдаю, как доктор Каплан идет по коридору, догоняя доктора Строма в несколько больших шагов. Он не оглядывается, пока они направляются к лифту в дальнем конце коридора. Даже когда двери открываются и он проскальзывает внутрь, он отводит взгляд. Только когда лифт закрывается и шестеренки вращаются при спуске, я делаю глубокий вдох и прислоняюсь к стене. Мое сердце ноет от пустоты. Влажность и жар скапливаются между ног. Я прижимаю ладонь к груди, сердце поет от волнения, я пытаюсь вернуть его к устойчивому ритму. Ты ненавидишь его. Он придурок, помнишь? Мое сердце не слушается. Он слышит только эхо голоса Каплана. «Я стараюсь не нарушать правила, Бриа». Я прислоняюсь головой к стене. Выражение боли на лице Каплана преследует меня в тени закрытых глаз. Почему меня это должно волновать? Мне все равно. Меня не волнует, что он был в ярости из-за меня. Меня не волнует, что он встал между мной и Дэвидом, крепко сжав кулаки. Конечно, я заметила, как напряглись его мускулы под рубашкой, и как он пригвоздил меня голодным взглядом, когда мы остались наедине. Это было чертовски горячо. Он прекрасен. Как скульптура. Или закат. Я просто оцениваю его, вот и все. Та темнота, которую я видела, скользящая по поверхности и заглядывающая в глаза, просто очень привлекательна для меня, как кошачья мята. Мне нужно сделать то, что сказал Самуэль. Избавиться от мертвого груза. Сосредоточиться на цели. Мне не нужен Каплан или кто-то еще, кроме Самуэля. Даже несмотря на близость Каплана к информации о «Легио-Агни», он может оказаться скорее опасным отвлекающим фактором, чем источником полезной информации. У меня нет ощущения, что он из тех людей, которые в любом случае рискнут поделиться подробностями, и то, что я извлекла из его компьютера, не оказалось полезным. Я итак близка к ФБР, не стоит сидеть у них на коленях. Я открываю глаза и отталкиваюсь от стены с вновь обретенной решимостью. Эта энергия, которую я ощущаю между мной и Капланом, только ослабляет мое внимание. Это приводит меня в замешательство. И уже достало. Просто отпусти это. Я вхожу в офис так непринужденно, как только могу. Дэвид поднимает взгляд, когда я опускаюсь на свой стул и беру свое кофе. — Ты в порядке? — спрашивает он, облокачиваясь на мой стол. Больше всего на свете мне хочется надеть наушники и не обращать на него внимания, но это социальная игра, в которую я вынуждена играть, если хочу оставаться незаметной в этом мире. — Да, а ты? Дэвид кивает, почесывая щеку, щетина хрустит под его ногтями. Я стараюсь, чтобы мой глаз не дергался от раздражения. — Извини, я не знал, что вы с доктором Капланом были парой. — Мы не пара. — Я не уверен, что он согласен. — Это зависит не только от него, — говорю я, пожимая плечами, стараясь выглядеть беспечной. — Кроме того, я думаю, он сделал бы то же самое для любого студента. Дэвид хихикает, отталкиваясь от стола. Он наклоняет свою чашку в мою сторону. — Нет, Брукс. Он бы так не сделал. У этого человека все плохо. Я наблюдаю, как Дэвид подмигивает и отворачивается, затем надеваю наушники и решаю отбросить эти мысли в сторону. День набирает обороты и проходит как в тумане. В течение дня у меня запланировано несколько занятий и встреч. Я работаю до позднего вечера, несколько часов погружаясь в обзор литературы, прежде чем переключить свое внимание на разработку нескольких подходящих тем для эссе для курса доктора Халперон «Обучение и память для бакалавров». Я еще раз проверяю свою электронную почту перед тем, как выключить компьютер, и получаю новое сообщение от доктора Халперон. Бриа, Кристина мне сообщила — книга «Цифровые медиа и культурная память» Асперсона и Даля теперь в библиотеке. Она отложила ее в сторону, и только сейчас вспомнила сообщить мне. Какая ирония судьбы! Можешь, пожалуйста, воспользоваться ей, и мы выберем темы для эссе завтра утром? Спасибо, Доктор Х. Я хмуро смотрю на свои часы, как будто они должны стать машиной времени. Сейчас 21:28. Библиотека закрывается через тридцать две минуты. Доктор Халперон рассеянная, не могла сказать мне это за весь день, но она также достаточно сообразительна, понимает, что я все еще в кампусе. Перед тем, как я собираю свой ноутбук и направляюсь по коридору в библиотеку, в голове всплывает успокаивающий образ того, как я срываю с ее лица очки и запихиваю эти ацетатные оправы цвета фуксии ей в глотку. Я просматриваю информацию о книге на своем телефоне, пока иду между зданиями, надев наушники и накинув капюшон пальто, чтобы защититься от моросящего дождя в безветренную бурю. К тому времени, как я оказываюсь в тепле библиотеки, уже 21:43. Двое студентов, работающих за стойкой регистрации, бросают на меня предупреждающий взгляд, но я отвечаю им свирепым взглядом, и они возвращаются к бумагам, которые перекладывают на потертом столе. Поднимаясь на третий этаж, я не вижу ни одного студента. Пробираюсь между высокими полками, пока не добираюсь до нужного мне ряда. Естественно, я нахожу нужную книгу на полке, до которой не дотянуться кончиками пальцев, даже стоя на цыпочках. Мои зубы скрежещут друг о друга. К черту все, я буду карабкаться по этим полкам, как чертова обезьяна, если понадобится. Я не собираюсь искать подставки, которые никогда не найдешь. Хватаюсь за край полки, как будто собираюсь заняться скалолазанием, когда над моей головой появляется большая рука и стаскивает с полки мой учебник. Какой-то запах проникает в мои ноздри. Лавровый ром. Бергамот. Ни малейшего намека на мяту. Мои глаза сужаются. Каплан. Я медленно поворачиваюсь и встречаю угрожающий взгляд его глубоких карих глаз, пока вытаскиваю один наушник, затем другой и кладу их в карман. Он гораздо ближе к проходу, чем я ожидала. Я чувствую его тепло в каждом вздохе, который овевает мое лицо. Мой взгляд скользит по книге, которую он высоко держит в руке. Из динамиков, установленных на стенах, доносится какой-то звук. Глаза Каплана поднимаются вверх, как будто он видит что-то в голосовой записи, предупреждающей о том, что библиотека закроется через десять минут. Непрошеная боль скручивается внизу моего живота, и я ненавижу себя за то, что глубоко вдыхаю опьяняющий запах мужчины, который, возможно, оглядывается в поисках записанного голоса из стационарного динамика. Когда сообщение заканчивается, Каплан переводит взгляд на меня. На мгновение он удивляется, когда обнаруживает, что я смотрю на него в ответ взглядом, который можно охарактеризовать только как убийственный. А затем намек на дерзкую улыбку приподнимает один уголок его губ, отчего на щеке появляется тень ямочки. Моя боль превращается в ожог, сжигающий грудь гневом, а все мое нутро — в потребность. — Это моя книга, — говорю я. Он переворачивает ее, чтобы прочитать корешок. — Асперсон и Даль. Я не вижу там «Брукс». — Отдайте мне. Что-то темнеет в глазах Каплана. Его горло вздрагивает, когда он сглатывает. Улыбка исчезает, когда его взгляд опускается к моим губам, прежде чем снова встретиться с моими глазами. — Вы отдадите мне эту книгу? — спрашиваю я. — Я еще не решил. — Вам всегда требуется так много времени, чтобы что-то придумать? — Похоже, только когда ты в этом участвуешь. Он наклоняется чуть ближе, и я стою на своем, но это требует больше усилий. Не для того, чтобы отшагнуть назад, а чтобы не придвинуться ближе. Я никогда раньше не испытывала такой сильной потребности, притяжение подавляет меня, как будто я не более чем металлическая крупинка на пути магнита. Потребность убивать. Потребность трахаться. Они как две планеты, врезающиеся друг в друга, разрушающие стены и барьеры, которые скрывают мои самые темные желания. Я чувствую, что изо всех сил пытаюсь удержать зверя, который крадется за ними. — Тогда забирай, что стоишь, — бросаю я вызов, расправляя плечи и переходя на «ты». — Положи в свою хипстерскую кожаную сумку, которая подойдет к твоему столь же предсказуемому твидовому пиджаку, и уноси ноги. Улыбка Каплана становится шире, ямочка углубляется. Его взгляд скользит по моему лицу, словно он запоминает мельчайшие детали, задерживаясь лишь на мгновение на синяке под моими ресницами. Он наклоняется еще немного ближе, его близость и тепло разливаются в пространстве между нами. — Ты всегда такая злючка? — Ты даже не представляешь. Наступает долгое мгновение полной тишины. Мое сердце подкатывает к горлу и барабанит в ушах. Дыхание становится прерывистым, когда улыбка Каплана исчезает, а его насыщенные карие глаза впиваются в мои губы. Холод ползет вверх по моим рукам, царапается, покрывается мурашками, оставляя след после призрачного прикосновения, как будто моя кожа умоляет о его руках. Каплан крепче сжимает книгу. Он наклоняется ближе. Аромат бергамота я почти ощущаю на вкус. У меня слюнки текут, когда я опускаю взгляд на пульс, бьющийся на его шее. — Может быть, я хочу убедиться, — говорит Каплан тихим голосом. Он придвигается на шаг ближе, его грудь касается моей с каждым вдохом. — Может быть, я хочу попробовать всю эту свирепость на вкус. Прямо из первоисточника. Он делает еще один шаг вперед. Я позволила ему подтолкнуть себя к полкам. Моя спина так же тверда, как и корешки книг, когда Каплан прижимается ближе, его глаза все еще прикованы к моим губам, свободная рука удерживает меня в ловушке, когда он хватается за полку рядом с моей головой. Над нами раздается предупреждающий сигнал. Записанное сообщение заглушает стук моего пульса, прожигающий свой учащенный ритм в моем мозгу. Библиотека закрывается через пять минут. Пожалуйста, пройдите к стойке регистрации, чтобы записать книги. Благодарю вас. Каплан встречается со мной взглядом. Его пристальный взгляд проникает сквозь мой, задерживаясь между моими расширенными зрачками. — Только один раз попробую, — шепчет он. Электрическое покалывание пробегает по моим рукам. Я не двигаюсь, когда он подходит ближе. Каждый неглубокий вдох, который я делаю, пропитан его запахом. Это подпитывает боль от жажды прикосновения. Но я не двигаюсь, поскольку мой взгляд прикован к его губам. Губы доктора Каплана встречаются с моими, нежное и теплое прикосновение. Мягко и безмолвно, как будто этот момент украден, запрещен. Его язык пробегает по изгибу моих губ, оставляя после себя вкус сладкой мяты. Он отстраняется. — Ты думал, на вкус будет как яд? — спрашиваю я, и в моем голосе слышится легкая дрожь, которой я никогда раньше не издавала. — Нет, — говорит он, и между его бровями появляется складка, как будто его зверь грызет кости. Его пристальный взгляд прослеживает изгиб моих губ. След от ласки его языка отзывается гулом на моей коже. — На вкус в сто раз слаще. Наши глаза встречаются. Я делаю один вдох. Затем хватаю его за воротник и прижимаю его губы к своим. Поток жара разливается в моей груди. Я наказываю Каплана своим поцелуем. Он пожирает меня с отчаянием, которое встречается с моим собственным. Наши зубы клацают. Наши языки вторгаются в рты друг друга. Наши губы формируются вместе. Мы боремся за воздух. Мы сражаемся друг с другом. Громкий шлепок пугает меня, и я отстраняюсь, но это его не смущает. Это была книга. Он бросил ее на пол, чтобы крепко обхватить меня за талию пальцами. Он опускается к моей шее, покрывая жгучими поцелуями мой учащенный пульс. — Я чувствую себя обязанной сказать, что ненавижу тебя, — выдыхаю я, когда он покусывает и посасывает мою кожу. Я начинаю оттягивать его воротник. — Точно так же, как я ненавижу твою кожаную сумку и твой отвратительный твидовый пиджак, который выглядит так, словно его сшили из хипстерской кучи отбросов. Мне из-за тебя даже неловко, как будто я в нем хожу. Мрачный смех Каплана согревает мою кожу, когда он прикусывает мочку моего уха, и стон срывается с моих губ. — Хорошо. Я буду носить его каждый гребаный день. И пришью замшевые заплатки на локти. Я дергаю за лямку сумки Каплана, и он стягивает ее через голову, чтобы бросить на пол, прежде чем прижать меня к полкам. Он поглощает меня своим поцелуем. Его руки скользят под мой свитер, подушечки его пальцев обводят мои ребра, изгиб талии, кружевной край лифчика. Он рычит мне в губы, когда я обхватываю его эрекцию, напрягающуюся под джинсами. Флуоресцентные лампы над головой со щелчком гаснут. Единственный источник света вокруг нас — это аварийный выход в конце прохода и свет ламп, проникающий сквозь высокие окна. — Они не будут проверять, что мы ушли? — спрашиваю я, пока мы смотрим друг на друга. Глаза Каплана вспыхивают в тусклом свете. — Думаю, что нет. И спасибо, черт возьми. Я хватаю его за волосы и притягиваю его рот к своему. Он обхватывает мое лицо горячими ладонями и целует так, словно ищет душу, которую никогда не найдет. Ищет своим хищным языком. С укусом, от которого идет кровь. С сердцем, колотящимся о мою грудь, выпрашивающим мои секреты. Я никогда еще не была так лихорадочно поглощена. Я прижимаюсь к его губам, всем телом к нему, отчаянно желая быть ближе. Отчаянно желая сгореть. Сбрасываю его пиджак, когда Каплан дергает за подол моего свитера и прерывает поцелуй, чтобы стянуть его через голову, чертыхаясь, когда видит мой черный кружевной лифчик при минимальном освещении, опускает чашечки, обнажая мои напряженные соски в неподвижном воздухе, наполненным бумагой, клеем и пылью. Он покрывает меня поцелуями, пока я провожу руками по его темным волосам. Втягивает один сосок в рот, проводя по нему языком, обводя бутон, одновременно лаская мою другую грудь. Я стону, когда боль в моем животе сжимается, как кулак. Потребность кричит глубоко внутри, образуя пустоту, которая требует заполнения. Сейчас же. Наш поцелуй накаляется до предела, когда я расстегиваю ремень Каплана. — Я чиста. У меня спираль, — шепчу я, отстраняясь. Дыхание Каплана — прерывистый поток сладости, его горячая ладонь прижимается к моей грудине. — Ты чист? — Проверялся в прошлом месяце. С тех пор у меня ни с кем не было, — выдавливает он, когда я выдергиваю пуговицу из отверстия и расстегиваю молнию. — Тогда трахни меня, доктор Каплан. Трахни меня так, словно презираешь меня так же сильно, как и я тебя. В глазах Каплана вспыхивает яростная напряженность, а затем он бросается к моей шее, покрывая ее поцелуями и укусами. Я скидываю один ботинок, затем другой, пока он расстегивает пуговицу на моих джинсах и стягивает их с моих бедер грубыми и отчаянными рывками. Я снимаю их, а когда выпрямляюсь, он прижимает меня к себе еще одним поцелуем, сильнее прижимая мое тело к полкам. Одна его рука зарывается в мои волосы, а другая путешествует вниз по моему телу, обводя мою грудину, огибая маленький холмик. А затем он продолжает спускаться, прижимая жар мозолистой ладони к моим ребрам, вниз по животу, ниже, следуя за острым краем моей тазовой кости, вниз к краю черных кружевных стрингов. Один палец следует по мокрой ткани, проводя линию и медленно надавливая на клитор круговыми движениями. — Ты всегда так возбуждаешься из-за людей, которых ненавидишь? — шепчет Каплан мне в губы, когда его палец проникает под ткань и скользит по моим шелковистым складкам. Я подавляю стон, когда он кружит вокруг моего клитора и покусывает мою челюсть. — Может и так. — Хм, — хмыкает он. Его палец проскальзывает между моих складочек и проникает в мою киску, а затем его прикосновение резко прекращается. На мгновение я чувствую себя опустошенной. Но затем я с хищным интересом наблюдаю, как он подносит палец к своему языку и слизывает блестящую кожу. — Забавно. На вкус не похоже на ненависть. Скорее, на ложь. Мое сердце бешено колотится в груди. Порочная улыбка приподнимает уголки губ Каплана. Я едва могу разглядеть эту ямочку в тусклом свете. — Но не волнуйся, — шепчет Каплан, его голос полон секса и соблазнения, когда он приспускает расстегнутые джинсы и черные трусы. Он обхватывает основание своей эрекции, а затем один раз двигает рукой вдоль длинного, толстого ствола. Преякулят блестит на бархатистом кончике. Его другая рука скользит вниз по моему бедру, и он прижимается ближе, поднимая мою ногу, чтобы она лежала у него за спиной, подносит свою эрекцию к моему лону и оттягивает стринги в сторону. — Я все равно буду трахать тебя, будто это правда, даже если знаю, что это не так. Он обхватывает меня за талию и одним жестоким толчком входит в меня до основания. У меня вырывается жалобный стон, какой-то звук, которого я никогда не издавала. Моя плоть растягивается вокруг него, когда он скользит назад до головки и снова входит, прижимая меня спиной к книгам. Он делает это снова, вспышка боли и удовольствия воспламеняет мои нервы этим вторжением. Он хватает меня за задницу, а я закидываю другую ногу ему за спину, и он снова входит в меня, еще глубже, наполняя густым жаром. Еще один толчок, и я вскрикиваю, его рука закрывает мне рот. — Тшш, мисс Брукс. Ты будешь кричать мое имя, но не в этот раз. Каплан входит в меня, неумолимый, неутомимый, с каждым толчком прижимая меня спиной к книжному шкафу, мои ноги сжимаются вокруг его талии, пока он наказывает меня удовольствием. Он берет одну из моих рук и проводит ею между нами в молчаливой просьбе прикоснуться к себе, и я круговыми движениями нажимаю на свой клитор в ритме, который сливается с его доверием. Я обхватываю его шею другой рукой и просовываю пальцы ему под воротник, чтобы впиться ногтями в кожу, и он одобрительно шипит, убирая ладонь от моего рта, чтобы ухватиться за полку надо мной. Он притягивает мою голову к своей груди, защищая от тяжелых книг, которые падают на пол, как подбитые птицы. И эти толчки продолжают прибывать, как волны в жестокий шторм, приближая меня к гибели. Каждый раз, когда он скользит назад, я оплакиваю пустоту. Когда он наполняет и растягивает меня, я жажду освобождения. Он касается мест, к которым, кажется, никто по-настоящему не прикасался, и мой набухший клитор словно дергается. Его тело горит вместе с моим, аромат мяты, рома и бергамота согревает теплом, вторгаясь в мои чувства. Он целует, кусает и толкается, и эта потребность, эта притягательная потребность поглощает, превращая мысли в пепел. Сжигая меня. Я так близко, каждый толчок толкает меня к пропасти, я готова умолять упасть в нее. Я снимаю одну руку Каплана с полки и кладу ее себе на горло, он отстраняется, не замедляя ритма своих толчков, в его прищуренных похотливых глазах вопрос. — Да ладно тебе, — шепчу я, сжимая его руку. — Наполни меня тьмой. Наполни собой. Глаза Каплана вспыхивают, он смотрит на мою шею и снова вверх. Делает глубокий, прерывистый вдох. — Похлопай меня по плечу три раза, если это будет слишком сильно. Я смотрю на него сквозь угрожающую улыбку и крепче сжимаю его руку. — Я приму все, что ты мне дашь, доктор Каплан. Столь же порочная улыбка мелькает на его губах. — О, я знаю, милая. Посмотрим, как хорошо ты справишься, — говорит он и достает до кончика своей эрекции. Потом погружает свой член так глубоко, как только может. — Весь я. Я вздрагиваю от стона, который проскальзывает под тисками, готовыми сжаться вокруг моего горла. Выпускаю его руку из своей. — Тогда не сдерживайся. Сделай так, как ты действительно хочешь. Как будто хочешь меня убить. Я только что открыла клетку зверя. Он рычит. Сжимает руку. В его хватке нет ни колебаний, ни неуверенности. Он обхватывает мое горло, и воздух превращается в тонкую струйку, мои легкие горят всего после нескольких напряженных вдохов. Его толчки становятся дикими, порочными, как будто он раньше сдерживался. — Произнеси мое имя с последним вздохом, — шепчет он мне на ухо, когда его хватка усиливается. Мое естество сжимается, оргазм в пределах досягаемости, зрение темнеет. Он толкается, и моя спина натыкается на книги, оставляя синяки. — Кап… — Нет, — выдавливает он, сжимая сильнее. Сдавленный звук вырывается из моего горла. — Илай, — хриплю я. Это звучит одновременно ненавистно и умоляюще. — Илай… Каплан толкается глубже, быстрее. Он шепчет мне на ухо, как призрак, следуя за мной во тьму, околдовывая меня, умоляя, чтобы я произносила его имя, пока не кончится воздух, и все равно его голос звучит в моей голове, требуя еще раз, скажи еще раз. Оргазм пронизывает меня насквозь. Обжигает нервы. Требует контроля над мышцами, прижимает мою спину к полкам, сжимает мое естество вокруг члена Каплана, когда он пульсирует и изливает потоки спермы в мои глубины. Моя киска зажимает его, и удовольствие разливается по всему телу, по бедрам, вниз по ногам, вверх по рукам, под кожей, везде. Просто повсюду. Мои глаза наполняются слезами, они текут по щекам. Каплан разжимает ладонь, и мои легкие глубоко втягивают воздух. Каплан прислоняется ко мне, его рубашка мокрая от пота. Я бы хотела почувствовать его кожу, каждый дюйм, когда между нами ничего не останется. Его член все еще подергивается внутри меня, его лоб покоится на моем плече, рука на моей грудине, его ладонь улавливает затихающий стук моего сердца. Мы стоим так довольно долго, и он не спрашивает, в порядке ли я. Я рада этому. Если бы он так сделал, то не правдиво. Зверь не чувствует вины за то, чего добивается. Он не сомневается в себе и не просит прощения. Я сказала ему, что взять, и он взял это без колебаний и извинений. И я не чувствую, что потеряла что-то в этот момент. Я чувствую прилив сил, отпустив свой контроль. Не знаю, сколько времени проходит, пока я прижимаюсь к книжной полке, когда Каплан выскальзывает из моего лона, и я убираю ноги с его талии, чтобы встать, его рука все еще лежит на моей груди, как будто прося остаться. Он отходит и оглядывает свою сумку и пиджак, мою одежду и книги, разбросанные по полу. Его взгляд возвращается к пиджаку, и на его лице появляется странное выражение, которого я никогда не видела, как будто веселье, смирение и желание сливаются в какое-то опьяняющее тепло. — Стой на месте, — говорит он и натягивает свои трусы и джинсы. Он поднимает твидовый пиджак с пола и многозначительно смотрит на меня, не отрывая взгляда от моих глаз, отрывая пеструю подкладку. Роняет шерстяную накидку и опускается передо мной на колени, комкая ткань в руке и начиная убирать сперму, собравшуюся у меня на бедрах. — Одновременно заслуженный и ужасающий конец этому безобразию из ткани, — ворчу я, глядя сверху вниз на его макушку, в то время как он фыркает от смеха, вытирая сперму и возбуждение, стекающие по моим бедрам. — Да будет тебе известно, я заплатил за этот пиджак целое состояние. — Какая удручающая мысль, — говорю я, когда он поднимает мою ногу, кладя ее себе на бедро. Ткань в его руке мягко скользит по моему набухшему лону, свободной рукой он оттягивает мои стринги в сторону. — Мой дядя был бы рад заплатить тебе за то, чтобы ты забрал дедовску одежду из Сидар-Риджа. Каплан смеется. — Я серьезно. У них есть даже сумки из твида. Не то чтобы я поощряю твой ошибочный выбор одежды. — Мой выбор одежды никогда раньше не называли ошибочным. — Это потому, что все тебе лгали. Каплан снова смеется. Звук льется из него легко, дыхание согревает мою кожу. Он целует меня в бедро. Его плечи поднимаются, когда он вдыхает и отстраняется, чтобы продолжить свои благоговейные поглаживания. Так жутко здесь, в тишине и темноте, окруженной запахом бумаги и чернил. — Никто никогда раньше не делал этого для меня, — признаюсь я, пока он вытирает мне другую ногу. — Не разрывал ради тебя любимый пиджак? Такое не часто встретишь. — Нет. Заботился… обо мне. Вот так. Каплан замирает и поднимает глаза. Я ищу эти жидкие омуты темно-карего тепла в его глазах. В них есть удивление, и, кажется, печаль. Трудно сказать при тусклом освещении. Я сглатываю и расправляю плечи. Моя кожа покрывается мурашками от остывающего пота и неожиданного пристального взгляда в его глазах. — Не начинай думать, что ты нравишься мне больше, чем двадцать минут назад. Это не так, — говорю я. — Ты уверена? — Еще бы. — Тогда ладно. Я прищуриваюсь, глядя на него, и Каплан имеет наглость ухмыльнуться. Желание несколько раз ударить его по лицу тяжелым учебником нарастает, и я медленно высвобождаю ногу из его хватки. Я бросаю на него последний предупреждающий взгляд и отхожу, чтобы собрать свою одежду, натягивая ее, в то время как он набрасывает на плечи свой порванный пиджак и делает нерешительную попытку собрать разбросанные книги. Надев пальто, я поднимаю с пола нужную книгу и смотрю на Каплана, у которого между бровями пролегает тень настороженности. — Это было весело. Увидимся, доктор Каплан, — говорю я и бросаюсь вперед, чтобы пройти мимо него по проходу. — Весело… что? — я улыбаюсь, слыша, как сумка Каплана волочится по полу, и его шаги приближаются позади меня как раз в тот момент, когда я поворачиваюсь к лестнице. — Что за хрень? — Что? Мне нужно вернуться домой. — Давай я хотя бы провожу тебя до машины, — говорит он, ускоряя шаг, пока не поравнялся со мной. — Не нужно. — Уже темно. — Я не слепая. Но спасибо за подтверждение того, что у меня глаза все еще видят. — Это небезопасно, ты же знаешь, какими могут быть кампусы. — Ага. Примерно так же, как в доме престарелых. — Именно это я и имею в виду. Позволь мне проводить, — я игнорирую Каплана, когда мы приближаемся к лестнице. — Бриа… — говорит он и хватает меня за руку. Инстинкт разжигает нервы. Я хватаю Каплана за руку, выворачиваю ее назад, моя хватка безжалостна. Под моей ладонью раздается крошечный хлопок, когда растягивается сухожилие. Он издает крик боли и удивления и падает на колени, в то время как я держу его руку повернутой назад. — Бриа, что? Бриа, это опасно? — моя голова наклоняется, когда Каплан смотрит на меня снизу вверх, на его лице отражается боль. Я выворачиваю его запястье еще немного назад и улыбаюсь, когда он извивается. Наклоняюсь ближе, в последний раз вдыхая его запах. — Для меня вы хорошо смотритесь на коленях, доктор Каплан, — шепчу я ему на ухо. — Бриа… — Будь осторожен ночью. Никогда не знаешь, когда можешь столкнуться с кем-то опасным, — я отталкиваю его руку и направляюсь к лестнице. Когда оглядываюсь через плечо, Каплан все еще стоит на коленях, прижимая раненое запястье к груди. — Лучше приложи лед, — кричу я, спускаясь и скрываясь из виду. Добравшись до главного этажа, я отворачиваюсь от стойки администратора и, минуя запертые двери, направляюсь к ближайшему запасному выходу. Я дергаю за красную ручку сигнализации на стене, а затем нажимаю на длинную прямую перекладину двери. Вокруг меня ревут сирены, приглушаясь, когда закрывается дверь, серебристый туман моего дыхания поднимается вокруг вместе с прохладным дождем, когда я спешу из библиотеки, улыбаясь в темноту.