Хоспис

      Питер в ужасе.       Барнс ушёл, а он обратно сполз на пол по стене. В голове звонят колокола, шипит помехами. Питеру отчаянно хочется, чтобы это оказалось сном. Почему из всех, всей чёртовой команды, это увидел именно Баки? Желание биться головой о стену от тупой злости растёт с каждой секундой.       Почему он даже умереть спокойно не может, почему даже сейчас всё идёт наперекосяк? Питер чувствует, что лишился контроля над ситуацией ещё возле лаборатории.       Внутри с цветами мешается жидкий азот, леденящим страхом пульсируя в глотке. Вдруг Баки понял? Не так уж трудно сложить два плюс два и прийти к неутешительному выводу. А если расскажет остальным, Стиву? Как только эта информация дойдёт до Стива, об этом сразу узнает Тони, а когда узнает Тони — узнают все. Питер просто не сможет вытерпеть жалостливые и заведомо скорбящие взгляды, снисходительное отношение и преждевременную панихиду, поселившуюся на их лицах.       Новые обстоятельства пугают, обжигают неизвестностью и слишком большой ответственностью за чувства окружающих.       Паркер хлещет ледяной водой в лицо, опирается руками о раковину, наплевав на мокрые пряди, прилипшие ко лбу. Поднимает взгляд и смотрит на себя в зеркало. Он долгое время избегал зеркал и отражающих поверхностей: прятался от собственного искажённого отражения с выцарапанным виновен, не в силах вынести. Опять не в силах, опять не смог. Что Питер вообще может? Теперь кажется, что ничего. Не может спасти дорогих людей, не может избавиться от своих проблем, не может контролировать свою жизнь и чувства. Не может тихо умереть.       В отражении едва угадывается собственное лицо. Кожа — болезненная бледность, застывший на щеках пепел, взгляд плавающий и потухший, словно сожжённый фитиль, губы сухие и треснувшие, покусанные до торчащих жёстких лоскутов нежной кожи. Он не пугается, не удивляется. Знал, что так будет.       Питер валится на кровать и кутается в одеяло, подтягивая колени к груди, накрывается с головой, оставляя только глазам возможность наблюдать за Нью-Йорком сквозь панорамные окна. Хочется спрятаться здесь навсегда от всех бед, упавших на его плечи, забыть об анемонах, смертях, о Баки, и всю оставшуюся жизнь безмятежно смотреть на родные небоскрёбы и людей, таких далёких, снующих на улицах, не догадывающихся, что совсем скоро в городе станет на жителя меньше.       Питер любил порой забиться в толпу, зная, что где-то среди всех этих людей найдётся один, которому так же больно и тускло, как ему самому. Что он не одинок в этой пучине.       Сон накрывает незаметно, не даёт успеть задуматься, что будет завтра, как выйти из комнаты и говорить с Баки.       Глаза, по словам Пятницы, открываются без десяти шесть — Питер начинает ненавидеть привычку вставать ни свет ни заря. После вчерашнего он чувствует опустошение, что, в целом, является частым последствием приступов. Нехотя выползает из тёплого кокона, мимоходом отмечая, что за ночь так и не поменял позу.       Тяжёлый вздох выходит из груди, пока Питер пытается трясущимися руками вернуть осколки себя на место. Уродливые куски уже не влезают, после многочисленных неаккуратных реставраций клей слоями засох неровной поверхностью, но он с глухим раздражением пытается впихнуть их обратно. Кривой, разбитый множество раз снова пытается собрать себя, зная, что больше никогда не сможет стать похожим на оригинал. Потому что в руках неумелого мастера ваза никогда не примет изначальный вид. А Питер неуклюжий, небрежный, ему главное, чтобы ваза не развалилась в течение дня, чтобы выглядела не так убого, как есть сейчас, и завтрашним утром опять пытаться залатать эти дыры.       Он не может остаться здесь, забыв о внешнем мире, потому что Ванда наверняка волнуется и задаётся вопросом, почему Паркер вчера не пришёл. Питер сжимает руки. Нужно поговорить с Баки, правдами и неправдами уговорить его молчать об увиденном, желательно вообще стереть из памяти, надо вести себя как обычно, чтобы у окружающих не возникло больше вопросов, на которые он не готов отвечать.       Питер принимает контрастный душ, зная, что не может отказаться от тепла, растекающегося возле сердца обжигающими струями, но и не хочет клевать носом весь оставшийся день. На кухне привычно завтракают Наташа и Ванда. На месте тяжести в груди — краткий сдвиг, когда он видит третью тарелку с омлетом, стоящую рядом. Они ждали, что Питер придет. Они приготовили порцию и на него. Внезапно захотелось разрыдаться. Ванда, наверное, даже не задумалась, на автомате делая больше, чем обычно, а Романофф, раскладывая столовые принадлежности, незаметно для себя достала на один набор больше. Мелочь, становящаяся для них привычкой, пронзила Питера насквозь. Потому что сближались, потому что Паркер постепенно становился частью их жизни, а они, улыбаясь, раскрывали руки для объятий, принимали его такого. Нового, избитого и раскрошенного в хлам, который порой не может выдавить из себя крохотную улыбку.       Тони, конечно, тоже старался. Старался помочь, отвлечь, пробудить внутри него того Питера. В отличии от девушек, Старк пытался вернуться в прошлое, к болтливому пятнадцатилетнему пацану, чьи глаза горели от одного его присутствия. Который всё своё свободное время тусовался на крышах многоэтажек и снимал котов с деревьев, каждый вечер восторженно распинаясь об этом в голосовых. Питер не знает, примет ли он когда-нибудь, что того мальчишки больше нет. Успеет ли он увидеть кипящую привязанность в карих глазах к себе до того, как опустится в сырую яму, закрыв уставшие глаза.       Он садится слева от Наташи, странно смотрящей на все его действия.       — Плохо спал? — спрашивает она небрежно, но Питер видит её взгляд. Пронзительный и цепкий.       — С чего ты взяла? — отвечает вопросом на вопрос, а горло сжимается от мысли, что Баки рассказал.       — Обычно ты приходишь раньше нас или заходим все вместе. А сегодня задержался на полчаса.       Питер замирает. Обдумывает, что сказать, параллельно размышляя: не стоит беспечно забывать, что Романофф — шпионка, и это вплетено в её сущность. Было очень близко.       — Застрял в душе, думая, какую же сопливую мелодраму включить сегодня, чтобы ты наверняка вся извелась.       Максимофф смеётся, пока Наташа с улыбкой поднимает брови. Питер уже запомнил, что это выражение лица значит «вызов принят».       Ванда уходит по каким-то делам, не сильно распространяясь, хоть все трое и понимают, что все её дороги ведут к Вижну, а Паркер напряжённо листает топы самых тупых мелодрам, чтобы Наташа потом не смотрела вот этим своим «реально думал, что победишь?».       Он включает фильм, попадавшийся на глаза чаще всего, и садится так, чтобы помимо экрана можно было наблюдать, как будет меняться наташино лицо. Каждый раз, когда они смотрят что-то вместе, Питер с Вандой становятся теми зрителями, которые будут топить за любовь и мир во всём мире до последнего кадра, какой бы абсурд ни происходил на экране, пока Наташа смотрит на них снисходительно и осуждающе, словно на малых детей. Впрочем, рядом с ней он часто ощущал себя ребёнком. Не маленьким и глупым, но защищённым и знающим, где искать поддержку, знающим, что её омытые кровью руки укроют его от бед. Это странно ощущать после всего недели тесного общения, но Питер позволяет себе. Нехотя, скрипя и утирая слёзы, он позволяет новым воспоминаниям появляться.       Питер боится, что ещё немного — и он начнёт хотеть жить. Страшиться смерти. Боится, что еще немного, и он лишится смирения и пустится искать выход, которого не было с самого начала, не захочет причинять им такую боль, умерев. Он тянется к их свету, как к соломинке, вытягивающей его со мглы дна, где должен быть похоронен в зыбучем песке. Паркер хотел уйти здесь, не в тотальном одиночестве, петлёй каждый день сжимающем горло, рядом с Тони. С последним, кто будет по нему горевать. И совсем не подумал, что Тони и Баки — не единственные, кого он может полюбить. Питер не может назвать то, что чувствует к Наташе и Ванде любовью или привязанностью, но их присутствие — спасительный глоток свежего воздуха для лёгких, привыкших к дыму и пеплу. Очевидно как день — постепенно это тепло превратится в дружбу, такую важную и утерянную. Питер знает, каково это, лишаться друзей — частичек души — и до ужаса боится стать для них кем-то важным. Потому что спасения нет и исход предрешён.       Он думает об этом, когда наташин голос перебивает Юджина на экране.       — Ого, кто это вылез из своей берлоги, — говорит она, деланно-удивлённо поднимая брови.       Питер поворачивает голову в сторону звука шагов и замирает. Нет, нет и ещё раз нет. Барнс смотрит то на них, то на телевизор со странным скептицизмом, но его взгляд неуловимо меняется, стоит их глазам встретиться. Питер не готов был встретить его сейчас, не готов смотреть Баки в глаза, светлые и холодные, как океанские воды, видевшие слишком много того, чего видеть были не должны.       Он останавливается и смотрит, не отводя взгляда. О боже, они играют в гляделки? Очень вовремя. Питер не совсем понимает, что происходит, но тоже решает не моргать.       — Вы что, играете в гляделки?       — О чём ты? — теперь Барнс непонимающе смотрит на Романофф. Тоже. Тоже не моргая.       — Вы не моргали, — по голосу слышно, что она сдерживает смех.       — Издержки профессии — говорит он, продолжая путь в сторону кухни.       Питер в шаге от приступа истеричного смеха, потому что какого чёрта сейчас было? Неужели Баки забыл? А вдруг ему всё приснилось? Чепуха. Но Барнс ведёт себя совершенно обычно, насколько Паркер может судить по их редким встречам.       «Теперь не таким уж и редким» — с издёвкой звучит в голове.       Пульс заметно учащается от волнения, Питер чувствует, как стремительно потеют ладони. Джеймс — он знал об этом имени, но редко позволял себе даже мысленно так называть Баки — выглядел по-домашнему уютно: белая футболка, на взгляд Питера, опять слишком тесная для него, серые спортивные штаны и господи блять боже это реально чёрные носки с танцующим авокадо. У Баки Барнса, большого и грозного, носки с танцующим авокадо. Питера всё-таки пробирает смех, отчего Наташа на пару с Баки смотрит на него, как на сумасшедшего.       У Паркера в голове обезьяна бьёт тарелками, ему смешно, стыдно, неловко и страшно одновременно, и, кажется, подступает гипервентиляция. Перед Баки всегда хочется выглядеть и быть лучше, чем есть на самом деле, но чем больше они контактируют, тем больше Питер выставляет себя жалким страдающим подростком. Это расстраивает. Он сжимает руки, короткими ногтями оставляет полумесяцы на ладонях, стараясь взять себя в руки.       Надо серьёзно поговорить с Баки, надо серьёзно поговорить с Баки, надо серьёзно...       Слева от него на диван плюхается большое тело.       — Что смотрим?       — Это девчачий киноклуб, тебя никто не приглашал.       — Выгонишь меня? — Барнс смотрит на Наташу с озорной улыбкой. Питер не знал, что он так может. Думал, что это невозможно, но влюбляется сильнее.       Баки до невозможного идёт улыбка, идут морщинки вокруг глаз и ямочки на щеках. Идёт спокойный взгляд, направленный на экран, идёт эта узкая футболка и расслабленная поза. Питера переполняют чувства настолько, что он вот-вот взорвётся. Он мысленно усмехается этой метафоре, пока не понимает, что скоро это будет совсем не метафора и, бубня Наташе про срочную нужду — у них это уже вроде прикола, на самом интересном моменте уходить в туалет — сбегает к себе. Уже ощущаются привычные тошнота и ком в горле, поэтому Питер не медля наклоняется к унитазу. Кашляет-кашляет-кашляет, сотрясаясь минуты напролёт. Он больше не думает о цветах, о боли в солнечном сплетении, только о том, чтобы поскорее выхаркать это всё и вернуться в гостиную. К Наташе, сопливому глупому фильму и Баки. Сердце в испуге гулко бьёт по рёбрам, но там, в светлом помещении около огромного высокотехнологичного телевизора, хотелось просидеть весь день. Чтобы не думать о глубоком и ранящем, ощущать тепло любимого человека совсем рядом, слушать краем уха его пререкания с Романофф и осознавать, что вот прямо сейчас Барнс сидит близко-близко, и в этом нет ничего скорбящего.       Зависнув на пару секунд в ожидании, Питер не замечает очередного подступающего бутона и поднимается, отвлечённо нажимая на слив. Звук сливающейся воды кажется отчего-то неправильным, и Питер понимает, что смыл бутоны. На волне бушующих противоречивых эмоций он, не обратив внимания, уничтожил цветы.       Паркер чувствует, будто совершил преступление, жестокое и аморальное, тревога грудой камней упала на голову, дезориентировав. Питер ещё ни разу не смывал анемоны, как бы мерзко и отвратительно ни было. Цветы всегда напоминали ему не о смерти, близкой и дышащей холодом в затылок, а о Баки. О искрящихся адреналином глазах в битве, о железной руке и прямой, словно у короля, спине, несущей на себе груз прошлых деяний. Он держался за них, потому что больше было не за что, потому что в жизни, новой и чужой, только они оставались неизменными.       А Питер их уничтожил.       Эйфория от близости с Барнсом начала сходить на нет, поэтому, чтобы не лишиться этого эфемерного просвета в густящейся мгле своих переживаний, он стремительно покидает ванную, словно преступник — место преступления. Заходя в гостиную Питер замечает, что кто-то (Наташа, Паркер практически уверен) поставил фильм на паузу во время его отсутствия. От этого жеста и солнце светит ярче, и мир вокруг становится на тон светлее и милосерднее.       Он садится на своё место между Романофф и Баки, всё ещё сидящем и, видимо, заинтересованным происходящем на экране. Наташа бурчит что-то смутно похожее на ну наконец-то, просит Пятницу продолжить воспроизведение, а Барнс, опять не моргая, смотрит на Питера, скосив глаза. Паркер видит это периферийным зрением и не может определиться, радоваться от этого или плакать. Питер делает самое непринуждённое и умиротворённое выражение лица, какое только умеет.       Баки думает, что Питер ужасный лжец. Он ещё бледен, а кончики пальцев подрагивают, но парень этого, кажется, даже не замечает. Это похоже на просмотр ремейка фильма, который знаешь наизусть. Возможно, он обращает внимание на всё это потому, что знает, куда кинуть взгляд. Паркер старается выглядеть безмятежно, но Баки с уверенностью может сказать, что он скрыл за дверью своей ванной минуту назад. Он старается не связывать приступ с Наташей, ведь, если всё окажется именно так, проблем станет гораздо больше. Себя добавлять в список потенциальных объектов любви Питера автоматически не выходит. Кто вообще может влюбиться в него?       Вот и Баки не может представить.              Противоречивые однополярности, они совсем не стыкуются.       Но даже если Барнс выяснит, кто это, что изменится? Питер прямо сказал, что не собирается рассказывать, обременять кого-либо своей любовью. Он выглядит абсолютно уверенным в своём решении: об этом говорят бутоны. Должно пройти достаточно много времени, чтобы ханахаки прогрессировала настолько. И Баки подумал, раз истина предстала пред ним, почему бы не поддержать Питера? Боже, поддержать. Разум определённо играет против него, потому что подобные порывы не посещали так давно, что Барнс уже забыл, каково это, действительно хотеть кому-то безвозмездно помочь. Стив не в счёт.       Он старается об этом не задумываться, но глубоко внутри понимает, что таким образом просто хочет облегчить свою ношу. Может, если Баки разделит чью-то боль, его собственная станет меньше?       Питер, кажется, всерьёз увлёкся фильмом на пару с Наташей и в момент, когда они одновременно подняли брови на фразу с экрана, которую Баки нагло прослушал, ухмылка стала проситься на лицо. Как два ребёнка, ей богу.       — Да ну ладно, — тянет Паркер с выражением испанского стыда на лице. Барнс смотрит на экран, но самое интересное, походу, уже пропустил. Опять.       В конце концов всё закончилось миром, любовью и жвачкой, поэтому все трое единогласно подтвердили статус тупейшей мелодрамы, и Романофф даже поставила фильму дизлайк на сайте.       — Ты понимаешь, насколько это мелочно? — интересуется Баки.       — Я хочу спасти как можно больше людей от этого абсурда.       Видимо, супергерой — это образ жизни. Наташа встаёт, потягиваясь. Она говорит что-то о свежем воздухе и здоровом обществе. А потом добавляет, что идёт в магазин.       Они с Баки остаются одни, и Питер разрывается между желанием сделать вид, что вчерашнего вечера не было, и поговорить, чтобы наверняка. Он поднимает взгляд на Барнса, а тот, будто этого и ждал, лупит прямо в глаза.       — Слушайте, насчёт вчера... — начинает Паркер неловко, не зная, как правильно подобрать слова.       Об этом говорить — кожу с себя срезать лоскутами, слоями снимать ткани, раскрывая душу. Страшно, что Баки расскажет, страшно, что поймёт. Просто страшно. Мужчина молчит, ожидая, пока он облечёт мысли в предложения, но глаза снова опускаются, рассматривая колени. Питер собирает все свои смелость и отвагу.       — Не-могли-бы-вы-никому-не-рассказывать-очень-пожалуйста, — на одном дыхании.       — Я ничего не понял.       От неожиданности Паркер вскидывает голову, уже начиная краснеть от стыда, пока не замечает, как губы напротив растянулись в ехидстве. Вот идиот, всё он понял, сидит и потешается, думает Питер, пока сам расплывается в ответ.       Улыбка красит его. Глаза посветлели, засверкали, как от высокого процента насыщенности на фото. Улыбаясь, Питер больше похож на подростка. Беспечного и весёлого, не обременённого мутацией и печалью, въевшейся в кости. Сейчас — просто Питер Паркер, пацан, не окончивший школу, болтливый и шальной. Такой, каким и должен на самом деле быть. Баки откидывает голову на спинку дивана, чтобы не задумываться, почему его улыбка кажется такой важной. Проскальзывает мысль: ему нравится быть причиной улыбки Питера.       — Не скажу, не бойся.       — Но почему? — у Паркера что, ограниченное количество вопросов на все случаи жизни?       — Потому что не хочу. А ты хочешь, чтобы рассказал?       — Что? Нет, конечно, нет.       Они молчат, и Питер чувствует себя ужасно смущённым. Сердце, по ощущениям, долбит где-то в глотке. Понимание, что, хоть разговор уже закончен, Барнс продолжает сидеть здесь, приятно грело между рёбрами и радостью текло по венам. Возможно, в этой ситуации всё же есть плюсы. Срочно хотелось что-то сказать, завести ненавязчивую беседу, пока Баки открыт и расслаблен, но слова не шли. Давай же, думай.       — А вам какие фильмы нравятся? — Баки удивлённо поднимает брови, не ожидавший, что Питер рискнёт опять открыть рот. Он думал, что после этого пацан снова включит режим тотального игнора. Неясно, что сподвигло его сменить тактику, но Барнсу она определённо нравилась больше.       — Что-то динамичное, боевики, детективы. И, как оно там называется, триллор?       — Триллер, имеете в виду? — забавно смотреть, как Джеймс, нахмурившись, пытался вспомнить.       — Что-то в этом роде.       — Ого, а какой ваш любимый?       — С остальными мы однажды смотрели «Молчание ягнят». Интересно снято, — Питер ни за что не признается, но он гордится фактом, что смог вытянуть из Баки что-то личное.       — А «Ганнибал» смотрели? Это по той же книге.       — Тот, где главный герой противный ещё такой? Неприятный мужик.       — Не, вы, наверное, про фильм, а я про сериал. Там другой актёр играет. Советую, кстати, атмосфера такая тяжёлая, и закручено интересно. Сюжет отличается от фильмов, и на мой взгляд интереснее, — он не то чтобы любитель таких картин, но в ночь фильмов ЭмДжей настояла именно на нём, и Питер втянулся настолько, что уже дома в одиночестве посмотрел два оставшихся сезона.       Задумавшись, Паркер сравнивает Баки с Уиллом. У них мало общего, но обоих водили за нос, руша личность до самых основ. Гидра подобно Ганнибалу Лектору не останавливается ни перед чем, вьёт паутину тайн и сеет раздор, взращивает сомнения и уничтожает доверие, выстраиваемое годами. Но, в отличие от сериала, Баки жив и, вроде как, не сошёл с ума.       — Тогда не смотрел. Сэм протестует каждый раз, когда кто-то пытается включить сериал на киновечерах. Боится, что такими темпами не успеем посмотреть все боевики из его километрового списка.       Питер усмехается. Ему нравится слушать повседневные истории из жизни супергероев, узнавать их заново. Каждый со своими привычками и заморочками. Порой он удивляется, как они вообще уживаются в ограниченном пространстве.       Решив, что пора размяться, Баки встаёт. Сразу после пробуждения он притопал сюда и оказался захвачен киноманами, поэтому утреннюю пробежку пришлось отменить. Каждый день он, в отличие от Роджерса, не бегал, но сегодня был четверг. А заставить себя бегать, едва проснувшись, получалось только три дня в неделю: вторник, четверг и субботу. Просто потому, что каждый день было лень, четыре дня тоже, а вот три в самый раз. К тому же постоянные тренировки — избиение груши в зале, если быть точным — тоже считались за физическую нагрузку.       — До свидания, — услышал Баки, уже подходя к коридору. Он обернулся, улыбнувшись правым уголком губ.       — Ещё увидимся.       Вот так Питер остался один. Приближающегося приступа, на удивление, не чувствовалось, так что, следуя примеру Наташи, он решил выбраться на прогулку.       На улице середина марта и погода пока не радует теплом, но Питер не жалуется. В голове то ли покой, то ли опустошение. Ему в общем-то всё равно, главное, чтобы тихо. Воздух с уже забывающимся родным запахом еды из кафешек и машинных выхлопов слегка покалывает бронхи. На секунду представляется, как после чистого воздуха с высоты Башни анемоны внутри стремительно увядают от грязного городского. Вздох. Если бы всё было так просто, он не оказался бы здесь.       В магазинчике на первом этаже какой-то многоэтажки безлюдно, поэтому он позволяет себе побродить между стеллажей в раздумьях, чем бы таким вредным наполнить желудок. Раньше на сладости и прочее денег попросту не хватало, а теперь, безвылазно зависая в Башне, не было возможности купить. Они, конечно, заказывали и пиццу, и суши, и ещё кучу всего, но хотелось чего-то приземлённого. В конце концов Питер хватает Lays с сыром и металлическую банку спрайта. Подходя к кассе, Паркер смотрит на широкий выбор батончиков, но, замерев на миг, протягивает руку к упаковке жвачек со вкусом ледяной мяты.       — Здравствуйте. Что-нибудь ещё? — спрашивает молодой парень за кассой, заканчивая пробивать товары.       — Да, Мальборо золотой, пожалуйста, — Томас, как гласит бейджик, кратко глянул на него из-под козырька кепки с логотипом магазина, видимо, раздумывая, стоит ли спрашивать паспорт. Сегодня Питеру определённо везёт, потому что спустя пару секунд к остальным покупкам скатилась белая упаковка сигарет. Опомнившись, он добавляет: — и зажигалку.       Оплатив и растолкав добычу по карманам, ноги бездумно понесли в Центральный парк. Правый карман ветровки оттягивала банка со спрайтом, но Питер надеялся, что потом не придётся идти за влажными салфетками. Пачка чипсов в руках открывается с негромким шелестом, и Паркер с чувством детского восторга — пятисекундный праздник выброса дофамина — кладёт первую чипсину в рот. Сырный вкус в какой-то момент пропал из магазинов, оставляя ему только краба. С луком и сметаной и зеленью Питер не ел принципиально, каждый раз вспоминая, как в первые дни после укуса вкусовые рецепторы решили, что в рот попала не картошка со специями, а как минимум кислота. После этого он затаил на эти вкусы обиду и всегда обходил стороной. Сыр с крабом были более спокойными, к тому же первый Паркер горячо любил с младших классов.       В парке людей тоже оказалось немного, пенсионеры и собачники в большинстве своём. Впрочем, чего ещё он ожидал в обед четверга? Петляя по дорожкам наугад, Питер вышел на укромную скамейку, стоящую в тени деревьев и огороженную кустами. Места лучше, он уверен, не нашлось бы во всём парке. В гордом одиночестве заняв всю скамейку, вытягивая на ней ноги в позе полулёжа, тем самым скрывая себя за кустами от всех любопытных путников, парень открывает вытянутый из кармана спрайт, аккуратно отпивает вытекшее и ставит на землю. В руках оказывается пачка сигарет, Паркер тянет за красную полоску, разделяя тонкую плёнку на две части. Сигарета между пальцами — гладкое продолжением конечности.       Питер начал курить после смерти Тони. Он не планировал, просто в нужный момент табак оказался под рукой, а у парней рядом завалялась зажигалка. Слёзы отказались появляться на глазах спустя полтора месяца, и Питер просто не знал, что делать, когда горло сводит от ужасающего горя, но слёзы не идут. Закончились. Паркер чувствовал, что со слезами закончилась и его жизнь. Что держит путь в никуда, растеряв весь смысл. А сигареты помогали заткнуть беспрерывный поток мыслей, обрести покой на короткие несколько минут. Табак кружил голову, и, выпуская из лёгких едкий дым, он представлял, как с ним выдыхает болезненные воспоминания, бьющие по вискам всеобъемлющей скорбью и не дающие уснуть по ночам, и их уносит милосердный ветер, подбирая на крышах и в грязных переулках. Так отчаянно ищущий спасения и забытья потери, Паркер выкуривал порой по пачке в день и съедал сумасшедшее количество мятных жвачек, чтобы Мэй не почувствовала запах.       Если бы Питер не был разрушен — раздавлен, разорван на тонкие полосы безразличия, — он бы удивился. Он бы обрадовался до кипящего в сердце счастья, что Тони жив, даже если целый год оставлял в неведении — о собственной блять жизни, — даже если не побеспокоился ни разу. Но Питер — оставленная позади верёвочка следов — уже затерялся в лабиринте своего кошмара, а кожа на щеках шелушилась от сухости.       Тони вернулся через год.       А должен был раньше.       Быстрый благодаря мутации метаболизм выводил никотин из организма слишком быстро, и одной сигареты, даже крепкой сигары, не хватало. Питер перестал обедать в школе, покупать мерч и разные безделушки, чтобы не сыпать соль на открытую рану и иметь возможность в любой момент затянуться. Так сигареты стали его спасением.       После смерти Мэй табак стал потребляться едва ли не в два раза больше, но Питер заметил, что от сигарет цветы теряют цвет и выходят уже увядшими, поэтому со временем бросил. Заработаться до состояния полной бессознательности было легче, чем смотреть на гиблые бутоны. На единственное, что держало его здесь.       Но теперь он подумал и пришёл к выводу, что может позволить себе вернуться к вредной привычке. Времени с каждым днём всё меньше, перед смертью хочется делать всё, в чём отказывал себе раньше. От нити его жизни остались тонкие ветхие волокна, готовые порваться от порыва ветра. Питер вертит сигарету меж пальцев как ручку на скучном уроке, размышляя обо всём и ни о чём. Достает всё-таки зажигалку и проходится пальцем по металлическому колёсику, съезжая на кнопку. Уже затянувшись Паркер замечает, что держит в руках зажигалку с принтом Человека-Паука. С изображением дружелюбного соседа, готового помочь и утешить каждого обиженного и оскорблённого. Пропавшего так же внезапно, как и появившегося.       Питер видел порой статьи в интернете и посты в социальных сетях о загадочном исчезновении Человека-Паука. Люди строили догадки и писали в комментариях как им его не хватает, что ждут его возвращения. Просто смешно.       Что они сделали, когда его личность раскрыли? Куда делась их вера, когда Питера оклеветали? Они приняли сторону едва возникшего героя, забыв, как восхваляли Человека-Паука, забыв, что он их спасал каждый день, а не Мистерио. Питер не хочет надевать костюм не только потому, что он заставляет вспоминать, какой была жизнь до. Он потерял силу, потерял мотивацию и веру в этих людей, потерял тех, кого готов был защитить ценой жизни.       Для Паркера костюм никогда не был просто спандексом с набором протоколов. В пятнадцать это был символ признания, что всё было сделано не зря, ведь сам Тони Старк пришёл к нему. В семнадцать он стал вещью, о которой хотелось забыть и стереть напрочь из памяти, потому что не просто костюм. Это подарок от Тони Старка, Тони, которого больше нет. А сейчас костюм — доказательство. Того, что он всё-таки не достоин.       Парень блаженно выдыхает облако дыма и проходится кончиком языка по кромке зубов, как делал всегда прежде, смакуя такую необходимую горькость. Он делает несколько маленьких затяжек, чтобы большее количество никотина попало в кровь. Этому лайфхаку Питера научил какой-то парень с ярко-оранжевыми дредами, пока он курил в специально отведённом месте у клуба. В клуб, конечно, не ходил, но зачем курить где попало, если рядом есть курилка.       Питер выпил весь спрайт и выкурил три сигареты прежде, чем холод победил, а волоски по всему телу встали дыбом.