Часть 4
22 сентября 2023 г., 22:39
Примечания:
Да, оно живое. Если видите ошибки, отмечайте в ПБ.
Похорони меня на цветочном поле
Не прикрывая иссохших век
Чтоб проросло из них хотя бы что-то, коли
Из меня не вырос счастливый человек
Первыми, как и ожидалось, начались головные боли. Баки заметил это спустя три дня гнетущего ожидания. Питер готовил себе омлет, а Барнс просто наблюдал за ним, переводя взгляд в телефон, когда парень оборачивался. Брови с каждой минутой все ближе сходились, он касался висков и сдавливал переносицу. — Голова болит? — спросил, отложив телефон. Питер посмотрел удивленно. — Да, раскалывается уже второй день, даже не знаю, что делать с ней. Как ты уз... А, — маленькая улыбка от догадки озаряет его лицо, — это из-за цветов? Будет жестоко сказать сразу? О том, что головная боль только, как бы иронично ни звучало, цветочки. До ягодок осталось недолго, но Баки смахивает эти мысли, как пыль с рукавов, чтобы снова не клубились в груди неясной грустью. — Да. Вряд ли есть препарат, который облегчит твое состояние. Слышится вздох. — Ну, это было ожидаемо. Барнс чувствует, будто это неправильно, только никак не может понять, что: его спокойствие, когда он говорит подростку о медленной болезненной гибели или спокойствие подростка, смотрящего гибели в лицо. Он немного ощущает себя жнецом и смеётся от этой мысли. Питер его смех, видимо, понимает по-своему и закатывает глаза, мотая головой со смешком. Он накладывает в тарелку омлет и садится за стол. — Если захочешь, там осталось. Баки на это махает рукой и задумчиво смотрит на Питера, уже не скрывая. Он всё тот же, только запах цветочный стал сильнее, а на руках незаметно стало на две ранки больше. Парень то утыкается в тарелку, то в окно, то снова они ищут в глазах друг друга что-то своё. Барнс пытается найти толику страха, Питер — просто смотрит, потому что холод его глаз чарует. Каждый раз он отворачивается с алеющими щеками, и это тоже забавляет. Хочется больше эмоций на беспристрастном лице. — Мелкий, давай спарринг? — произносит, довольный внезапной мыслью. С Питером ему повезло столкнуться в битве лишь раз, и уже тогда он был весьма неплох. — Отвлечёшь свою бедную голову. — Конечно, да, — карие глаза загораются, становятся похожими на янтарь в закате. — Тогда через два часа в зале на девяносто первом. — Понял, — кивнул Питер и замолчал, но Барнс видел, как его жесты стали бодрее. Разговор закончен, миссия наблюдения выполнена и даже перевыполнена, поэтому Баки уходит, оставляя Питера одного. Паркер смотрел ему вслед, радостно щуря глаза. Он доедает омлет и встаёт с намерением помыть тарелку. Мысли глупые и шебутные кружат в голове, сменив надоевшую мигрень, лёгкость раздувается в груди. Баки предложил ему спарринг. Один на один. За каждую секунду вместе Питер готов платить временем. До раковины осталась жалкая пара шагов. Виски вновь пронзает болью, иглами раскалёнными раскурочивает череп, и Питер содрогается, хватается рукой за голову. Керамика звонко бьётся, столкнувшись с полом.***
— Баки! — окликает Паркер, закрывая за собой дверь в зал. Барнс начал разминку без него, потому что Питер, на час застрявший с осколками тарелки, опоздал на семь минут. Он тогда растерялся совсем, завис с полыхающей в голове болью и острой крошкой под ногами. Так всегда бьются мечты — в режущую пыль. Пятница вернула его в реальность, застывшего посреди бардака, подослав робота-уборщика. — Извини, я не уследил за временем, — парень виновато проводит рукой по затылку, мысленно умоляя организм больше не подкидывать сегодня таких сюрпризов. — Хватит репу чесать, дуй разминаться, если не хочешь быть скрученным за минуту, — усмехается Баки, вставая с пола. Ему не то, чтобы была необходима разминка, но монотонное растягивание мышц успокаивало. Питеру хватило пяти минут, чтобы разогреться. За это стоит благодарить мутацию. Даже гибнущий, значительно сдавший за год, он остаётся в форме. — Я готов, — произносит Паркер воодушевлённо, поправляя на запястьях шутеры. Привычный до боли жест, сделанный не задумываясь. — Раз готов, — говорит Барнс, подходя со спины, — тогда уклоняйся. Доли секунды разделяют их. Воздух свистит в ушах, стоит Баки подобраться слишком близко. Он не церемонится, замахивается сильно, играет и обводит вокруг пальца. Одна ошибка и Питер окажется на лопатках. В руках Барнса нет оружия, но отчего-то он выглядит только смертоноснее. Удар бионикой в жизненно важный орган для обычного человека будет значить неизбежную смерть. Питеру стоило бы бояться, но восхищение овладевает им. Баки совмещает в себе тёплое спокойствие в жизни и необузданную мощь в бою. Два часа назад он залипал в смартфон, а сейчас может убить одним выпадом. Его он, конечно, не убьёт. Питер не знает, откуда в нём взялась эта уверенность. Наверное любовь, всеобъемлющая, уговаривающая сдаться в чужие руки, плетёт в нём абсолютное доверие. Беглое дыхание, опасность в сантиметрах от сердца, паутина — продолжение конечностей. Паркер окунается в эти ощущения с головой, готовый захлебнуться. Он может уклоняться с закрытыми глазами, ведомый чутьём. Зал кружится, когда он совершает манёвры на паутине, цепляясь за стены. Память тела терпкая, вечная. Питер не знает, как назвать это чувство. У него нет имени, но оно из прошлого: сердце в горле и кровь взбудоражено бежит по венам, опасность заостряет ощущение реальности. Ему даже не нужно обдумывать, анализировать. Наклон влево. Прыжок от молниеносной подсечки. Удар паутиной. Паутина — к потолку, он сам — за спину Барнса. Целится в ноги, надо ограничить передвижение. Словить чужой локоть у лица и попасть коленом в ребра. Все это — эхо. Полёты на паутине, драки и горячее дыхание, выживание на рефлексах. Питер может перестать быть супергероем, но Человек-Паук всегда будет им. Ведь Человек-Паук от начала и до конца — его суть. Секундная заминка — Паркер летит на пол. С минуту они борются, катаясь по поверхности, но из них двоих танк всё же Баки. — Ну... — дышит прерывисто, облизывает пересохшие губы, — я почти победил. Барнс лежит рядом, повернув голову. Питер раскинулся на полу в позе звезды и закрыл глаза. Что творится в его голове? Тайна, покрытая не мраком, но корнями. Волнение колышется в груди, незнакомое такое, навязчивое и щекотное. Что-то из-за того, что Питер такой только с ним. Честный, искренний, обнажённый будто по самые кости. Баки не может понять, как все так вышло, но делиться Питером — его откровением — не хочет. Ощущения вертятся на языке, пытаются оформиться в слова. Нечто вроде... Этот Питер мой. Баки отворачивается. Он задается вопросом, что происходит в голове Питера. Ха, да ему бы со своей разобраться. Разморенные, они всё-таки нашли в себе силы принять душ, прилагающийся к залу. Паркер вышел первым, заметил Барнс, ероша волосы полотенцем. — Я пойду, в сон уже клонит, — говорит он, остановившись у стеклянной двери выхода. — Спасибо за вечер, надо будет повторить! И уходит. Уходит, но перед этим Баки цепляет его взгляд. Питер смотрел на него, когда в его глазах таилось что-то внимательное и нежное, разительно большее, чем обычная благодарность. Шестерёнки крутятся в голове, разрозненные моменты собираются в догадку. Она тревожная, больная, ледяным разливается по телу. Баки сжимает кулаки, сдерживая желание догнать Питера. Схватить его за локоть, дёрнуть, чтобы не сбежал от ответа опять и узнать. Неужели я? За любовь ко мне ты готов умереть? Питер глядит в зеркало в своей ванной. Он не знает о катастрофе, происходящей внизу, на девяносто первом. Закрывает глаза и проживает этот спарринг снова. Пытается почувствовать ту парящую легкость, полную сосредоточенность боя. Неописуемый восторг и мандраж. Питер ждёт. Приступ должен скоро начаться. Он этого не чувствует, но знает, что так будет, потому что провел с Баки достаточно времени, чтобы задыхаться в потоке цветов. С потолка расстилается свет. Противный, ужасно слепящий, тяжёлый. Он режет глаза, отражается от идеально чистых поверхностей помещения, тоже белых, давит на плечи. Ванная белая, холодная и пустая. Он тоже будет белым, холодным и пустым. Там, за сантиметрами стен, в окнах светятся небоскрёбы, разгоняют вечернюю мглу фонари и билборды. Город зовёт как никогда сильно. Манит пронестись по улицам размытым красным силуэтом, потеряться среди крыш, растворить тревоги в шуме перекрёстков. Что бы сказала Карен, попроси он совета? Размышляя, Питер вырывает очередной росток. Руки больше не трясет при этом. Вчера утром он заметил крошечный бутон над пупком, решил подождать до вечера. В свете ламп рассматривал цветочек, алый и хрупкий, проросший из его нутра. Тогда, думает Питер со смешком, из меня вышла маленькая жизнь. Погибая, я созидаю. В груди начинает жечь, Паркер со вздохом отталкивается от стены и присаживается перед унитазом. Всего лишь очередной один приступ.
***
Прошло два дня. Питер лежит на полу, опираясь спиной о кровать, и смотрит на ноги. Они не держат. Он понял это как только проснулся. Чувствительность осталась, возможность двигаться тоже. Просто сила ушла. Мышцы мягкие, будто патока, слабые и отказываются нести тело. Даже до туалета пришлось ползти, перенося вес на руки. Это унизительно в какой-то мере: пытаться выглядеть здоровым, независимым и в конце концов потерять самостоятельность. Глупо даже. Как объяснить это остальным? Как сказать Тони, что он не доживет до мая? Хочется поговорить с Баки. Родным сердцу, ведающим и понимающим. Ещё хочется есть, поэтому Питер просит Пятницу прислать робота с какой-нибудь едой и позвать Барнса. Засмотревшись на потолок, он ощущает чутьём человека за дверью, смотрит время на телефоне. Четыре минуты и Баки уже здесь, но отчего-то не стучит. Паркер молчит, ждёт. Баки заходит через три минуты вместе с маленьким роботом, привёзшим еду. Тоже молчит. Смотрит, и есть в нём что-то от глубокого несчастья. Барнс отводит взгляд, подходит и садится рядом, плечом к плечу. Питер думает о жизни и о них. Раздельно и вместе. Смог бы ты полюбить меня? Он не спрашивает. — Сколько мне осталось? — вместо этого произносит Питер тихо, шепотом почти. — Не знаю точно, — Баки чувствует, как что-то застревает в горле. Слова, которые он не хочет претворять в реальность. — Недели две. Слова неподъёмной тяжестью оседают в груди. Теперь Баки понимает — это горе, липкое и несмываемое. Что значат два дня для человека, прожившего век? Кажется, всё. Сорок восемь часов перекроили его. Догадки остаются запертыми в голове, осмысленными и пережёванными с десяток раз. Барнс боится узнать, что эта любовь, губящая, искренняя, неотличимая от сути души, его. Он бы хотел, правда. Хотел бы человека, который его с головы до пят. На это отзывается, тянется сердце к человеку-солнцу, человеку-заходящей звезде. Загвоздка в чём: кто сможет его полюбить такого? До цветов, до могильного камня. Плечо Питера слегка касается его. Он здесь, но скоро уйдёт. Куда он уйдёт? Баки чувствует себя неправильно, неполноценно, когда думает о будущем, в котором Питер не будет жить. Эта странная связь пустила в нём корни. Паркер всегда относился к нему иначе. Это интриговало, волновало, крутилось в голове беспрерывно и незаметно, неумолимо стало привычным и нужным. Все хотят быть для кого-то особенными, вот и Баки хочет. Хочет забрать Питера для единоличного пользования, припаять к себе, иметь возможность сказать он мой. Но Питер, дарящий ему улыбки украдкой, смущённо отворачивающийся каждый раз, уходит. Едва начиная обретать, Баки теряет. Он вспоминает тот, самый первый день жизни Питера в башне. Как карие глаза — разбитые потухшие фонари — смотрели на и сквозь него. На долю секунды, когда их взгляды мимолётно столкнулись, что-то вспыхнуло на дне его зрачков и так же быстро погасло. Да, уже тогда это началось. Барнс просто не уследил за тем, как Питер незамысловатыми жестами и верностью своим чувствам стал занимать всё больше места в его сердце. Останься. Раз приручил, так не бросай. — Как мне рассказать Тони? Думаю, он будет злиться, — Баки обращает внимание на его голос, вслушивается в меланхоличные интонации. Ещё одна незаметно появившаяся привычка. Смотреть, слушать, запоминать. Запечатлевать юношеский образ от и до в своей памяти, расписывать до мелочей. Наверное, всё из-за того, что почти с самого начала Барнс видел в нём тонущий корабль. Пока другие жили в неведении — печально-задумчивые взгляды и ему нужно время, — он был единственным, кто знал, куда вглядываться, что нужно сохранить в чертогах искромсанного разума до трагедии. — Просто расскажи, — отвечает Баки, будто они говорят вовсе не о неотвратимости смерти. Просто не знал, что сказать. Будь он на месте Старка, то сошел бы с ума. — Что бы сделал ты? На его месте, — продолжает Питер, не переставая исследовать потолок. Что он пытался понять? — Захотел бы умереть. Баки слышит усмешку. Краем глаза смотрит на Паркера, на простоту смирения в его лице. Барнс ощущает уходящее время физически. Он стоит посреди реки, течение слабо давит на спину, уходит вперёд. Вода не вернется. Питер тлеет угольком, теряет тепло. Время покидает его, забирает будущее. Сколько им осталось? Как скоро затянувшаяся бездна в груди станет шире, чем когда-либо?***
Стоп касается приятная прохлада. Свет луны накрывает холмы серебристым одеялом. Леса — чарующие оттенки зелени. Звёзды-булавки рисуют созвездия на ночном полотне, луна — ясный шар. Он падает назад, и трава ловит его, игриво щекочет раскинутые руки. Небо без конца и края, небо — бездонная чаша. Чьи-то тихие шаги слышатся позади.***
Баки так хочет, чтобы реальность — в расплывчатые обрывки страшного сна, и Питер будет ждать его в гостиной, не отсчитывая последние удары сердца. Горло затапливает кислым бессилием и ноющей нежностью, от которой дрожат пальцы. — Почему ты улыбаешься? Питер смотрит снисходительно, собственное отражение в его глазах прошивает болью, врезается в сердце. Словно нож вонзили и повернули на сто восемьдесят, кроша ребра. Он смотрит иначе, не влюбленно. Такое нельзя облечь в слова. — Потому что остаток жизни я проведу с тобой. Это так мучительно, что хочется выть, сжимать юношескую ладонь и просить остаться, срываясь в мольбу. Остаться здесь, с ним. Живым. Собственная беспомощность душит, стальными нитями стягивает позвоночник, парализуя и царапая кости. Что угодно, я сделаю что угодно, только продолжай жить. Баки мутит каждый раз, когда он думает о том, какой жизнь станет без Питера. Как Барнс существовал до того, как полюбил его? Все их встречи вереницей бегут поверх глаз. Память ослепляет, Баки не хочет верить, что скоро это станет всем, что останется от Питера. Воспоминания о драгоценном со временем поблекнут, станут безликими образами, не имеющими ничего общего с тем, каким Питер был. Тони нет рядом — он пытается разорваться, метаясь между подростковой комнатой и лабораторией. У Старка лицо наливается ужасом каждый раз, когда Паркер сгибается в кашле. Время искажается. Тянется тягуче медленно и каждый вдох — одна жизнь. Воздух с трудом продирается в оплетённые и заросшие лёгкие. Категоричная жестокость твердеет в факте, что спасения нет. Тони яростно сжимает кулаки на все его просьбы, скалится загнанным в ловушку зверем. Барнс держит его за руку, сжимает, как когда-то в забытом детстве — материнские руки вокруг плеч и тёплые ладони на спине, — словно без него не сможет больше функционировать. У Питера в глазах плывет, как после бессонной недели. Мысли разбегаются — игра в салочки без победителя — роем муравьев. Умирать, оказывается, не так уж и страшно. Боли больше нет, и это, наверное, своеобразный подарок от болезни, терроризировавшей его три года. Близость смерти не пугает. Чем ближе конец, тем, забавно, Питеру становится тише. В голове и в сердце. Бороться с неизбежностью всё равно, что пытаться ударить собственное нечёткое отражение на глади беспокойной воды. Питера вполне устраивает такой конец: в тишине рядом с близкими людьми. Временами он закрывает глаза, скрывая эту комнату, тело, приковавшее в последние дни к кровати, и уходит. Там тепло и лучи сахарные ласкают лицо, ветер озорной играет с волосами. Это место собрано из осколков его мечт и счастливой памяти. Как пожелтевшее старое фото, сделанное в движении, оно напоминает о том, как все раньше было просто и абсолютном в детской непосредственности счастье. Питер помнит, как оно ощущалось. Может быть, именно туда он попадет? Оставив их, отправится в свою далёкую, чарующую грезу, сшитую по кусочкам. Присутствие Баки не даёт окончательно оторваться от настоящего. Тот смотрит, сдвинув брови. Питер рад, что Баки провожает его туда, в безбрежное в свете, безмятежное посметрие, сулящее лишь покой. Там, в этом солнечном видении, Барнс тоже есть. Любовь к нему, самая искренняя и незыблемая, сопроводит Питера даже в небытие. Он поглаживает запястье Баки, подушечками выводит невидимые созвездия на ладони, стараясь запомнить ощущения его близости. Ванда всегда приходила самой первой. Она приходила каждый день с тех пор, как ноги перестали держать. Присаживалась рядом, но не на стул, а на кровать, иногда ложилась, пальцами перебирая волосы в жесте молчаливой ласки. Питер не был против. Он знал, так она — сожалением и надломленной заботой — пытается пережить приближающуюся потерю. Порой, в моменты вязкой кисельной тишины, затекающей в уши и горло, мешая Питеру говорить, она рассказывала о нём. Каким был её брат. Как Паркер, полная противоположность и идеальное отражение, на него похож. Питера каждый раз в немые слёзы тянуло от горькой несправедливости, пропитавшей их жизни. Только с Вандой он чувствовал эту невидимую нить. Не красную, завязанную на запястье судьбой, но печально-синюю. Словно боль их имеет одинаковый оттенок и противный привкус сажи и соли. Горестная связь, которой они никогда не желали. Как только приходил кто-то ещё, она прощалась взглядом и уходила. Встречаясь в дверях с Баки, Максимофф посылала Питеру тусклые ехидные улыбки уголками губ, потому что знала. Наташа, наоборот, неизменно улыбалась, какая бы печаль ни плескалась в её глазах, так похожих цветом на листву тех деревьев, под которыми он будет покоиться оставшуюся вечность. С ней Питер мог проболтать час или два, пока силы не покинут. Другие тоже приходили, но — виноватая неловкость и грусть в хрусталике — редкие столкновения в прошлом — не находили слов. Скрывать причину своего состояния со временем стало невозможным. Когда они заходили проведать его, распустившийся анемон на предплечье говорил сам за себя. Цвета крови лепестки раскрывались в и на его теле. Питер помнил, как Стив смотрел тогда. Волны сожаления и бессилия кренили его. Единственный, у кого мог быть шанс, Доктор Стрэндж, только грустно покачал головой, со скользящим в воздухе прости глядя на Питера. — Пойми, Тони, ханахаки редка не просто так. Ни лекарства, ни операции, ни магия, ничего, нет панацеи. Старк тогда отмахнулся, гневно выкрикивая что-то о том, что сам найдёт способ. Питеру тяжело видеть его таким. Он смотрел, как Тони снова, едва не бежав, отправился в сторону лаборатории к Брюсу. — Извините его, — сказал Питер, переводя взгляд на мага. Тот посмотрел в ответ. В его глазах не было той привычной уверенности и непоколебимости, стёртой ластиком чужого горя. — Просто позволь ему. Он не сможет идти вперед, зная, что не сделал всё, чтобы тебя спасти. У тебя были годы, чтобы принять, но у них не было времени. — Стивен на секунду замолк, раздумывая. — Ты уйдёшь туда, где нет боли, Питер, а им придется жить дальше с памятью о том, что когда-то ты был одним из них. Питер опускает глаза на свои руки, лежащие поверх одеяла. Ему жаль. Жаль, что оставляет команду, Баки, Ванду, Тони, Наташу. За Наташу он, правда, не боится, потому что она сильная. Здесь нет виноватых. Просто... просто так вышло. Просто Питер до губящих цветов полюбил человека, который ему совсем не предназначен. Просто, которое не вяжется с тем, как же всё чертовски трудно. Паркер думает о том, какой была бы его жизнь, не влюбись он в Баки. Наверное такой, какой пророчил ее Старк: долгой и ясной, насыщенной взлётами и падениями, новыми открытиями и технологиями будущего. И всё равно, вернись он к началу — пройтись по ленте времён к точке невозврата — не стал бы ничего менять. Наивно и глупо Питер просто не хочет жить, не любя Баки. Потому что любовь к нему — цветами и абсолютным принятием — впиталась в ткани и наполнила кости. Паркер уверен — в мириадах мультивселенных нет мира, в котором он не полюбил бы его. Питер засыпает с мыслями о том, какой жизни у него не будет. Следующим утром он открывает глаза, проснувшись от ощущения чужого присутствия. Ванда, как обычно пришедшая раньше всех, истощённо улыбается. Конечности тяжёлые, закаменелые будто, но внутри парящая лёгкость. Он не знает откуда, но знает, что так ощущается конец. — Это случится сегодня, — шепчет медленно, задерживая дыхание. Слова, простые и незамысловатые, пророчащие смерть, эхом разошлись, безнадежностью пропитывая стены. Улыбка Максимофф невидимо чернеет от поселившейся горечи. Она открывала и закрывала рот, но слова, умирая в задушенных всхлипах, не рождались. Её губы искривляются ломаной прямой, больше похожей на оскал, и слезы всё-таки прорываются сквозь поволоку век. Она так сильно не хотела, чтобы Питер видел её такой, но предопределённость его смерти в труху рушит всё, что она так старательно выстраивала по камешкам после гибели Пьетро. Питер хочет сказать, что всё будет хорошо, но врать ей сейчас — попытками разбавить боль, темными реками струящуюся по канатам артерий — слишком жестоко. Он знает, что Башня сохранит эхо его присутствия. Что всё будет хорошо впечатается в бетонные плиты невыводимым скорбным пятном, каждую секунду напоминающим о его лжи. Смерть нежно касается груди призрачными пальцами, любовно пробирается ледяными ладонями под рёбра, оглаживает усталое сердце, оставляя след. Метку скорой гибели. Словно говорит это конец, но я дам тебе время попрощаться. Небо за окном — яркими мазками синевы среди ваты облаков — озарено горячими лучами. Они струятся сквозь панорамные окна, заливая комнату стылой желтизной, и в этих лучах Питер выглядит уже ушедшим, полупрозрачным призраком прошлого, всплывающим в памяти в моменты липкого мрака. Ванда прислоняется своим лбом к его, и молчит, глотая соль. Молчит, потому что слова — безличие и пустая абстракция — не смогут передать всё её горе. Не запоминайте меня таким застревает где-то в глотке. Мёртвые живут в прошлом. Тони застаёт их такими, кислород мгновением покидает лёгкие. Питер мягко растягивает губы в улыбке. Он не хочет, но сразу понимает, что происходит. Чужими слезами и виной, плескающейся в карих глазах. Питер что-то ласково шепчет Ванде, последние слова лично ей, глядя в алые глаза. Она дрогнувшими пальцами касается его виска, вихри турмалина кружат под её ладонью, и Питер снова улыбается, но ярче. Так обезоруживающе легко, будто смерть — нелепая шутка, и он в шаге от того, чтобы рассмеяться. Старк, застыв в дверях, смотрит на подошедшую девушку с такой необъятной мольбой, что ей приходится отвести взгляд в пол, чтобы снова не заплакать. Она уходит, закрывая за собой дверь, и всё становится нереальным. Питер нежно щурит глаза и подзывает к себе, его голос — срываясь в шёпот — звенящим гулом отдаётся в голове. Ноги едва гнутся, комната плывёт перед глазами. Это не слёзы, нет, думает Тони. Мерзкий сон, чьи отголоски забудутся, как только он проснётся. Проснётся ведь? Паркер смотрит в глаза снизу вверх, как тогда — на чужой холодной земле, уходящий в пепле, — но в нём больше нет всеобъемлющего страха. Лишённый сил на полный вдох, он глядит с пронизывающей мудростью, словно на неразумное дитя. Конечно, это сон. С таким взглядом люди, потерявшие всё, сокровенным говорят, что боль не вечна, но нужна. Что печаль — доказательством того, как сильно они его любили — будет значить, что они помнят. Тони до мерзкого кома в горле хочет проснуться. — Тони. — Пит... — прощание не обретается в словах, грудой невысказанного слипаясь на языке. — Похорони меня рядом с Мэй. Я хочу этого. А Старк хочет со звериным рёвом разворотить комнату, репульсорами раскрошить стены, чтобы провода, искрясь, торчали из бетона, а пыль облаком витала в воздухе, прятала от грядущего в сизой дымке. Питер умирает. Тони никак не может его спасти. Снова. Проживать опять и опять самый страшный свой кошмар — вот его плата. За беспечную молодость и оружие, за все ненамеренные ошибки. Выходит, спасти половину вселенной оказалось недостаточно. Питер разглядывает Тони, поджав губы. Последние дни состарили его на десяток лет, страх неизбежности серым проник под кожу, грязью затекая в морщины. Питер эгоист. Ему виновато и стыдно за облегчение, что больше не придётся страдать, ждать, гадать, сколько ему осталось. Что он стоит на точке финала, пороге, и больше не нужно оглядываться назад, ища искаженное эхо. Тони вздыхает, вся тяжесть мира кроется в этом вздохе. Он борется с собой, потому что конечности, заледеневшие от ужаса и отчаяния, не хотят слушаться. — Расскажи мне, Питер, — давит жалко последней попыткой вычленить шанс. Питер в ответ смеётся еле-еле. — Знаешь же, не скажу. — Какой же ты упрямый засранец, — говорит, протягивая руку и щелкая подростка по лбу. Этот жест появился еще тогда, до войны. Каждый раз, когда Питер был в чём-то неправ, Старк молча щёлкал его по лбу, заставляя задуматься. Потом уже это стало старой шуткой, привычкой тех лет, когда Питер — праздность юности, вера в свою несокрушимость — не был раздавлен. От этого касания Паркер расслабляется. Дышать с каждой минутой все тяжелее, приходится ощутимо напрягаться, чтобы втянуть воздух со свистом. Он привстаёт для объятий, но Тони резко отодвигается. Эти объятия будут последними, Старк не может позволить им случиться. Будто смерть задержится, пока они не попрощаются. Тони не хочет этого, потому что объятия будут значить, что он принял. Питер изгибает брови в грустном понимании. — Не надо этого, Тони. Не надо? А что надо? Надо, улыбаясь, взять его за руку и сказать я был рад знать тебя? Надо попросить Пятницу открыть каталог гробов? Надо оставить его подыхать? Отчаянный бессильный гнев не унимается, горячим затапливая сознание. — Ты ведь знал, знал, что умрешь! Потому и пришёл… — глупая едкая обида проникает в голос. Тони просто устал, просто запутался, просто боится до чёрных пятен перед глазами и застрявших в горле слов. — Чёрт, я не знаю, не знаю, как тебя спасти! Совершенно ничего, и я, понимаешь, я не хочу, чтобы ты уходил. Старк наклоняется вперёд, опирается локтями о колени и запускает пальцы в волосы, оттягивая. Губящий страх и мука разливаются бесконтрольно из его голоса, и Питеру действительно жаль. А Тони смотрит на него. Умирает с ним. — Пожалуйста… У Питера извинения теряются в чужой боли, он откидывает голову назад. Закрывает глаза, жмурится, и слёзы необузданными потоком хлещут, солёным обжигают кожу. Словно Питер — одна сплошная рана. Может ли он, имеет ли право, лишить Тони этой памяти? Чтобы не тянуло к покойнику, не болело, пережёвывая рёбра и выплёвывая побитое горькое сердце ошмётками. Абсурдная мысль, никак не похожая на спасение. Это было бы несправедливо. — Тони, эй, — зовет мягко-мягко, бархатом по остроте потерь, — когда люди умирают, они продолжают жить здесь, — ослабевшей рукой тычет пальцем себе в сердце. Эти слова и жест были тем, что дала ему Мэй после гибели родителей. — Я не хочу, чтобы ты жил в моём сердце. Не только в нём. — Пока на свете будешь ты, буду и я, — продолжает твердить Питер, словно не слыша, — я этого не увижу, поэтому пообещай, пообещай, что будешь счастлив. Тони разрывается между полыхающей злостью и желанием исполнить любую его прихоть. Хочется по-детски лечь на пол и бить ногами и руками, пока Питер не скажет, что передумал умирать. Между ними растягивается молчание, выжидающее и с натягом не успеть сказать о привязанности на годы вперёд. — Не могу обещать, карапуз, но… постараюсь, — такая очевидная ложь. Паркер в ответ кивает, потому что Тони хотя бы попытался. Все эти слова, Питер знает, не утешают. Насмешкой отливает — тебе придётся таскать память обо мне, я буду жить в твоём сердце, но никогда больше — в жизни. Он не мудрец и не философ, и слова не шли от чистого сердца. Питер так старался оставить светлый мазок на совести, казаться сильным. Вот он я, уронивший жизнь из рук в погоне за невозможным, и мне не страшно. Я ощущаю, как реальность ускользает и рябит предсмертно, но леплю из себя героя. Уставшего и виноватого. Ведь герои всегда остаются героями до конца? Даже на пороге Питер пытается кому-то что-то доказать. Ах, не кому-то. Всегда только себе. За дверью ощущается чьё-то присутствие. Мир темнеет и кружится в нечёткости, но паучье чутьё, казалось, совершенно не пострадало. Оно не визжит тревогой в мозгу, возможно потому, что такой исход не воспринимается как что-то опасное. Питер почему-то уверен в том, кто стоит за дверью. — Не мог бы ты позвать Баки? Тони рывком поднимает голову. Он снова молчит и уже оплакивает его. Ещё живого, но утопающего в смерти. — Пит, я… Его прерывает кашель. Плечи дергаются, пока Питер пытается выхаркать цветы, несдержанно лезущие наружу пачками. Видимо, услышав надрывный кашель, Баки спешно заходит сам. Растения режут, ранят, рвут, раздражают. Распрекрасные, растерзать решили. Паркер хрипит, вот бы каплю воздуха ухватить. Сердце, гниющее корнями, раскалёнными гвоздями забивают в рёбра. В его груди звёзды. Ослепляюще горячие, к чёрту сжигающие жаром изнутри, оставляющие чёрный струп там, где когда-то пульсировала жизнь. Он чувствует жжение под диафрагмой, колкость в глотке и горькую вязь цветочного вкуса на языке. Комната теряется в ряби. Сквозь слёзы Питер видит пол, поросший сверкающей изумрудной травой, с потолка проглядывает голубизна с редкими мазками ватных облаков. Видения накладываются друг на друга. Жизнь и смерть. Реальность и небытие. Его тянет туда, в безмятежное тихое безвременье. Значит уже, думает Питер. Наверное, так даже лучше. Обречённость клубилась грязным осязаемым дымом под потолком, совсем незачем откладывать. Рвать тонкие струны чужих нервов медленной гибелью, заполняющей его тело и крадущей душу. Питер ведь успел попрощаться с теми, кто действительно важен. Со всеми, кроме Баки. Зов, неслышимый и немой — невидимой рукой обнять за плечи и проводить в покой, — уже уводит его. Боль смывает приливными волнами, и теперь, совсем на секунду, Питер может говорить. Он хочет успеть, должен успеть сказать. — Баки, — мир — расплывшаяся палитра. Паркер не знает, услышит ли Баки его или уже слишком поздно, — ты… ты моя болезнь… Даже вот так, умирая и уходя, он не нашёл в себе смелости сказать я люблю тебя. Питер слабо ощущает, как кто-то трясёт его за плечи. Гомон неясных криков стремительно стихает, остаётся в уже не его реальности, когда он наконец угасает. Питер читал много книг, где персонажи умирали. Так, ради интереса, чтобы понять, чего ожидать. Вопреки строкам, написанным живыми, незнакомыми со смертью, но предоставляющими её, он не почувствовал последний удар сердца, не увидел последним глаза любимого человека. Последним Питер видел свет. Разукрашенный белым витраж своей грёзы на стыках, слышал шелест листвы леса, переливом шёпота приветствующей его, обещающей сохранить его душу и запечатлеть в сколах Камня. Смерть мягко берёт его ладони в свои руки и уводит навсегда. Питер не видит её, но ощущает присутствие. Матерь и хранитель всех ушедших, она принимает новое дитя и провожает в посмертие, сотканное из памяти и снов. Спасибо, хочет сказать Питер, обернувшись у самой грани вечности, но голос не звучит. Он улыбается, потому что откуда-то знает, что и так будет услышан. Знание мертвеца, увидевшего изнанку мира. Думаю, там я буду счастлив. Фантомное касание проходится по предплечью. Мельком уведшая его от любимых, она отпускает и гонит в мир, чистый и ясный, как самоцвет. Свет обволакивает его, пальцы, касаясь сизой занавеси, оставляют круги на поверхности и проваливаются вперед. Что ждёт его там? Абсолютный покой. Питер делает шаг.***
Питер Паркер умер. Баки Барнс жив. Питер Паркер хотел жить. Баки Барнс хочет умереть. Первые секунды Баки не понимает. Не осознаёт. Питер в его руках, но не дышит. Почему, почему он не дышит? Это слишком тяжело, чтобы принять. Вопреки всему Питер уходит с улыбкой. — Мелкий? — обращение потерянным оседает на их плечи. Его и Старка. — Питер, эй! Питер! Барнс трясёт его плечи, как обезумевший. Будто если трясти достаточно сильно и со всей мощи сжать юношеские плечи, то Питер проснётся. Осознание мучительно медленно просачивается в его голову, заливает уши гнетущей тишиной. Нехотя, тяжёлыми кандалами сковывает мысли. Питер умер. Никто не сможет разбудить покойника. Ты моя болезнь Баки понимает, но не может остановиться. Горе и губящая утрата заставляют его продолжать трясти тело Питера. Тело. Не Питера, а его тело. Это ведь неправда, да? Это кошмар, сон, мираж. Питер жив, он***
Проходит неделя. Баки не может вспомнить, как жил до этого. Он сидит со Стивом на кухне. Они обсуждали грядущую миссию по устранению террористов в Филадельфии, но нить разговора прервалась, стоило на секунду замолкнуть. Это гнетущее молчание преследует их с того самого дня, неделю назад. Вера с каждым днем утекает сквозь пальцы, что талая вода, потому что изменений нет. Без души тело впадает в стабильное состояние смерти. Однако тело Питера, почему-то, продолжает жить. Остаётся только ждать — так сказал Стрэндж. Башня застыла. Баки приходит в медицинский блок каждый день. Он садится на стул рядом с кроватью, на которой разместили Питера, и остаётся на несколько часов. Смотрит неотрывно на парня, чутким зрением Солдата пытается уловить подъём груди, но не видит. Питер похож на труп. Или он и есть труп? Оболочка без души. Живая смерть — пред ним. — Стив, — тихо зовёт Барнс, скача рассеянным взглядом по крышам. Роджерс не отвечает, но Баки знает, что он слушает. — Нормально ли любить мертвеца? — тоска канатами стягивает в районе живота. Баки чувствует жжение в глазах, но слёз нет. Он не плакал ни разу после Ваканды, но их эхо напоминает: ты жив, и ты потерял его. Стив поворачивается к нему и выглядит абсолютно несчастным. — Бак... — Он другой, знаешь? Наверное, всегда был другим. У меня не было ни единого шанса. Друг смеётся сдавленно и безнадёжно.***
Баки неуверенно касается его руки, всматривается в мёртвое-живое лицо. Отчаяние, как и каждый день до этого, привело его сюда. Ком в горле. — Я люблю тебя.***
— Милый, ты тут? — смешливо щелкает Мэй пальцами перед его лицом. Изумрудное окружает их. Чаша неба опрокинулась васильковым куполом над их головами, хранила в себе золотящее согревающее солнце. Здесь всегда небеса чистые, не бывает гроз, снежных вихрей и грязной серости облаков. В этом месте летняя ясность застыла вечностью. — А, да, извини. Задумался немного, — Питер смущённо чешет пальцем щёку, — можешь повторить? Мэй вздыхает чуточку устало. Из раза в раз один итог. — Они ждут тебя. Если бы ты не хотел, этой ситуации бы не произошло, ты знаешь, милый. Питер знает, что она права. Если бы его душа не тянулась назад — к любимым и городу, взрастившему его — всё было бы иначе. Он не знает как, но чувствует, что крохотный осколок души, жаждущий жизни, зовёт обратно. В реальность, забравшую у него всё и отдавшую столько же взамен. Сомнения мечутся, спорят украдкой, путают мысли. Тоска по тёте, нужной и близкой, на подкорке уговаривает остаться. Наверное, такое люди и называют чудом. Увидеть эхо Мэй было сокровенной мечтой, которую Питер лелеял, перекрывал ею неприязнь гибели. Белый ослепил его тогда, и только голос, родной, начинающий теряться в памяти, указывал путь. Паркер, словно слепой котёнок, едва появившийся на свет, шагал по пустоте, только бы расслышать знакомые тона. Стоило её ладоням обхватить плечи, занавесь пустоты рассеялась, и мир обрёл форму. Ту, которую Питер видел во сне. Но тогда он ещё не заметил малахитовых холмов, протоптанных в его ожидании троп. В тот момент Питер видел только глаза, такие же карие с вкраплением алых закатов у хрусталика, совсем не похожие на грязное стекло, запомнившееся в момент её смерти. Питер видел её улыбку, нежную и любящую, и слёзы наполнили глаза. Он отчаянно утирал их ладонями, чтобы не размыть родной образ, не мог оторвать взгляда. Паркер видел её так ясно, как никогда раньше. Каждая мимическая морщинка, каждая ресница и подтон эмоции были такими яркими, что как бы Питер ни старался, срывался в рыдания каждый раз, стоило взглянуть на Мэй. Тётя обнимала его, гладила по голове и шептала ласково неразборчивое что-то. Он чувствовал этот запах от её рук. Полевые цветы, солнце и что-то неуловимо родное. Питер так, так скучал. — Все близкие души так или иначе пересекаются после смерти, — сказала Мэй позже, когда слёзы уже выплаканы. Мир этот прошит золотом и серебром в мелочах, заметил Питер спустя два десятка объятий и три разговора о больном, потому что времени здесь нет. Он разглядел это в утренней росе и разливе лунного света, в пыли, витающей в лучах, и цветах, распускающихся под его ногами. — Здесь нет понятия времени, ведь у вечности нет ни начала, ни конца, — объясняла Мэй, когда Питер наконец поинтересовался. Сколько минуло с тех пор в той реальности? Часы, дни или года? Паркер хотел и боялся узнать. — Тебе ещё рано оставаться тут, милый, — говорила она без конца. В такие моменты проглядывалась в ней тоска и грусть по местам, в которые ей не вернуться. Я боюсь уйти и забыть твой голос вновь думал Питер, но не произносил вслух. Он аномалия, душа, застрявшая одновременно на двух берегах. Такого не случалось прежде, и Мэй смеялась, рассказывая. У тебя всегда всё иначе говорила, и созвездия отражениями танцевали в её глазах. Встреча с ней — не отпечатком того, какой Питер её помнил, а с душой, яркой и нетленной за гранью бытия, была большим, чем он когда-либо желал. Хотелось провести больше времени вместе, чтобы запомнить до следующей встречи через одну жизнь. Но чем дольше Паркер находился здесь, тем тоньше становилась связь с осколком, ошибкой мироздания, даровавшей ему шанс. Прошли еще три дня и три ночи в безвременье, прежде чем Мэй положила ладонь на его спину и сказала: — Пора. Она отвела его к краюшке леса, к бесконечному простору зелени, уходящему за горизонт. Оттуда, почему-то шептала Мэй, приходят все души, но немногие остаются. Питер обернулся и посмотрел на неё. Видеть печаль разлуки на лице Мэй было тем, что резало без ножа. Они глупо улыбались, утирая друг другу слёзы. Их лиц мягко касается закатная охра, полотно неба — в багровом и оттенках оранжевого. — Я скоро вернусь, ты даже не заметишь, — обещал Питер, обняв. — Что ты такое говоришь, дурак, — смеялась Мэй, хрупкая и сильная всегда, и сжимала его изо всех сил. — Будь счастлив, Пит, это всё, чего я желаю. Паркер в ответ кивнул. Он будет, обязательно будет. Женщина отпускает его, подталкивает вперед, потому что из них двоих она взрослая. Хочется обратно, но ещё больше — не уходить. — Тогда... я пойду? — забавно и по-детски спрашивает Питер, чтобы украсть лишнюю секунду. — Иди уже. И Питер идёт. Машет Мэй рукой, видит, как она смотрит ему вслед. Идёт дальше и дальше, к линии горизонта и слепящему полукругу солнца, пока не достигнет того берега.***
Чернота сгущается. Это различие Питер замечает сразу. Живые, почему-то, видят только тьму. Он слышит равномерный писк рядом, кажется, это монитор контроля пациента. Медленно привыкая к телу, Паркер не сразу замечает, что одна рука ощущается немного иначе. Кто-то держит её. — Я люблю тебя, — говорит голос, который он слышал во снах и представлял наяву. Голос, который он любил до смерти и после. Питер открывает глаза и смотрит на Баки. Лёд трещит в его глазах, теряется в расширенных зрачках. Уголки губ поднимаются в улыбке. — Я люблю тебя, — говорит Питер, потому что больше не боится. Знаешь, я полюбил тебя с первого взгляда поделится Паркер однажды, когда горе отпустит, а мир будет тёплым и снова его. Команда будет лежать рядом в предрассветных сумерках, заснувшая под утро после киномарафона, а руки Баки уютно опоясывать талию. Однажды непреднамеренной встречей случится Нед и скажет чувак, мне жаль, что я оставил тебя одного в прошлый раз. Не хочешь пообедать в маке со мной и моей подругой в качестве извинения? Однажды Баки, уехав тайно, придёт на кладбище. Он будет смотреть на Мэй Рейлли-Паркер и прошепчет благодарно спасибо, что вернула его, кладя к надгробию букет. Взгляд зацепится за пустое место рядом. Но они не знают об этом, потому что это будущее, безоблачное и счастливое в любви, им только предстоит прожить.
