Хоспис

      Мэй ещё в детстве, далёком и невинном, рассказывала ему о Ханахаки. Рассказывала о болезни, отчаянной и чистой любви, о людях, чьи сердца несут эти чувства сквозь боль и увядание. Эти люди искренние и верные до ужаса, говорила она, и когда такой особенный человек влюбляется, его любовь цветами оплетает сердце и лёгкие.       Питер не особенный. Питер, может быть, немного грязный. Грязный от смрада смерти на своих руках. При жизни Мэй пахла солнцем, полевыми цветами и всегда чем-то родным. Теперь от рук ему мерещится запах крови и гнили.       Питеру говорят: «В этом нет твоей вины».       Питеру говорят: «Она хотела для тебя счастья».       Питер думает: «Сейчас она ничего не хочет, и это моя вина».       Стрэндж, хитрая и своевольная задница, всегда плюет на желания других. Поэтому память и его грехи, которым должно было остаться лишь в его голове наказанием за беспечность, сохранились и у остальных. Питера никто не предупредил, что одним вечером, пока он будет купаться в сожалениях и тонуть в воспоминаниях улыбок-объятий-счастья-тепла, на его плечо опустится рука.       Они не сказали ни слова друг другу в тот вечер. Питер хотел спросить, где Тони был, когда он оказался на самом дне, когда жизнь стремительно и легко рушилась, словно карточный домик. Когда жизнь самого родного и любимого утекла сквозь пальцы, не успев попрощаться. Не дав осознать. Где был Старк, когда ненависть паразитом отравила сердце и разум, когда в голове было черным-черно, в ушах эхом вторило: «Убей, убей, отбери его жизнь, как он отобрал её у Мэй».       Но говорить не хотелось. Хотелось, чтобы Тони ушел и больше никогда не возвращался. Чтобы Питер, собственными руками и глупостью разрушивший свою жизнь, остался на этом пепелище один.       Он не обижался на Тони. Ему было устало и пусто внутри. Потому что миг его смерти оставил шрам в сознании Питера, большой и уродливый, потому что Старк пришел, когда от Питера не осталось даже фундамента, а не когда был нужен. Он не винит Тони, Озборна, Стрэнджа, Бэка. Питер уже давно никого, кроме себя, не винит.       Поэтому молчит.       Тони сел рядом тогда, и смотрел на почерневшее небо. В комнате темно, потому что усиленному зрению нет необходимости в свете, а упрекнуть за это больше некому. Они сидели так до глубокой ночи, но Питер не посмотрел на Тони ни разу. Его лицо мелькает на улицах, ярких граффити и витринах, изобилует на мерче. Питер запомнил его черты ещё задолго до.       Тони уходит в рассветных сумерках. Прежде чем уйти он сжимал юношеское плечо несколько секунд, показавшихся Паркеру вечностью. Самой гнетущей, болезненно-скорбной вечностью, в которой не хотелось существовать.       Уже после Питер находит на скомканном одеяле записку с «Прости меня. Мы всегда ждём тебя, Пит».       «Мы» — это Мстители, понял он, и от этого захотелось рассмеяться. Он был один, когда мир треснул и вселенные пересеклись, разделив жизнь на «до» и «после», один, когда лишился всего, но они ждут его. Это так абсурдно смешно, что Питеру хотелось хохотать и рыдать в голос до сорванных связок. Хотелось сбить руки в кровь о стены безликих многоэтажек, красными разводами запечатлеть своё горе. Питер хотел поступать правильно, но, кажется, во всех мирах правильно всегда значит больно.       Он закинул записку в нижний ящик стола и самый тёмный уголок памяти. Костюм паука лежал в кейсе, покрывшийся пылью и полный грустной памяти.       В солнечном сплетении отдаёт тянущей болью, и, конечно, это ещё одно напоминание о том, что Питер — круглый неудачник. Судорожный кашель ещё не пришёл, но Паркер знает — до него недолго осталось. Он идёт в скудную ванную с треснувшим кафелем, поражённым плесенью, пожелтевшим и немытым, наверное, уже с десяток лет. Голая лампочка на проводах, включенная на автомате, горит тускло и грязно-жёлто, отправляя Питера в профилактические видео о жизни наркоманов, которые им включали в школе стабильно каждый месяц.       В груди становится тесно — он хватается за футболку, стягивая ткань в кулак, будто это облегчит боль, и тяжело дышит сквозь сжатые зубы. Челюсти сводит от напряжения, как бы Питер ни хотел обратного, это не заставит бутоны, уже перекрывающие дыхательные пути, остаться внутри. Он закашливается рефлекторно, а в голове только оставь как есть, умри от силы своей любви, задохнись в ней. Это было бы так милосердно, думает он, и так иронично.       Лёгкие горят от нехватки воздуха настолько страшно привычно, что Питер снова срывается в отчаяние. Мягкие лепестки цветов, ещё не раскрывшихся, чувствуются на языке. Бутоны падают в унитаз, но Паркер не может их разглядеть из-за слипшихся от слёз ресниц. И даже так он знает, что увидит. Раньше, когда недуг только начал проявлять себя хрупкими лепестками, Питер несколько часов провёл, роясь в интернете и пытаясь понять. Выучил окрас наизусть, запечатлел в памяти цветы, убивающие его.       Им подходит, думал Питер тогда. Красные анемоны. Потеря, скорбь, сожаления. Это всё теперь о них. Когда цветы раскроются в лёгких, превращая его в клумбу и останавливая дыхание, станет он очередной жертвой Баки Барнса или судьбы? Они оба, потерянные и пустые в огромном мире, связаны цветами скорби. Когда лепестки впервые приземлились на ладонь, Питер надеялся на что-то светлое и нежное, на чистоту, верность и надежду, и, боже, как же он ошибался. Размышляя об этом уже после, Паркер понял с ироничной усмешкой — здесь не могло быть иначе.       Отплёвывая остатки растения, смертельно прекрасного и самого родного, Питер закрывает глаза. Хотелось уснуть прямо здесь, на холодном полу под баюкающее жужжание проводов. К цветам, милым и жестоким, отливающим закатом и кровью, он иррационально испытывал разрывающую нежность. Такую, чтобы бережно складывать каждый бутон в стеклянную банку, чтобы прикладывать их к губам и улыбаться тепло, аккуратно отмывая каждый от запёкшейся крови под тонкой струёй воды. Как бы ни было больно-несправедливо-грустно-ненавистно, это всё же их, его цветы. Питер держал бутоны в руках, ощущая их частью себя. Пусть печально и горько, но они — его любовь. Воплощение её силы и его чувств, оказавшихся пронзительно глубокими. Только осознав впервые, Питер размышлял: именно так, наверное, ощущается «однажды и навсегда». А теперь он знает, что действительно навсегда. Что его образ навечно переплетён с корнями цветов оттенка артериальной крови. Той, что от сердца идёт.       Питер не желал спасения. Питер не мог найти в себе хоть крохи желания жить и видеть мир таким, каким он стал для него теперь. Он хотел лечь рядом с Мэй, всегда хотел быть с ней рядом, даже когда её самой больше нет. Чтобы вместе и тихо-тихо так, среди спокойных памятных надгробий. Чтобы ни холодно, ни жарко, чтобы солнце грело их высеченные на камне имена. И будет не больно, не страшно, не стыдно. Они, укрытые метровыми одеялами земли, останутся памятью и тёплой грустью по ушедшему. Тони, наверное, будет временами приходить и сидеть молча близко-близко, прислоняясь плечом к камню, как когда-то, словно сотню лет назад, они сидели в комнате Питера. Может, ему будет горестно-горько, но Тони отпустит его и пойдёт дальше, как пошёл мир после его мнимой гибели. Питер, правда, не вернётся через год живой и свежий. Не вернётся вообще, и тогда ему будет восемнадцать. Эта цифра прирастет к нему на вечность, охваченная самыми важными датами на надгробии. Потом уже, с веками и тысячелетиями, следы их существования поглотит земля. Все они в конце концов вернутся к земле, просто Питер чуть-чуть опередит их всех, на пару лет и одну жизнь.       Рывком из мыслей он выпадает из-за начавшей моргать лампочки. Питера утягивает из милого безвременья в тени зеленящих деревьев обратно, в побитую годами и владельцами квартиру. Он встаёт на дрожащих ногах, слегка кренясь после пережитого стресса и мгновения помилования. Привычным ритуалом вылавливает цветы и промывает в треснутой раковине под проточной водой, промакивает салфеткой и аккуратно пополняет ими банку. Закрывает крышку, безразлично замечая, что места в ней не осталось. Пора начинать вторую, думает, и от мысли уже не тянет внутри тоскливо и обречённо. Внутри смирение и ожидание конца, неизбежного и принятого финала.       Однажды, бездумно листая ленту новостей, он глазами цепляется за дату. Время с того момента текло серо и незаметно, и Питер не успел осознать, что прошло несколько месяцев. Он, кажется, даже не помнит их толком. Дни смешались в монотонную серую массу, неразличимые по числам, зеркалящие друг друга, окутывая Питера вакуумом и крадя постепенно кислород. В календаре красным кругом отмечено девятое марта, и даже это не вызывает в Питере чувств. Ничего больше не вызывает. Только цветы, душащие и сбивающие сердце с ритма, порой рождают в нём трепетное тепло. Банок с цветами стало на две больше, для них Питер отвёл место на полке у шкафа. Воздух продирается в лёгкие с трудом, и Паркер отчётливо понимает, что счёт идёт на недели. Он садится на кровати и протягивает руку к столу. В ладони оказывается записка, всё такая же ровная и чистая, забытая на месяцы. Питер смотрит на неё, но мыслей нет. В голове звенящая тишина, когда, выпадая из расслабленных пальцев, бумажка летит на пол.       Он не помнит, как добирается до Башни, на автопилоте заходя и покидая автобусы. На стойке регистрации его почему-то не окликают, как это происходило всегда раньше, охранники не останавливают, а голос Пятницы не слышится с потолка. Возможно, он всё ещё в вакууме, за глухой закрытой поверхностью стекла, неспособный слышать. В лифте он один и даже не нажимает кнопку этажа, потому что, видимо, на случай его прихода Тони прописал Пятнице алгоритм действий. Лифт останавливается на жилом этаже близ гостиной. Искин всё ещё молчит, когда двери разъезжаются в стороны, и Питер видит Тони. Конечно же, Пятница сообщила ему.       Старк смотрит с необъяснимым, затаённым страхом и надеждой, так, словно ждал этого момента целую вечность, но теперь не знает, куда деть руки. Из-за его спины выходит Стив, неловко моргает и молчит. Питер делает шаг вперёд, останавливаясь и смотря на этих двоих. Тони секунды спустя — очнувшись ото сна — обрывистым шагом подходит-подбегает к Паркеру, обнимает, едва касаясь сначала, точно не верит, что подросток перед ним материален, и после прижимает к себе, сдавливает руки на чужих плечах. Питер хотел, наверное, обнять в ответ и положить руки на спину Тони, но не смог двинуть даже пальцем — посерел, закаменел, копируя реальность.       Питер не знал, сколько они так стояли, но, когда Тони наконец отпустил его с я рад, что ты здесь, Стива уже не было. Куда он ушёл стало понятно, едва Паркер со старковской рукой на спине прошёл в общую гостиную. Мстители, на удивление в полном составе, если не учитывать привычно отсутствующих Локи и Тора, расселись по всей зоне отдыха. Как один повернулись к ним, стоило выйти из-за угла. Питер знал их всех, не близко, не как друзей, но по крайней мере контактировал с каждым, кто находился в помещении. Больше всего доверия вызывали, конечно же, Тони и Брюс, с которым Паркер успел познакомиться за время, проведённое в лабораториях Старка.       Внутри отчего-то потянуло тревогой. Он на долю секунды сцепился взглядами с Наташей, мельком осматривая лица присутствующих, и наконец дошёл до самого важного, до того, что привело его сюда.       Баки смотрел в ответ изучающе, едва заметно хмурясь. Он сидел, опираясь спиной на подлокотник дивана и сложив ноги в импровизированной позе лотоса. В горле ёкнуло — Питер уже жалел, что вообще решил прийти. Какой в этом смысл? Провести с оставшимися дорогими сердцу людьми последние дни? Приблизить кончину, находясь рядом с Баки? Он постарался улыбнуться на их взгляды, но губы дрогнули, и вышло, наверное, жалко. Питер разучился улыбаться в миг, когда сердце Мэй остановилось.       — Здравствуйте.       Голос звучал сипло и слабо, Питер даже усомнился, слышали ли его остальные, но в ответ послышались приветствия. Все слова шли мимо, Тони что-то шептал ему на ухо про комнату, если он собрался обосноваться здесь. Паркер смотрел куда-то сквозь слои бетона и штукатурки слегка выше барнсовой головы. Периферийным зрением отмечал, что сидит он напряжённо, руки сложив на груди. Глядел своими прозрачно-ледяными глазами, стараясь, кажется, уловить его взгляд. Питер не заметил, проигнорировал ли Баки его приветствие или это он сам снова не услышал, затонув в своих мыслях.       Тони — всегда более тактичный и понимающий, чем любит казаться — хлопнул по плечу и повлек за собой, продолжая говорить про выбор комнаты. Питер без раздумий согласился на первую из предложенных, едва зайдя внутрь. Старк смотрел с мутным сомнением и беспокойством.       — Слушай, Пит. Я... понимаю, это все трудно принять, и, если тебе понадобиться излить душу или просто иметь рядом жилетку для слёз, я рядом. Для тебя в любое время суток, — он замолчал, давая возможность ответить.       Паркер кивнул, став к Тони в пол-оборота.       — Я думаю, мне надо принять душ.       Старк поджал губы то ли от вины, то ли потому, что Питер смотрит глазами-сосудами, холодными и совсем пустыми, потерявшими через трещины всю жизнь. Он ушёл, напоследок порекомендовав в случае чего обращаться к Пятнице или к нему напрямую. Стоило двери закрыться, ноги понесли Питера в туалет.       Горло дерёт нещадно. Бутонов стало больше, а приступы — сильнее. Неясно: болезнь прогрессирует или близость к Баки стала решающей. Впрочем, одно другому не мешает.       Питер сжимает пальцами края унитаза до противного треска и трещин, подобно корням паразитирующим по керамике. Будет неловко просить Тони заменить унитаз, думает он. Будет трудно не выблевать желудок и лёгкие после каждой встречи с Барнсом.       Он убирает после себя, доставая из рюкзака и ставя на полку в шкафу банку, полную на треть, и смотрит в панорамное окно. Нью-Йорк выглядит совсем иначе, когда смотришь на него со стороны. Отпускает атмосфера лабиринтов душных улиц и мельтешащих толп, а сердце щемит от неясной, кипящей любви. Питер не мог сказать, что он ярый патриот как Кэп, не будет восхвалять Америку как обезумевшие пропагандисты. Но он вырос в этом городе, стал тем, кто есть сейчас — кем был до объятий с холодным камнем — и это одна из самых главных причин появления Человека-Паука. Нью-Йорк смотрит глазами-огнями, примет любым, спрячет одиночество среди парков и монолитов, вольёт жизнь яркими афишами и взрывами неоновых реклам.       Все жители здесь от мала до велика воспитаны им. Как матерью, видевшей все падения и взлеты, ведущей от детского сада до работы мечты по забитым пробками дорогам и магистралям. Поэтому да, Питер любит этот город всей своей избитой душой.       Убранные в шкаф скудные пожитки заняли всего две полки. Помнится, раньше их было столько, что и десяти бы не хватило.       Как и говорил Тони, Паркер принимает душ. Это знаете, как ритуал освоения новой территории. Девушки перед сном шепчут «на новом месте приснись жених невесте», а Питер покоряет душевые кабины. Ванна здесь, конечно, тоже имелась, не иначе чем королевская, ибо вместить в себя она могла два, а то и три Питера Паркера разом. Подумав, что он скорее утонет в ней, чем искупается, парень наконец вышел. Из ванны повалил пар, потому что детская любовь к горячей воде с годами приняла совсем недетские обороты. Полотенца приятно похрустывали, от ощущения свежести Питер — спасение пришло откуда не ждали — почувствовал себя живее.       Подсушив волосы феном, также найденным в ванной, он решил явить-таки себя миру в виде человека, а не ходячего трупа. На кухне сидели Ванда с Наташей, смотрящие на телефоне видео про химическую завивку волос, Брюс пил, удивительно, чай и читал — о боже, на дворе век цифровых технологий — газету. Стив что-то увлечённо месил в блендере, вероятно очередной витаминный коктейль, без которого они все умрут через пару лет. На входе он машет всем рукой и подходит к холодильнику в поисках лёгкого перекуса.       Тони, предвещая паркеровскую скованность, сразу вбил в его голову две мысли: «Теперь это твой дом, и ты можешь брать все и где захочешь. Но средства Романофф для ухода советую не трогать» и «никто здесь не имеет права заставлять тебя чувствовать дискомфорт». Такие высказывания нехарактерны для Старка и показывают, что Тони действительно очень взволнован решением Питера, ни в коем случае не желая оплошать сам и дать сделать это другим. Он относится к Паркеру, словно к дикому зверьку — сделаешь лишнее движение, и унесёт ноги.       Ноги уносить Питер не планировал, а вот сэндвичи к себе в комнату — вполне. Он не ощущал себя хоть каплю ближе к норме, но не может вспомнить, когда последний раз чувствовал такое воодушевление и покой. Он берет тарелку и оборачивается — сэндвичи в лучших традициях трагедии летят на пол.       Баки, очевидно, не ожидавший таких резких поворотов и стоящий за спиной — зачем он вообще там стоял — загадка — растерянно замер, тупо уставившись на пол, будто это его сэндвичи только что лишились жизни.       — Извини, пацан.       Странно думать так по отношению к столетнему солдату с историей, пестрящей красным, но сейчас Баки выглядел таким милым. Это напоминает Питеру, что Барнс такой же человек, а не запечатанный в голове образ, к которому он привык, и это вызывает несмелую улыбку. Уголками губ, незаметно так, откровением.       Баки неловко наклоняется и начинает собирать начинку, разлетевшуюся во все стороны. Как только дотягивается до кусочка ветчины, покоившегося у ноги Питера, тот, опомнившись, приседает на корточки и предпринимает попытку помочь. Нормально думать рядом с Баки не представляется возможным, и Паркер надеется не выглядеть глупо. А мог он выглядеть как полный болван. В мыслях всплывает образ Лиз, её смущённая улыбка перед балом, солёные росчерки на щеках от потери отца. В груди веет холодной печалью, отрезвляя. Воспоминания действуют мгновенным транквилизатором, и Питер, подбирая последний кусок тостового хлеба, поднимается, стараясь не смотреть Барнсу в глаза.       — Все в порядке, Мистер Барнс, не беспокойтесь, — тот в ответ смотрит, не скрывая, разглядывает юношеское лицо, надеясь найти в нём что-то Питеру неведомое.       — Я могу сделать новые в качестве искупления вины за уничтожение твоего перекуса.       — Не стоит, я просто возьму йогурт, видел его в холодильнике.       Питер спешно отходит от тёплого тела Барнса к мусорке, скидывая туда остатки сэндвичей. Баки за его спиной задумчиво смотрит между юношеских лопаток.       Паркер в одно мгновение стал каким-то дёрганым, его желание поскорее уйти трудно не заметить. Баки совершенно не понимает причины, не желая приписывать к ней своё присутствие. Пацан моет руки, что-то бормоча себе под нос, после чего вытягивает из холодильника заветную бутылку питьевого йогурта. Смотрит искоса, думает, наверное, что незаметно, и уходит прежде, чем он успевает что-либо сказать.       Баки садится рядом со Стивом, упоённо пьющим свой коктейль.       — Я всё ещё не до конца понимаю, что здесь делает нервный подросток.       — Этот нервный подросток в пятнадцать мог сломать твою руку.       Барнс не отвечает, смотрит только на Стива, пока тот не вздохнёт глубоко и не откроет подробностей. Ванда с Наташей отвлекаются на их разговор, и только Брюс с газетой в руках остается совершенно незаинтересованным. Зелёный точно что-то знает, но умело делает вид, что не при делах.       — Давай, Стив, Старк рассказал не так уж много, — говорит Ванда, складывая руки на столе.       Роджерс, ожидаемо, как и в далёких сороковых, вздыхает.       — Тот скандал с личностью Человека Паука. Это не всё. Мы знаем, что с помощью Стрэнджа общественность забыла, кто он. Все, кроме нас, забыли. Даже его близкие люди. Он потерял не меньше нас. Это всё, что я могу сказать. Возможно, однажды Питер сам расскажет.       Он замолкает, поднося к губам стакан. Ванда задумчиво смотрит сквозь стол, и Баки знает, что она думает о Пьетро. Взгляд падает на Беннера, который тоже, размышляя, уже не бегает глазами по тексту, глядя в одну точку.       Загадочный парень, что тут скажешь.       

***

      Паркер живёт в Башне уже неделю и, в противовес своему мнению, ему здесь нравится. Даже если он не пересекается с кем-то из команды, выходя из комнаты, ощущение присутствия других людей рядом успокаивало. Возможно, Питер просто слишком давно ни с кем нормально не общался. Двух фраз от покупателей, когда он работал кассиром, и краткого общения с нанимателями критически не хватало. Он и не задумывался об этом тогда, варился в молчаливом отчаянии и все люди и слова ложились на пустующую голову глупыми раздражителями. Вопреки опасениям в Башне комфортно, Питер чувствовал, словно внутри временами теплеет. Каждое утро на кухне он завтракал с Вандой и Наташей, которые вставали на удивление рано. У него же привычка вставать ранним утром осталась ещё с многочисленных подработок. Хоть сейчас зарабатывать самому не нужно, находясь на содержании у Тони, вряд ли Питер сможет просыпаться позже шести в ближайшее время.       С Наташей и Вандой оказалось приятно проводить время. Пока Романофф не отправляли на очередную миссию, заметил Питер, почти всё время она проводила с Клинтом или Максимофф. Вместе с ними Питер смотрел сериалы и сопливые мелодрамы в гостиной, постоянно обсуждая происходящее на экране.       «Почему он не видит, как Клара его любит? Это несправедливо!»       «Я не понимаю, зачем она терпит этого придурка, давно нашла бы уже нормального мужика.»       «Слушайте, это же драма, так и должно быть. Но я всё же надеюсь, что они будут вместе.»       Наташа тогда смотрела на них с Вандой осуждающе.       В общем, с ними Питер проводил большую часть своего свободного времени. А его теперь в избытке. Конечно, он контактировал и с другими жителями Башни: спустя два дня тупления в потолок несмело присоединился к Старку в лаборатории, однажды обсуждал со Стивом «Эпоху невинности», единственную классику, прочитанную по учебной программе, играл в карты с Клинтом, безбожно мухлевавшим каждый раз, стоило Питеру отвлечься. А отвлекался он на всё и постоянно. Несмотря на более-менее налаженные отношения с командой, Питер так и не смог найти подход к одному из них. К Баки. Он и не пытался особо, зная, чем закончится любое их взаимодействие, поэтому, как только тот появлялся на горизонте, у Питера внезапно появлялась куча невыполненных дел, не терпящих отлагательств.       Паркер не сомневался: это заметили все. Вопросы задавать не спешили, из раза в раз непонимающе смотря ему вслед. Ничего не спрашивали, когда он в опять застывал, уходя в свои мысли, или смотрел с ужасающей пустотой. Питер видел, как Джеймс порой порывался подойти, узнать — выскрести — в чём же дело, эта озадаченность читалась на его лице так ясно, что становилось невыносимо стыдно. Вот спросит он, а что отвечать?       «Слушай, тут такое дело, я влюблён в тебя с пятнадцати и скоро из-за этого умру, давай не усугублять?». Каждый раз думая об этом становилось смешно, а горло стягивала топкая грусть. Конечно, избегать Барнса вечно не получится, потому что они живут на одной территории, и иногда Питер забывает выяснить у Пятницы, где тот сейчас находится. И только что он получил очередное об этом напоминание.       Они столкнулись у лаборатории: Питер собирался пойти к Ванде, чтобы вместе затестить недавно найденный рецепт спагетти с соусом и фрикадельками, а Баки, напротив, направлялся внутрь. Наверное, что-то связанное с бионикой, думал он после. Барнс тогда схватил его за локоть и смотрел со страшной решительностью, отчего Питеру захотелось мгновенно убраться подальше.       — Мелкий, в чём дело?       — О чём вы, мистер Барнс?       — Ты знаешь, о чём, — и глядел так пронзительно, словно научился у Максимофф читать мысли.       Его спас Тони, высунувшийся из-за раздвижных дверей и окликнувший Баки. Я сделаю для тебя что угодно, думал Питер в тот момент, как никогда преисполненный благодарности, пока Старк с сомнением и волнением уставился на них.       — Вас ждут, — сказал он, выдернув руку.       Несколько секунд Барнс не сводил с него злого взгляда (на самом деле Питер мог его понять) и только после очередного оклика угрюмо зашагал к лаборатории. Паркер уверен: эта ситуация ещё повторится, и Тони не всегда вовремя будет оказываться рядом.       Зная, что вот-вот произойдёт, Питер побежал в свою комнату. Не хотелось, чтобы приступ настиг среди простора коридоров, раздетого по самую душу.       Уже после с подачи вездесущей Пятницы он направляется в тренировочный зал. Горло ещё саднит от надрывного кашля, а спина ноет от объятий с белым другом, но он посчитал, что физическая нагрузка — отличный способ сбежать от своих мыслей.       Питер не планировал загонять себя до потери пульса — хоть и очень хотелось, но увлёкся. Тони невзначай подкинул ему новые образцы паутины и модифицированные веб-шутеры. Даже мутировавшие ткани с непривычки через час горели огнём. Паркер находил в этом что-то искупляющее. Три месяца истощения и полного опустошения делали своё дело, даря ощущения, что ещё один выпад — и мышцы порвутся от напряжения.       А он бил, уклонялся от дронов, цеплялся паутиной за потолок, доводя себя до изнеможения. Чтобы на мысли не было лишней секунды, чтобы глаза заливало потом и спирало дыхание. Питер хочет ощущать эту боль. Она отрезвляет, позволяет понять, что сердце бьётся, говоря ты ещё жив. Питер этой болью хочет наказать себя за все ошибки. Он никогда и никому об этом не скажет, потому что не желает оказаться в кабинете психиатра со взглядом-скальпелем, смотрящим в самую глубь.       Эта ноша его. За все поступки и беды — всегда его. Это ноша и ответственность, которой непозволительно обременять других. Он уже не может ничего исправить, не сможет искупить. Питер знает, что права на счастье лишился тогда, когда близкие люди пострадали из-за глупой беспечности и неудачных обстоятельств. Он не нуждается в спасении, но хочет почувствовать себя последний раз живым. Лезвия, ни разу не использованные, всегда лежат в рюкзаке. Питер не планировал убивать себя — с этим отлично справляются цветы, но с ними чувствовал себя спокойнее.       Он не хотел думать об этом. Анализировать, искать причины и выход. Думать в последнее время вообще тяжело. Мыслей много — неизбывный гул в черепе, — но выхватить хоть одну кажется непосильной задачей. Они вторят друг другу эхом чужих голосов, шепчут и перебивают. Питер не хочет что-либо менять. До конца осталось немного, едва ли он успеет пройти терапию.       С трудом контролируя усталые конечности, Паркер цепляется ногой за ногу и летит на пол. Сил чтобы встать нет, поэтому он с тяжёлым вздохом переворачивается на спину, просит Пятницу приглушить свет и закрывает глаза. Ему, в общем-то, безразлично, где засыпать. Тренировка окончена, поэтому на арену выходит ещё один способ по побегу от себя — сон.       Уснуть не удаётся, потому что совсем рядом слышатся приближающиеся шаги.       — Ну и чего ты тут разлёгся? Другим тоже нужно выпустить пар, — прозвучало голосом Баки. Питер почти задохнулся от несмешной иронии.       — В Башне есть ещё минимум два зала, — он так изнеможён, что побег сейчас невозможен. Как и вразумительный разговор.       — Мне этот ближе. Вставай.       Питер открывает глаза, разглядывая протянутую руку. Мышцы сладко ноют, когда он хватается за горячую ладонь и оказывается на ногах. Барнс не отпускает, чего-то ожидая, поэтому Питер отходит сам.       — Спасибо, — говорит он, на ватных ногах направляясь к выходу из зала.       Его снова клонит в сон, и единственное, чего Питер сейчас желает — быстро помыться и залезть под тяжёлое одеяло. Этого он желает чуть меньше, чем остаться здесь с Баки в уютной тишине, признаётся себе. В Башне Барнс выглядит совсем иначе: расслабленно пьёт на кухне кофе, брови не хмурит и смотрит спокойно-спокойно. Это давно не Зимний Солдат, но Питер уверен, что Баки никогда не сотрёт его подчистую. Не то чтобы он в него не верит, но долгие десятилетия обнулений и опытов не забываются. Не стираются. Всякая боль навсегда остаётся под кожей, как бы они ни старались убедить себя и всех вокруг, что больше не боятся, не думают, не вспоминают.       Эта память и шрамы прошлого не исчезнут. Уйдут вглубь сознания, покроются пылью и новой жизнью, но их эхо будет сопровождать до последнего вдоха.       В конце концов Питер как никто иной знает: собственное прошлое не оставить позади.       Он уже подходит к стеклянной двери, когда за спиной вновь раздаётся голос:       — Почему ты здесь? — Питер оборачивается на Баки, стоящего на том же месте. — Столько времени прошло.       — Потому что не хочу уходить один.       У Питера внутри покинутые небоскрёбы с выбитыми окнами, разбросанными в суматохе вещами и опрокинутыми столами. Оглушающе тихо так, кричи во всю глотку — себя не услышишь. Тишина сдавливает виски, не даёт вдохнуть, гонит последнего живого с этого бетонного кладбища, тянущегося за горизонт. У него внутри обрушенный погибший мегаполис, смотрит чернеющими окнами в самую душу. Ветер, свободный от тесноты толп, воет вдалеке, гонит ближе грозовые облака, чтобы смыть наконец следы ушедших. У Питера внутри — разрушенные города и мёртвые континенты, осиротевшие дома и номера, по которым больше некому звонить. Уничтоженный мир не отстроить за неделю, хоть иногда ему и казалось, что тьма внутри нехотя рассасывается. А потом случалось что-то вроде этого и всё летело к чертям. Снова.       Барнс смотрит вслед. В груди неприятно тянет. Он сжимает руки. Голос Питера не пустой — никакой. Так обычно говорят мертвецы — сгнившая душа и отчего-то дышащее тело. А пустота... Она всегда звенит, кричит безличием и утраченным. На него смотреть неохота: жутко немногословный по сравнению с собой трёхлетней давности. Паркер сейчас тень былого себя, чёрная и бездонная, как на обратной стороне луны. Его сила кажется обманчивой, скрывает под собой осколки разбитого хрустального сердца. Присутствие Питера в Башне почти не ощущается. Скорее всего только для Баки, потому что чтобы не заметить, как его нагло избегают, нужно быть слепым и глухим.       «Он потерял не меньше нас» — звучит в голове голосом Стива. Баки не уверен, хочет ли знать больше. Хочет ли узнать, какие тоска и трагедия скрываются за стеной, которую Питер, понял он это или нет, выстроил вокруг себя. Если пацан не хочет общаться с ним, стоит ли навязчиво лезть в душу? Не лезть в душу, просто понять, что же он сделал не так, исправляет Барнс сам себя.       Баки опускает взгляд к полу и замечает то, чего быть здесь определённо не должно. Он поднимает забытый веб-шутер и ставит себе мысленную заметку не забыть дать Паркеру подзатыльник: ни в каких обстоятельствах нельзя оставлять своё оружие где попало, особенно если оно твой главный козырь. Особенно если без него ты становишься уязвимой целью.       Решив не откладывать, он узнаёт у Пятницы, куда пошел Питер. Она направляет его в подростковую комнату, и, что странно, настойчиво советует не тревожить.       Баки, скривив в усмешке губы, стучится в дверь. Забавно после всего пытаться быть вежливым. В Гидре привилегией «стук в дверь и вход после разрешения» обладали только Пирс, Рамлоу и ещё пара важных шишек. В криокамеру никто не стучался с вопросом, можно ли его разморозить. Зимний тоже разрешения не спрашивал и двери обычно выбивал ногой или взрывчаткой. К Стиву, единственному, к кому он вообще мог зайти в комнату, Барнс входил без стука. Роджерс каждый раз смотрел с выражением немого укора. Первые разы, конечно, пришлось выслушивать лекции о личном пространстве и зоне комфорта окружающих, но всё сказанное Стивом оставалось в его комнате, не выходя с Баки за дверь.       На вежливый стук никто не откликается, звука шагов не слышно, поэтому Барнс кладёт бионику на дверную ручку, собираясь войти.       — Мистер Барнс, входить в чужую комнату без разрешения крайне неприлично, — отчитывает Пятница с потолка.       — А я разве похож на приличного человека? — говорит и открывает дверь.       Искин ещё что-то восклицает за спиной, и Баки почти уверен, что потом она пожалуется Старку на вскинутый к потолку средний палец.       Питера в комнате нет, так что Барнс позволяет себе осмотреться, задумчиво подходя к столу. Оставляет на нём веб-шутер, мельком замечая, что личных вещей у пацана особо нет. Может из-за того, что Питер только въехал, но вещей не было от слова совсем. Вспомнить комнату Ванды — сразу видно, жилое и горячо любимое помещение. А здесь так чудовищно безлико, что Баки на мгновение усомнился, в ту ли дверь вошёл.       Он подходит к шкафу-купе и открывает в надежде узнать больше. Совершенно обычная одежда скромно уместилась на две полки. Справа, над выдвижными ящиками, сиротливо стояла стеклянная банка с металлическим креплением. Баки сначала не понял даже, что за красные комки внутри, но, приглядевшись, ещё более непонимающе нахмурил брови. У каждого человека, конечно, свои тараканы в голове. У него, например, столетние тараканы-террористы, не дающие спокойно прожить хотя бы день, и ножи, запрятанные практически в каждом элементе одежды и помещении. Но в чём смысл собирать даже не распустившиеся цветы?       Из ванной комнаты слышится рваный кашель, привлекая. Баки идёт на звук, поняв, почему не увидел Питера здесь. Он останавливается перед дверью, задумываясь. А какое ему, собственно, дело до пацана? Да, морально Пит, конечно, сдулся, но они все здесь не без греха и боли. Сам Барнс чего только стоил. И все они справились как-то. Нездорово, срываясь и воя, забываясь в работе и глуша в алкоголе, справились. Питер должен понять, что мир отвратителен и жесток. Каждый из них прошел это, а Паркер, кажется, скоро станет частью команды.       Но почему-то       Почему-то       Он вспоминает лёгкие движения и смех из-под маски в аэропорту, наивные глаза, жаждущие спасти каждого в мире, его абсолютно очаровательную непосредственность и праведные речи, во время которых он становился как капля воды похожим на Стива. И мысль оставить его один на один со своими страхами и отчаянием внезапно стала выглядеть неправильной. За дверью, уже чётче, слышится кашель и болезненный стон.       Баки открывает дверь.       Питер, сгорбившись, сидит у унитаза на коленях и тяжело дышит. Со свистом таким, будто из последних сил. Он резко оборачивается на звук открывшейся двери. Ресницы слиплись от слёз, на губах и подбородке слюна с кровавыми разводами, а побелевшие пальцы все ещё сжимают треснувшую керамику, словно спасительную нить, держащую его в реальности. Барнс перемещает взгляд и понимает: это определенно не то, что ему стоило бы видеть. Это вообще никому не стоит видеть.       Красные бутоны вперемешку с каплями крови плавали в воде, а одиночные лепестки прилипли к белым стенкам. Их так много, что просветов воды уже не видно. Барнс в замедленной съёмке видит, как глаза Питера распахиваются в ужасе от осознания, как замирает сбившееся дыхание. Видит, что Питер хочет что-то сказать, но не знает, что может его спасти, как язык прилипает к небу, как его начинает трясти с такой силой, что это заметно невооружённым глазом.       — А… Я. — он пытается что-то из себя выдавить, но горло, Баки уверен, болит. Питер смотрит на него во все глаза, испуганный и растерянный.       — Давно?       Мысленно Барнс бьёт себя по лицу. Что он там говорил, не лезть в душу? Забудьте.       Баки понимает, что происходит. Цветы в лёгких — не самый частый симптом. Он знает, что любить и быть привязанным больно, но ханахаки — это другой уровень боли. Въевшееся в кости, касающееся кожи изнутри. Это чувства, которые вгрызлись в душу и уже не отпустят, как ни старайся. Это полная безысходность и тяжёлая ноша. Когда понимаешь, что жизнь повернулась к тебе задницей, не оставив выбора.       В сороковых, на войне, он встречал таких. Которые любили до беспамятства, но поле боя — не место для чувств. Чья-то любовь умерла, не узнав, обрекая на такую же смерть. Смерть от неразделённых чувств. У них не было даже шанса, ведь как человек может ответить взаимностью, если его больше нет? В моменты, когда он похлопывал по спине товарища, выхаркивающего цветы вместе с внутренностями, Баки думал, что это страшнее войны. Личный — заведомо проигранный — бой.       Барнс сомневался, что кто-то об этом знал. О таком обычно не рассказывают. Это совершенно несправедливо и жестоко, что подобное бремя легло на плечи Питера. На плечи подростка, потерявшего всё, а скоро, выходит, ещё и жизнь.       «Потерял не меньше нас».       «Не хочу уходить один».       Не заслужил. Пацан, восемнадцатилетний пацан просто не мог заслужить такое. В груди холодеет, когда Питер снова закашливается и склоняется над унитазом. Баки похлопывает и гладит его по спине, утопая в узнавании этой позы, этой беспомощности перед абсолютной верностью. Много лет назад он думал, что никогда больше в жизни не хочет этого видеть. И вот, как вышло.       — Вдыхай глубже, — Питер, совершенно дезориентированный, пытается вдохнуть. Скулит от острой боли в груди. Баки сжимает зубы, — ну, вдыхай!       Он знает, что тяжело, знает, что больно. Но так надо, станет легче и удушье уже не будет кружить голову.       Через несколько минут — а может полчаса, чёрт знает, время застыло в этой комнате — Питер отлипает от унитаза. Немного отползает и опирается спиной о стену, пытаясь отдышаться, закрывает глаза.       Баки смотрит на него, ждёт, пока парень придет в себя. Сам не понимает зачем и что собирается делать с этим знанием дальше. По количеству цветов понятно: Питеру недолго осталось. Осознание и понимание, что помочь уже никто не сможет кувалдой бьют по вискам. Видеть перед собой смертника — незаслуженно и бесчестно — страшно даже для него. Война давно закончилась для Америки, Питер её даже не застал, но смерть все равно тянет к нему руки — юному и уже загубленному.       — Уходите, — хриплым голосом.       — Не могу, — Питер открывает глаза и смотрит с такой безмятежностью, словно уже обрёл покой.       — Почему?       Баки не отвечает. Они сидят несколько минут в тишине.       — Ты не собирался рассказывать, — не вопрос. По Паркеру и так видно.       Если бы он этого не увидел, что бы было? Одним непримечательным днём они бы не увидели его утром на кухне. Пускай спит, подумали бы. А потом нашли холодное тело на кровати с букетом внутри. Но Баки увидел. Это событие изменило всё — но в то же время не изменило ничего. Питер всё так же обречён, а рассказать кому-то об этом Барнс не может себе позволить. Потому что это его боль, потому что слишком личное и рассказать всем всё равно что вывернуть Питера наизнанку, раскрывая кровоточащее сердце.       — Нет.       Баки встаёт и подаёт ему руку, испытывая чувство дежавю. Питер хватается несмело и слабо, вымученный тренировкой и приступом, поэтому Барнс сжимает его ладонь и тянет на себя. Паркер становится на ноги, они стоят близко-близко. Баки чувствует тёплое дыхание на шее.       — Уходите, — повторяет.       Он не знает, что именно заставляет его послушаться и уйти.       «Наверное потому, что это не моё дело».       Теперь твоё, говорит что-то внутри.