Черная овечка

ИЛАЙ

Иногда, когда я закрываю глаза и вспоминаю, как впервые увидел Брию Брукс, я думаю обо всем, что сделал бы по-другому. Например, я бы заранее ознакомился с ее тезисным предложением. Но если бы я встал, чтобы угостить ее обедом в «Дежавью», что бы произошло дальше? Может быть, она нашла бы какой-нибудь умный способ заткнуть меня язвительным замечанием и мрачной улыбкой. Может быть, она бы согласилась и села за мой столик. Может быть, я бы с самого начала нарушил все правила, и все было бы по-другому. Все было бы по-другому. Или, может быть, мы все равно оказались бы прямо здесь. Я, бессильный что-либо сделать, кроме как наблюдать и ждать. Бриа, неподвижная и молчаливая, избитая и сломленная. Сотрясение мозга второй степени. Пять часов операций, пластины и шурупы, просверленные в сломанных костях. Переливание крови. Инфекция. Антибиотики. Профилактика столбняка. Компьютерная томография, замена капельницы, морфий. Самуэль, должно быть, катается где-то по коридору, уговаривая врачей пересмотреть результаты томографии Брии, или проверить наличие тромбов, или дать ей больше обезболивающего, потому что измученная медсестра входит в палату пораньше, чтобы ввести Брие дозу морфия и проверить жизненные показатели. Когда медсестра уходит и мы снова остаемся вдвоем с Брией, я беру ее за руку. Закрываю глаза. Каждый раз, когда я это делаю, слышу ее крик. Это ужасающий, отчаянный звук бедствия. Новый приступ паники поднимается в груди. «Ты опоздал», помню, как я думал об этом. Я слышу их голоса, Брии и моего брата, когда спешу за светящимися палочками на полу. Бриа смеется. Яростное рычание поднимается по стенам. Она снова кричит, когда я взбегаю по лестнице. А потом наступает тот ужасный момент, приостановленный во времени. Мой брат, с такой яростью и злобой размахивает кувалдой, готовый обрушить ее на лицо Брии, пока она неподвижно лежит в пыли и обломках. Я не колеблюсь. Просто стреляю. Гейб съеживается. Он уже мертв, когда падает на пол. Я бросаюсь к ним. Из раны на виске Гейба течет кровь. Его глаза открыты, но невидящие. Бриа без сознания, ее дыхание поверхностное. Ее прекрасное лицо безмятежно. Это кажется невозможным после звуков тех криков, наполняющих безлюдную тьму. Я открываю глаза, пытаясь отогнать воспоминание о ее сломанной кости, освещенной лунным светом. Когда я это делаю, она смотрит на меня в ответ. — Бриа? Она ничего не говорит, просто переводит взгляд с моего лица на наши соединенные руки, на свою подвешенную ногу с белым гипсом, затем на другую руку, выворачивая запястье. Она смотрит на перила кровати с той стороны, потом на дверь. И, наконец, возвращается ко мне. — Думаю, очевидно, что я не убегу, — говорит Бриа, нажимая на кнопку, чтобы поднять изголовье кровати. Я передаю ей чашку с водой и понимаю, что она, должно быть, искала наручники или офицера, дежурившего у двери. — У тебя нет проблем. Они позже хотят поговорить с тобой, но только когда ты будешь готова, — объясняю я. Бриа снова ерзает, морщась, устраиваясь поудобнее. Боль в ее глазах не исчезает. — Тебе нужен еще морфий? Я могу позвать медсестру. Брови Брии хмурятся, когда она смотрит на меня. — Нет, — говорит она, отводя взгляд, в ее глазах все еще читается боль. — Все нормально. С Самуэлем все в порядке? — Учитывая, что он дважды угрожал убить меня с девяти часов, да… я бы сказал, что он в отличной форме. — А что насчет Гейба? Они его поймали? Мое сердце ухает глубже в грудь, когда ее вопрос эхом отдается в палате. Я качаю головой и сглатываю застрявший в горле комок. — Нет… Гейб мертв, милая. Между нами повисает долгое молчание. Бриа сжимает мою руку, наблюдая за мной, безнадежность и сожаление оседают в слезах, застилающих ее глаза. — Мне жаль. Мне так жаль, я пыталась… я не… я бы не поступила так с тобой… — Я знаю, что это была не ты. Это я сделал, — чувство вины отдается в моей груди. Но в то же время я вижу взмах молотка, как злоба искажает черты Гейба, превращая его в незнакомца. Момент сожаления проходит в одно мгновение. — Он собирался убить тебя, Бриа. Я люблю брата, которого знал. Я много лет оплакивал мальчика, с которым вырос. Но человек, которого я видел… это был не он. Разбитая губа Брии дрожит. Ее глаза плотно закрываются, и она наклоняет голову, вытирая щеку тыльной стороной свободной руки. Мое сердце разрывается от осознания того, что я вижу на ее лице не облегчение. А неудачу. — Бриа… — я наклоняюсь ближе, крепче сжимая ее руку, когда она делает слабую попытку высвободить ее. Когда я провожу большим пальцем по слезинке на ее щеке, она качает головой. — Все в порядке, милая. — Нет, — говорит она, ее глаза резко открываются, и она снова качает головой. Ярость в ее взгляде подернута налетом печали. — Я просто… мне так жаль, Илай. Я хотела вернуть его тебе. Он должен был выжить. — Если бы выжил, он бы сделал все, чтобы утянуть тебя за собой. — Так и должно быть, Илай. Таковы правила. Она цитирует мои слова из нашей ссоры, но я вижу по ее лицу, что это не с намерением причинить боль. Она верит, что именно этого я хочу. Может быть, когда-то так оно и было. И она сделала бы все, чтобы отдать его мне. Она была искренне готова принять Гейба, если бы это было необходимо. Но при этом Бриа пыталась вписаться в рамки, к которым она никогда не сможет приспособиться. — Может быть, некоторые правила не сослужат нам хорошей службы, — говорю я, смахивая еще больше слез с ее щек. — Некоторые люди просто созданы для того, чтобы их нарушать. — Да, когда посылают патриархат или что-то в этом роде. А не убивают людей, — говорит Бриа. Она смотрит на меня всего мгновение, прежде чем ее внимание переключается на угол комнаты, она прилагает все усилия, чтобы подавить свои эмоции. Это битва, которую ей не выиграть. — Спасибо, Илай, — шепчет она, бросая взгляд в мою сторону, не встречаясь глазами. — Я никогда не забуду, что ты сделал для меня. Но тебе лучше уйти. — Неа, я так не думаю, Панкейк. Глубокий, прерывистый вздох наполняет легкие Брии. Агония на ее лице невыносима. — Илай, я не могу быть тем человеком, который тебя достоин. Я не могу изменить себя. Ты сказал, что любовь — это когда отпускаешь, когда знаешь, что не заслуживаешь другого человека. И я правда люблю тебя, гораздо больше, чем думала, что способна. Прощаясь, я люблю тебя безумно сильно. Так правильнее для нас обоих. Я держу Брию за руку и придвигаюсь ближе, пока у нее не остается другого выбора, кроме как посмотреть на меня. — А еще я сказал, что нужно бороться усерднее, когда все становится трудно. Ты не для того прошла через все это, чтобы сдаться сейчас, — говорю я, осторожно проводя большим пальцем по ее разбитой губе. — Я мчался через половину округа в слепой панике, думая, что ты, возможно, мертва, не для того, чтобы отпустить тебя, только вернув обратно. Я никогда не был так напуган, пока стоял на том причале и ожидал увидеть твое тело там, в воде. Бриа в замешательстве морщит лоб. — Ты ходил в хижину? — И в твой тайник с жучками, и в Ханни-Комб, и на ферму, которую ты, очевидно, взорвала… я даже вернулся в хижину посмотреть, не вернулась ли ты за припасами. Именно тогда Самуэль получил твои инструкции о том, как заставить Коффи Н’Доли вывести своих людей из комплекса «Веллера». Я думаю, он скорее откажется от своего контракта со «Здоровьем ягненка», чем подвергнется гневу твоего дяди-компьютерного волшебника и всех его безотказных планов резервного копирования. Я убираю волосы со лба Брии, наблюдая, как она рассматривает мое лицо, ее пристальный взгляд задерживается на моей щеке. Я улыбаюсь достаточно широко, чтобы ее глаза сузились при виде моей ямочки. Мое сердце чуть не разрывается, когда она протягивает осторожный палец вверх, чтобы провести им по моей коже. Хотя в ее усталом выражении лица все еще так много нерешительности, что одного простого действия достаточно. Я ловлю ее пальцы и подношу их к своим губам. — Мы прошли через все это не для того, чтобы отпустить друг друга. Вот что будем делать. Установим наши собственные правила. С которыми мы оба сможем жить. Например, я не оставлю тебя в лесу с дикими животными после ссоры. И ты не станешь убивать информаторов ФБР. Мы будем доверять друг другу и делиться секретами, чтобы больше здесь не оказаться. Иногда будет трудно, но мы будем искать золотую середину, день за днем. Я наклоняюсь ближе, мои движения медленные и осторожные, наши взгляды по-прежнему прикованы друг к другу, я нежно целую едва заметные веснушки, по которым так соскучился за последние дни. Дыхание Брии прерывается, когда ее глаза закрываются. — Я не могу перестать делать то, что делаю, Илай, — шепчет она, когда я еще раз целую ее в нос. — Я и не прошу тебя об этом. — Что, если я все испорчу? — Иногда мы оба будем лажать, — говорю я, задерживая поцелуй на ее заплаканной щеке. — Вот для чего нужен примирительный секс, Панкейк. Ее смех теряется в вздохе тоски, когда я согреваю ее кожу своими губами. — Что, если я узнаю, что твои очки не для зрения, и они каким-то образом сломаются? Или бродячий тигр таинственным образом проникнет в дом и порвет в клочья весь твой твид? Я обхватываю ее лицо и улыбаюсь, это первая искренняя улыбка, которую я почувствовал на своем лице за последние дни. Проблеск облегчения появляется в глазах Брии, когда она наблюдает за мной. — Тогда я поеду в Сидар-Ридж и украду все очки и твид, которые смогу найти, и когда вернусь домой, а ты бросишь на меня злой взгляд, я буду знать, что ты любишь меня. Ладонь Брии согревает мое лицо. Это всего лишь простое прикосновение, но, похоже, оно многое значит для нее. — Я действительно люблю тебя, — говорит она. — И мне очень жаль. — Я знаю, милая. Мне тоже жаль. Слабая улыбка появляется на ее лице, и трещины, которые болели в моем сердце, снова срастаются, когда Бриа прижимается своими губами к моим. Ее вкус и аромат наполняют мои чувства, укрепляя ту истину, которую я подумал, что потерял ее. Мы принадлежим друг другу. Нам просто нужно время. С каждым прикосновением, с каждым высказанным секретом или правдой, мы будем расти и сближаться. Мы будем стараться. Точно так же, как мы исцеляем изуродованное тело Брии, день за днем мы становимся сильнее. Разрозненные кусочки стягиваются вместе. Иногда это требует отдыха и размышлений. В других случаях — усилий, как, например, реабилитация Брии. Она трудится, превозмогая боль, чтобы сделать свою ногу сильнее. Мы преодолеваем боль, чтобы улучшить наши отношения. Бывают замечательные дни. Другие — нет. Но даже в плохие дни мы все равно держимся вместе. Учимся доверять друг другу. Полагаться друг на друга. Как сегодня. Прошло почти шесть месяцев с тех пор, как Гейб скончался. А сегодня днем была поминальная служба по Самуэлю Бруксу. Бриа готовилась к этому дню еще до того, как мы познакомились. На первый взгляд, она справилась с этим с силой и самообладанием. Для любого другого она была бы сдержанной, деловитой, жизнерадостной племянницей, которая спланировала прекрасное мероприятие, чтобы отпраздновать жизнь и вклад своего любимого дяди. Но под ее мерцающей поверхностью скрывается гораздо больше. Она этого не говорит, но я знаю, что она чувствует себя брошенной на произвол судьбы без своего величайшего союзника. Чем больше я узнавал Брию, и чем больше она примирялась с собой, тем больше она пыталась понять свои отношения с Самуэлем через разные призмы. Теперь, когда он ушел, она не просто оплакивает человека, который спас ее в пустыне. Она скорбит об истории, которую, возможно, никогда не поймет. Я наблюдаю за Брией, когда она берет стопку пластинок из вещей Самуэля, которые мы собрали в Сидар-Ридже, изучая написанные от руки названия на их суперобложках. В углу комнаты рядом с пианино Самуэля все еще стоят коробки из моего дома. Кейн сидит на самой высокой, сверля взглядом Дьюка. За последнюю неделю, с тех пор как я переехал, они заключили перемирие, но подозрения у обеих сторон по-прежнему глубоки. В тактике, странно напоминающей Брию, коту нравится использовать свои смертоносные когти на носу Дьюка, когда никто из нас не видит. — Там есть какие-нибудь олдскульные штучки? — спрашиваю я, поглаживая Дьюка по поцарапанной макушке и принося два бокала вина, останавливаясь рядом с Брией. — Не совсем. Все это принадлежит Самуэлю, — говорит она, кладя пластинки на кофейный столик, чтобы взять запечатанный конверт с документами, который мы забрали из банковской ячейки Самуэля по дороге домой со службы. Она открывает клапан, поднимая на меня взглядом «Это материал о серийных убийцах, который тебе может не понравиться». — Его пластинки были его… трофеями… — Ахх. Теперь я буду их слушать уже с другими мыслями, — говорю я, но с улыбкой и целую Брию в висок, когда она достает из конверта толстый блокнот в кожаном переплете. В жизни, которую мы строим вместе, такие откровения, как музыкальные трофеи Самуэля, обретают смысл. Одной из причин, по которой Бриа и Самуэль так успешно скрываются, является их способность избегать моделей поведения, которые, по мнению остальных, типичны для их вида. — Я тоже… — шепчет Бриа, ее голос затихает. Она переворачивает страницу в блокноте, читая аккуратный почерк на пожелтевших страницах. — Он писал тексты к своим пластинкам в блокноте… я не знала… — Трофеи другого рода? — Да… похоже на то. Я беру стопку пластинок, готовясь пролистать их. — Какое произведение было его любимым? — «Опус №139», — говорит Бриа. Я перехожу к середине стопки в последовательном порядке и достаю «Опус №139», кладу его на винтажный проигрыватель «Thorens» на серванте. Увеличиваю громкость и устанавливаю стрелку. Теплое потрескивание предшествует запоминающейся фортепианной мелодии, наполняет комнату завораживающей атмосферой. — Ничего про «Опус» не написано, — говорит Бриа, ее голос полон разочарования, когда она перелистывает страницы взад и вперед. Я останавливаюсь перед ней, и она одаривает меня меланхоличной улыбкой. Она передает мне блокнот и берет свой бокал вина. — Обидно. Я бы хотела узнать. Бриа отходит к камину, музыка кружится вокруг нас. Я наблюдаю, как она берет в руки фотографию себя в молодости и Кейна. Но думаю, что она смотрит на Самуэля, пытаясь угадать его мысли по мгновению, пойманному во времени. Я открываю книгу, перелистывая страницы, читая отрывки текстов песен. Они поэтичны, атмосферны. В этом нет ничего шокирующего или ужасного. Не зная этого человека или правды о его темной двойной жизни, эти слова никогда не вызвали бы подозрений. Из рассказов Брии, я вижу трофеи такими, какие они есть в описаниях на странице. Цвет волос женщины, глаз мужчины. Отражение на лезвии или блеск металлической проволоки в тусклом свете. Эти тексты представляют собой историю мелких деталей, которые выделялись в его сознании для каждой жизни, которую он забрал. Я пролистываю до конца, мимо пустых страниц, которые никогда не будут заполнены, до самой последней. Опус №139. Дочитываю первую строфу, и у меня перехватывает дыхание. Когда я смотрю на Брию, она все еще стоит спиной ко мне и смотрит на фотографию в своих руках. — Дочь дьявола. Бог не дает пощады под солнцем пустыни. Спина Брии напрягается. Она становится до ужаса неподвижной. Я даже не вижу, как она дышит. — Цветок в пыли. В самую темную ночь ты расцветаешь. Пальцы Брии дрожат, когда она ставит фотографию на каминную полку. — Я думал, что научу тебя. Но это я учился у тебя. Вещи, о которых никогда не знал. То, что я считал неправдой, — я замираю, когда она медленно поворачивается, в ее глазах наворачиваются слезы. Надежда в них разбивает мне сердце. — И смотря, как ты плывешь к берегу, все то, что я считал неправдой, я больше не могу отрицать. Цветок в пыли. В мою самую темную ночь ты расцветаешь. Я кладу блокнот на кофейный столик и подхожу к Брии, заключая ее в свои объятия. С ее губ срывается звук глубочайшей утраты. И я думаю, что сейчас, когда она сбрасывает последние остатки своей брони, она самая сильная. Самая цельная. — Это было по-настоящему, — говорит она мне в грудь, пока мы вместе раскачиваемся в потоке музыки. — Да, милая, — говорю я, целуя ее в макушку. — Это было по-настоящему. И сейчас все по-настоящему. Мы остаемся в таком положении еще долгое время после того, как музыка смолкает. Но потом ставим другие песни. И танцуем. Поднимаемся по ступенькам на ходу. Я спотыкаюсь и мы даже смеемся. Кому-то это может показаться жутким — танцевать под трофеи убийцы. Но мы с Брией установили свои собственные правила. И теперь, когда я лежу в постели, положив голову Брии себе на грудь, слушая ее глубокое и ровное дыхание, я лелею этот тихий момент для своего ночного ритуала. Осторожно, чтобы не разбудить ее, я тянусь к прикроватной тумбочке и выдвигаю ящик со своей стороны, извлекая из его недр черную коробочку. Сжимаю руку на спине Брии и разжимаю. Бриллианты сверкают в тусклом свете, и я каждое мгновение представляю, как буду просить ее выйти за меня замуж. Я встану на одно колено и пообещаю любить ее до последнего вздоха. Пообещаю доказать ей, чтобы она никогда не сомневалась в истине, хотя не так давно она думала, что это невозможно. Но это все по-настоящему.