Хоспис

      Хоть и без ветра, укрытый кустами, Питер начал замерзать в тени деревьев, молодой листвой жадно съедающих редкие солнечные лучи. Вставать почему-то не хотелось. Вокруг тихо, не слышно ни людских разговор, ни шума машин, ни вечно неспящего Манхэттена. Маленький рай, безмятежный и единоличный. Он один, но не ощущает одиночества. Может, от дозы никотина после долгого воздержания, может, от мирной обстановки Питера начало клонить в сон. И всё равно сейчас на прошлое, настоящее и утраченное будущее. Ветер перебирает эфемерными пальцами редкие листки, играя в домино. Внутри пусто, но по-хорошему. В эту пустоту хотелось окунуться с головой, не думая и не сожалея.       Питер хочет, чтобы время замкнулось в этом мгновении.       Телефон вибрирует — это жутко непривычно. Тони призывает возвращаться, потому что с подачи Клинта сегодня у них незапланированный киномарафон. Пишет, чтобы топал быстрее, потому что без него не начнут. В грудной клетке горят бенгальские огни, жгучими искрами крошечного восторга спирая дыхание.       Теперь Питер всегда держит телефон рядом. Теперь ему есть, кому написать. Скорлупа вынужденной эвтюмии трещит под напором людей, которым стало не всё равно.       По дороге к Башне Паркер закидывает в рот две жвачки и заходит в магазин за ещё несколькими упаковками чипсов. Парень за кассой тот же, но в этот раз покупки пробивает молча. В Башне его добродушно приветствует Пятница, Питер болтает с ней, пока едет в лифте. В такие моменты он очень скучает по Карен. В самые тяжёлые моменты она была рядом, упрятанная в костюм, и говорила хорошие вещи. Питер с уверенностью мог назвать её другом так же, как Неда. Порой он думал перенести её в систему Башни или, быть может, хотя бы телефон, но каждый раз стоял перед кейсом и не мог коснуться, словно металлическая коробка охвачена огнём.       В гостиной все активно готовились к бессонной ночи, складывая рядом со своими местами запасы еды, напитков и салфеток. Наташа выглядела по-домашнему, уже окружённая припасами, и читала что-то в телефоне с маской на лице. Тони сидел к нему спиной, поэтому пришлось подойти, чтобы поздороваться.       — Мистер Старк, всё готово? — спрашивает он, мысленно планируя маршрут комната-кухня-диван. Старк оборачивается, на нём тоже оказывается маска.       — Не пугайся, это омолаживающая.       — Вы же понимаете, что это не так работает?       — У меня работает.       Питер в ответ хмыкает, машет всем, здороваясь, и идёт переодеваться. Толстовка с ветровкой сменяются на растянутую футболку, которую не жаль будет испачкать пиццей, на ногах оказываются обычные спортивные штаны. Едва заметный бугорок на предплечье Паркер мимолётно оглаживает пальцами. Рано или поздно это должно было случиться. Питера вообще давно не должно быть, потому что поражённые ханахаки столько не живут, давясь цветами. Мутация, усилившая организм, была его самым большим счастьем и самым страшным проклятьем, спасая тогда, когда больше всего на свете хотелось умереть. В чём смысл регенерации и сверхсилы, если люди, которых Питер любил, уходят один за другим, оставляя его — друга, племянника, супергероя — одного в бескрайней пустыне чистилища. Питер никогда не сможет вымолить свои грехи, утонет в песке, окружённый молчаливыми дюнами и барханами, тянущимися за горизонт.       Он смотрит на банку с бутонами и устало вздыхает, закрывая глаза.       Баки у мастерской. Баки в зале. Баки в ванной. Баки в гостиной. Баки этим вечером на диване совсем близко. Баки в мыслях безостановочно. Питер не хочет, чтобы это заканчивалось. Хочется, чтобы Барнс был рядом, когда любовь к нему причиняет ужасающую боль в груди, хочется смотреть и обсуждать с ним фильмы, случайно касаясь коленом, хочется, чтобы он всё-таки сделал эти чёртовы сэндвичи. Хочется, чтобы любил в ответ.       — Закатай губу, — говорит сам себе, закрывая шкаф.       Стараясь отмести гнетущие мысли, он возвращается к остальным. Все успели рассесться местам, а на диване, между Баки и Вандой, у которой в ногах расположилась Наташа, Питер видит свободное пространство. Он подбегает и садится между ними, ловя улыбку Ванды. Иногда кажется, что она действительно знает. Эта мысль заставляет разорвать зрительный контакт, потому что, если долго смотреть, она действительно может узнать.       Сейчас, этой ночью, он не один. Среди по-своему хороших, помнящих его людей. Полгода назад подобное виделось только во сне.       Фильм, какая-то новая комедия для разогрева, начинается. Баки, сидя слева, закидывает живую руку на спинку дивана, так что Питер спиной может ощутить тепло его кожи. Если сдвинуть руку на пару сантиметров, она будет касаться юношеских плеч, приобнимая. На секунду возникла мысль как было бы удобно склонить голову на чужое плечо, окунаясь его близость и защиту.       Баки наблюдает за Питером, скосив глаза. От пацана призрачно веет запахом цветов, срезая срок жизни. Последняя стадия. Взгляд падает на Ванду, которая сидит к парню ближе всех, но то ли не замечает, то ли не обращает внимания на цветочный тон, витающий в воздухе совсем рядом с ними.       Паркер следит за происходящим на экране, приподняв уголки губ и брови, складывая их в выражение покоя и безмятежности, не опороченных смертью. Баки думает о том, что почувствует, когда его сердце замрёт. Что будет чувствовать, когда ещё одна душа, чистая и юная, лишится будущего из-за неразделённой любви. Под рёбрами сплетается клубок из мутного сожаления, печали и непонятной тоски. Давит на кости, заставляет сглотнуть вязкую слюну от мысли, что это произойдёт.       Баки встретил Паркера впервые, когда ему было пятнадцать. Так ничтожно мало для войны и супергеройских дел. Казалось он, самый молодой и перспективный из них, переживёт их всех и пронесёт эту память сквозь года долгой жизни, обеспеченной мутацией. Вопреки ожиданиям, Питер уйдёт первым, и это отдавало целым ведром дёгтя в мёде их счастья после победы и жестокой несправедливостью. Барнс, единственный из них всех, знал, не в силах это принять.       Баки не хочет принимать.       Каждый день видеть, как Питер угасает, и понимать. Понимать, что это не плохое настроение, не недосып, что усталость не пройдёт, вскоре лишив парня возможности ходить, не прижимаясь к стенам. Наблюдать, как головные боли будут становиться невыносимыми, безразличными к любым препаратам. В эту секунду Баки отчётливо понимает, что страшится момента, когда первый росток прорвётся через тонкую кожу.       Он видел много смертей. Он дарил погибель другим не спрашивая, не думая. Она всю жизнь ходила за ним по пятам, повторяла походку, словно ступая по следам, оставленным на снегу. Для Баки не ново хоронить, видеть смертников и чувствовать близость чужой кончины, но Питер всегда казался таким далёким и вечным. В новостях и на улицах города, цепляясь паутиной за многоэтажки, в лабораториях Брюса и мастерской Старка, в новых костюмах Паука, голограммы которых Тони задумчиво рассматривал, сидя в гостиной с чашкой кофе, на фотографиях и в разговорах. Питер был везде. Невыносимо знать, что скоро — совсем чудовищно скоро — на его месте останется пустое пятно. Что Тони опять потеряет близкого, что город останется без героя, не требующего благодарности, что Ванда и Наташа снова будут сидеть в обнимку вдвоём, поджимая губы. Что Питера не будет в школе, в Башне, в Америке. Они не найдут его, даже обыскав каждый уголок вселенной. Смерть не страшна. Страшно навсегда, которое она приносит с собой. Что они, не осознавая, однажды услышат от него последнее слово. Он уйдёт к себе в комнату и не вернётся.       Баки ненавидит эту обречённость, губящую и дробящую кости в крошку.       Он думает о Питере чаще, чем хотелось бы. Благодаря своей игре в кошки-мышки Паркер поселился в мыслях, не желая уходить, после вчерашнего и вовсе прочно закрепляясь в голове под графой важно. Пацан необъяснимо быстро стал центром всех его размышлений, но это не пугало. Ново, но приятно. После Гидры Баки так долго не мог найти, за что зацепиться, что это кажется подарком. Недолговечным, но необходимым.       В три часа ночи Питер засыпает. Баки не убирает его голову со своего плеча.              

***

             Первое, что чувствует Питер, проснувшись — боль в шее. В голове ещё сонно-мутно и он не совсем понимает, как во сне принял такую неудобную позу. На голову что-то давит сверху, и, открыв глаза, Питер мелко дёргается. На правое плечо давит увесистая рука Баки, на котором он заснул. Тот, кажется, ещё спит, положив голову на Паркера. Страшно даже дышать, чтобы не разрушить этот момент тихого счастья.       Питер чувствует чужое спокойное дыхание, на выдохе колышущее его волосы. Все тело болит, спина и шея жутко ноют, но он готов просидеть так хоть целый день, наслаждаясь теплом и близостью. Трепетная нежность вьётся между ребёр, выталкивая на лицо призрачную улыбку.       Паркер не хочет думать, какая расплата ждет его за мгновения близости. Сейчас он как никогда чувствует себя целым. Словно горе сглаживает острые края под его рукой, ослабляя путы, пережавшие грудь. Черная дыра, жадно крадущая радость и свет, нехотя сжимается.       Боль в шее Питер успешно игнорировал вплоть до пробуждения Баки. Он с тихим стоном поднял голову, рефлекторно сжав рукой чужое плечо. Повторяя, Питер тоже поднялся и сел ровно, не убирая руки. Глаза его странно блестят, наполненные ярким и переливаются, словно мёд.       Он бормочет что-то о том, как ему жаль за доставленные неудобства, что стоило его разбудить, постоянно отводя взгляд. Теребит между пальцами шнурок от штанов, неловко разглядывая стену напротив.       Баки может смотреть только на солнце в его глазах.       Времени оказывается начало седьмого, но ни Ванды, ни Наташи на горизонте не видно: отсыпаются после марафона. Тело ноет, но вставать желания нет совершенно, поэтому Баки откидывает голову назад, роняя на спинку дивана. Питер встаёт — неприятный холод касается тех мест, к которым он прижимался секунды назад. В голову ехидно прокрадывается мысль, что Барнс бы просидел так ещё пару часов, закрывая Питера от злобы мира. Он хмурится в попытке отогнать её, но только больше погружается, представляя. За спиной слышится звон тарелок и приходится обернуться, чтобы понять, что там творит подросток.       Питер замирает на секунду, смотря на Барнса сонно и с волнением, сквозящим из неуклюжих жестов.       — Я подумал надо позавтракать. Решил сделать нам хлопья с молоком. Вы же не против? — уточняет он, опуская глаза на две тарелки с уже залитыми хлопьями.       — Тащи сюда свои хлопья, голодный как зверь.       Пацан кивает, лицо его смягчается в мимолётной радости. На краю сознания шепчет, что есть в этом какой-то подвох, но Барнс игнорирует это, с благодарным кивком принимая в руки тарелку. Он подумает об этом позже.       До обеда, когда на кухню стали подтягиваться осоловевшие мстители, выстраиваясь в очередь перед кофемашиной, они так и пролежали на диване, болтая обо всём и ни о чём. Смотрели какой-то боевик по ТV, и постепенно из Питера ушла большая часть той страшной неловкости и смущения. Баки внезапно понял это, разглядывая их переплетённые ноги и пропуская мимо ушей всё, о чём Паркер рассуждал, взмахнув рукой. Он лежал напротив, подложив под спину огромную мохнатую подушку, и вытянул ноги к середине дивана. Барнс принял похожую позу на своей половине не задумываясь, а когда задумался, их ноги уже запутались между собой среди горы сваленных подушек и покрывал. Баки наслаждался этой непринужденностью точно водой среди песков, испивая из мальчишеских рук.        Яркий контраст между тем Питером, который его избегал, будто чумного, и нынешним отзывался в душе довольством и гнетущим непониманием, рождающим подозрение. Кусочки пазла ещё не оформились в мысли, замыкая цепь, только беспокойно клубились в голове, словно перед большой трагедией. Баки не хочет трагедий. Его жизнь — от начала до конца — неудачная трагедия, прошитая моментами счастья на стыках эпох.       Питер здоровается со всеми и уходит восвояси, не замечая провожающих его прозрачных глаз.              

***

             Всё это — сансара, думает Питер, извергая из себя цветы. Всё идет по кругу. Он сидит в ванной уже второй час, не в силах остановить поток цветов, рвущийся наружу. Озноб сотрясает тело, в глазах мелькают чёрные пятна, и такого не было раньше — не так сильно, — потому что он только думал. За часы, проведённые с Баки, Паркер платит цветением и дикими корнями вокруг сердца. Он кашляет — обрывается нить жизни. Поверх горки бутонов упал цветок, глядя в умирающее нутро тёмной сердцевиной, больше не скрытой за лепестками. Лава бурлит внутри, и Питера тошнит, уже по-настоящему. Жар душит и плавит, в глазах темнота пожирает свет, по оттенку похожая на сердцевину их цветов.       Не приди Питер в Башню, времени было бы больше. Он осознанно пошёл на этот шаг, лишая себя последних недель, чтобы быть рядом с Тони и Баки, но не ожидал, что счёт пойдет на дни. Казалось, что он смирился, но в горле отчего-то пульсирует страх. Не смерти, нет. Страх оставить их одних.       В голове звонко щёлкает, и Питер думает, что это таймер. Отсчёт его времени.       Питер не сожалеет.              

***

             Следующим утром он смотрит на свои потрескавшиеся губы в зеркале. Смотрит на плечо. Без жалости вырывает пальцами первый росток.

***

             Питер улыбается Наташе и Ванде, садясь за стол. Они смотрят на него изумленно, но с нотами долгожданного облегчения. В глазах Ванды он почему-то видит печаль.       Питер улыбается, шепча мысленно простите.              

***

             Тони улыбается, завидев его в дверях мастерской.       — Доброе утро, — окликает Питер.       — О, кто к нам заглянул. Извини, сегодня без красной дорожки, — Старк отворачивается, взмахом руки подзывая к себе.       Несколько часов они проводят, заканчивая примочки для Сэма и намечая план по модификации стрел для Клинта. Тони, сам не замечая, сияет рядом. Питера не хватало, так долго не хватало. Смерть прошлась по ним, разлучая на годы. Он для Тони — сын, друг, преемник. Гораздо больше, чем можно описать словами. Питер — часть его души. Питер — константа.       Тони вернулся в прошлое ради одной лишь надежды, что Питер будет жить. И если потребуется вновь рискнуть своей жизнью, чтобы спасти его, Старк не будет думать.       Потому что Питер просто его человек.       Паркер рядом с Тони видит отголоски прошлого. Тони Старк — кумир, дурак и лучший человек в его жизни — сеет тепло, даря родительскую любовь.       Они говорят о Стиве, Тони жалуется на него, потому что Стив так же жалуется на него, Старка, другим. Паркер усмехается, рассказывая, что об этом думает Наташа. Потом они поют АС/DC вперемешку с попсой, потому что плейлист уже давно один на двоих. Как это началось ни один из них сказать не сможет, но под напором веселья началась перестрелка всем, что попадётся под руку. Питер случайно сбивает Дубину и бежит извиняться, пока Старк задыхается в хохоте.       Питер хочет дать Тони это время до того, как... уйдет навсегда.        Вместе они выходят на кухню в поисках пищи уже к вечеру. Стив, Клинт и Брюс с Вижном смотрят телевизор, Сэм уткнулся в телефон, Баки что-то шаманит над плитой. Он подходит к Барнсу, украдкой разглядывая его лицо, которое в момент окрасилось недовольством, а на сковороде что-то громко заскворчало. Раскалённое масло стало брызгать во все стороны, обжигая их обоих.       — Да блять, шкет, отойди, — проговаривает он, уменьшая подачу газа и накрывая сковороду крышкой. Питер едва ли чувствует боль от ожогов, не в силах отвести взгляд. Баки выдыхает и оборачивается. — Сильно обжёгся?       — Мелочь, заживёт через полчаса, — отвечает Питер и отводит глаза, встречаясь со взглядом Барнса.       Мужчина скользит им по руке, попавшей под удар полуфабриката, осматривая. Несколько красных пятнышек от масла совсем не вяжутся с ранкой на плече, похожей на колотую. Она уже не зияет, затянувшись, но впадинка и красный ореол вокруг слишком отличаются и выглядят неестественно. Баки понимает.       Он отворачивается обратно к плите, аккуратно приподнимает крышку и тычет вилкой в мясо. Бурчит что-то себе под нос и просит не отвлекать. Питер мысленно соглашается, что лучше не мешать, и от греха подальше отходит от плиты. Тони, проходя мимо, похлопал по плечу и сказал зайти к нему завтра. Парень кивает. Он стоит на месте и оглядывает гостиную. Мир застывает заевшей фотопленкой. Башня давно и незаметно стала домом. Их общая колыбель. Паркер любит её, всегда любил. Здесь не надо бояться, скрываться. Эдакий альма-матер для супергероев.       Под сердцем скручивается печаль, и Питер понимает, что пришло время вернуться.       Вернуться туда, где все началось.       Паркер одевается и берёт рюкзак, складывая пару вещей. На выходе из гостиной его замечает Ванда, окликая.       — Куда собрался на ночь глядя? — спрашивает, откладывая книгу.       — Завтра вернусь, — и смотрит ей прямо в глаза. Душа нараспашку.       Она ничего не говорит, глядит только со щемящей грустью и тоской, такой знакомой с собственных глаз.       Паркер заходит в лифт и нажимает кнопку первого этажа, после чего прислоняется к стенке, опуская глаза к полу. Ни капли удивления в ней. Её понимание и принятие — отражение собственного горя. Как давно она заметила? Может, знала с самого начала? Уже неважно.       

***

      Дом встречает звенящей тишиной.       Питер так долго не мог сюда вернуться.       Он включает свет, горло сжимается. Пыль осела толстым слоем, нетронутая ничьим присутствием. Это место покинуто, но ещё хранит её эхо. Вон там, на столике у дивана, лежит модный журнал и резинки для волос; прозрачный зонт, её любимый, стоит у шкафа; футляр для очков выглядывает с тумбочки. Ничего не изменилось, словно только вчера они сидели здесь с Хэппи и Мэй. Тусклый отпечаток былого счастья насквозь пропитался холодом.       Питер боялся сюда возвращаться.       Потому что каждый сантиметр квартиры хранит в себе память о Мэй и её существовании, о их уютных вечерах за просмотром сериалов, о пирогах с финиками. Паркер проходит дальше и смотрит вокруг, словно видит впервые. В свою комнату он не заходит, останавливаясь на пороге. Поверх накладываются воспоминания, яркие и живые. Мишель, сложив ноги по-турецки, что-то чиркает в блокноте, слушает, как они с Недом пытаются найти пропавшую деталь для Звезды Смерти, переехавшей к нему. Он сам сидит за столом, ковыряясь в веб-шутерах и ещё не зная, какая участь им всем уготована.       Питеру не нужно закрывать глаза, чтобы видеть их.       Перед дверью в комнату тёти он стоит, положив руку на ручку. Кажется, что вот, сейчас дверь откроется, а внутри будет стоять Мэй перед зеркалом, нанося на ресницы тушь. Словно и не было гибели, утраты и войны. Она обернётся и спросит с нежной улыбкой, что случилось. Питер знает, что нет, всего этого больше нет, но так хочется тешить себя этой жалкой иллюзией. Будто если эта дверь останется запертой, Мэй еще будет жить, просто он не будет этого видеть.       Паркер смотрит на дверь в упор. Три сантиметра дерева отделяют его от жестокого факта, что её действительно больше нет. Питер пришёл проститься.       Со звонким треском что-то лопается внутри. Питер падает на колени перед её кроватью, сжав в руках одеяло. Ревёт навзрыд, не успевая делать вдохи, лицо кривится в колющей, непережитой скорби. Он воет так, как не позволял себе со дня её смерти. Жгучая тоска рвёт вены и ленты артерий, заполняя каждую клетку чувством утраты.       — Ну почему, почему ты!? Почему именно мы!? Что я такого сделал, чтобы заслужить это? — кричит, захлебываясь в слезах, — Господи, за что? Почему ты не забрал меня?! Забирай эти способности к чёртовой матери, верни её, верни мне Мэй! Верни их всех!       Бог никогда его не слышал.       Питер хочет проснуться наконец от этого кошмара.       Через два часа слезы заканчиваются, солёным стягивают кожу. Он полностью перебирается на кровать, прижимая к себе подушку. От неё веет затхлым запахом и пылью, но среди этого Питер ещё может различить запах Мэй. Смесь шампуня и парфюма. Питер практически чувствует её присутствие, будто она здесь, гладит его эфемерной рукой по волосам, утешая. Она всегда умела подбирать нужные слова, знала, когда они совсем не нужны. Питер так по ней скучает.       — Мэй... Ты нужна мне, — шепчет он одними губами, — прости меня.       Сон приходит незаметно. Питер не знает, сколько он пролежал так, прежде чем уснуть. Телефон на беззвучном покоится в кармане штанов. Сегодня он позволил себе остаться одному.       Пробуждение оказалось не из приятных, но Питер не жалуется. В глазах насыпано песка, горло саднит и голос сипит немного. Плевать.       Паркер умывается в ванной, чистит зубы застарелой зубной щёткой, забытой почти на год. Несколько часов занимает уборка квартиры, ещё пара на ностальгию и разговоры с Мэй. Говорят обычно рядом с могилами, но если где-то там, на том берегу, Мэй его слышит, то место совсем не важно. Она всегда его слушала.       Уже стоя на пороге, Питер оборачивается. В квартире чисто, пыли больше нет, окна после проветривания закрыты. На тумбочке рядом с её фотографией стоит банка цветов.       — Прощай, — говорит Питер в пустоту, не зная, к кому конкретно обращается. Он просто чувствовал, что это необходимо. Что так правильно.       Сегодня погода решила, что соответствовать только его настроению некрасиво, поэтому небо ярко-голубое, насыщенное краской и не разбавленное облаками, а солнце жжёт глаза. Он и так чувствителен к свету, а тут еще рыдал часы напролёт. Неудивительно, что, изучая взглядом асфальт во спасение своей сетчатки, он врезается в какого-то бедолагу, и они вместе летят на землю. Питер сдавленно извиняется, щурится от яркого света в попытке разглядеть незнакомца.       — Все в порядке, чувак, это ты извини, я сегодня весь день в облаках витаю, — говорит незнакомец, и сердце пропускает удар.       Не может быть.       Питер хватается за чужую руку, вставая. Нед неловко улыбается и ещё раз просит прощения. По спине ползут мурашки. Когда Лидс отпускает его руку, он ещё чувствует его тепло.       — Ничего, ничего... — повторяет Питер, продолжая рассматривать парня. Ни капли не изменился.       — Чувак, ты точно в порядке? Выглядишь не очень здоровым. Тут рядом есть больница... О, ЭмДжей, я тут! — сбивается он посреди фразы, смотря Питеру за спину.       Паркер оборачивается и видит Мишель. Она уже подошла, видимо, заметив Неда гораздо раньше, чем он её. Окидывает Питера подозрительным взглядом.       — Ладно уже, пошли, неудачник.       Сердце на миг останавливается, кончики пальцев немеют. Проходит несколько бесконечно долгих секунд прежде, чем Питер понимает, что она обращалась не к нему. Так легко обмануться.       — Ладно, мы пойдём, наверное, — говорит Лидс неуверенно.       — Да, да, конечно. Извини ещё раз.       Парень кивает в ответ. ЭмДжей снова зыркает на него, и они уходят.       Питер смотрит им вслед. Странное облегчение кружит голову. Как сделать вдох после кислородного голодания.       Он улыбается.       Теперь действительно прощай.              

***

             В Башне произошедшее кажется сном. Словно и не было часов в обнимку с подушкой, Неда и Мишель, не было огромного облегчения, рухнувшего на его плечи.       Питер простил. Мэй, Неда, ЭмДжей. Всё ещё пытается простить себя.       Питер отпустил её. Он больше не хочет тянуть Мэй обратно, в мир живых, своей скорбью. Он отпустил их и это то, в чём он нуждался до того, как умереть.       Питер просто желает им всем счастья.       В гостиной одиноко сидит Баки, со скучающим лицом переключая каналы. Может ли быть, что Баки ждал его? Было бы странно, но мило с его стороны. Паркер быстро вспоминает, что они не в тех отношениях, чтобы Барнс дожидался его прихода домой.       Мужчина же, услышал за спиной шаги, поворачивает голову ко входу. За секунду он становится хмурым и каким-то... взволнованным?       — Привет? — здоровается Паркер, не понимая резкой смены настроение. Неужели не хотел его видеть?       — Мелкий, — Барнс встаёт с дивана и направляется в его сторону, — поговорить надо.       Поговорить? Поговорить о чём? Питер что-то сделал не так? Баки догадался? Серьёзный тон пугает не на шутку.       — Что-то случилось? — спрашивает сипло и чувствует, как потеют ладони.       — Пошли.       Баки ведёт его куда-то по коридорам, в конце концов впуская в собственную комнату. Это должно было его успокоить или ещё больше напугать? Барнс смотрит на него, нервно теребящего край толстовки.       — Здесь нас никто не услышит, — поясняет он. Спустя секунду молчания продолжает: — Садись где хочешь, не стой.       — А, ага...       Питер садится на стул, который, на удивление, с колёсиками. Выбрал это место специально, чтобы не сидеть на кровати с Баки. Так вероятность того, что он ляпнет что-то, чего ляпать не надо, уменьшается. Питер думал так, пока Барнс не сел на кровать напротив и не подкатил кресло к себе, ухватившись за подлокотники. Питер чувствует себя так, словно попал в капкан несмотря на то, что руки Баки убрал.       Барнс тяжело вздыхает.       — Семена уже попали в кровь? — спрашивает и смотрит так спокойно, словно в груди у него не сжимается от мысли, что конец близок.       Питер недолго молчит. Поднимает уголки губ в фантомной улыбке и больше не боится говорить это.       — Да. Процесс пошёл. Цветы уже... раскрылись.       Баки хочет дать себе по лицу, сбить руки до опухания, чтобы перекрыть эту боль. Ему должно, должно быть всё равно. Так почему он чувствует, будто сорвался с обрыва и летит в пропасть?       — Мистер Барнс...       — Баки, — перебивает его мужчина, — меня зовут Баки.       — Да, Баки. Всё хорошо. Я уже давно знал, чем это закончится, — было в этом странное наслаждение, говорить всё это Барнсу, раскрывая душу, хотя он даже не осознает, кто служит причиной.       Лицо Баки на мгновение искажает эмоция, которую Питер не успевает понять, и океан в его глазах словно прокрывается льдом.       — Ты уверен, что не хочешь признаться?       Лицо Питера смягчается, будто говорит с ребенком, когда он отвечает: — Нет.       Они так и остались дальше в тишине. Не той, в которой неловко и сбежать хочется, а в которой не надо говорить, чтобы быть понятым.       Забавно, что чем ближе конец, тем легче Питеру становится жить.       Паркер уходит через некоторое время. На кухне, куда он заглянул за колой, его замечает Максимофф. Они смотрят друг на друга, но молчат. Питер улыбается, и губы Ванды поджимаются под давлением утраты, которая ещё не случилась. Она обнимает его, пальцами перебирая волосы. Питер отстраняется, не убирая чужие руки со своих плеч.       — Я не боюсь.       Глаза Ванды в этот момент — облитый кровью хрусталь — полны горя, чёрного и вязкого, как смоль. Она кладет ладонь на его щёку, поглаживает большим пальцем. Она не плачет, и Питер не может представить, какой силой надо обладать, чтобы нести в себе эту разрушающую тоску годами.       — Он тоже не боялся, — обрывисто шепчет Максимофф.       — Спасибо, Ванда. И прости, — говорит он после затяжного молчания.       Её брови дрогнули, грубый росчерк улыбки прошёлся по лицу. Она не хочет плакать.       — Ты не виноват, Пит.       Она отходит от него, и улыбка её застыла, точно вылепленная из воска. Неправильная и болезненная. Ванда отворачивается и уходит.       Это именно то, чего Питер боялся. Это то, что было предопределено с самого начала.