Darkness

      Снова эхо от стука каблуков звучит в пустом коридоре. Снова гул зала. Аплодисменты. Крики. Шум. Людей всегда привлекает шум, и сами они лишь усиливают его своими разговорами. И даже мыслями.       Снова Осаму остаётся один. Снова бесконечный путь перед сценой, который предстоит пройти. Снова, снова, снова.       Просто хочется закрыть глаза, отправиться мыслями куда-нибудь в глухую темноту, без всех этих шумов, звуков и людей. Просто немного тишины.       Глубокий вдох, за ним выдох.       Каждый раз выход на сцену ощущается как в первый раз. Но, к счастью, никто не может услышать, как оглушительно стучит сердце в его груди, как в голове словно телевизионные помехи — нет мыслей, нет желаний и нет ничего, что хоть как-нибудь помогало бы справиться с волнением. Но Осаму Дазай волноваться не должен. Любой семнадцатилетний мальчишка, его ровесник — запросто, без проблем. Но он не может. Волнение здесь наравне со смертью. Волнение здесь может принести только позор, за которым последуют недетские проблемы.       Снова вдох, выдох. Дазай медленно, словно находясь под гипнозом, откручивает крышку бутылки и делает несколько глотков. Вода тёплая. Чтобы не скрутило льдом горло.       Оглядываться назад нельзя. Он знает, что за спиной — такой же бесконечно длинный коридор, концов которого даже не видно. Действительно ли он настолько длинный или это всего лишь галлюцинации от стресса, никто не может сказать точно. Потому что такой коридор бывает только перед выступлением.       «Пять минут до выхода, Дазай»       В ухе шипит гарнитура, и парень раздражённо хмурится. Никогда не любил этот механический голос, бьющий по мозгам в самый неподходящий момент. — Вас понял, — без эмоций отвечает он, прикрыв глаза. Хочется сейчас оказаться где угодно, но только не на сцене.       Не то чтобы он не любил своей работы. Известный на всю Японию певец, восходящая звезда, а на сцене не больше полугода. Но каждый раз, каждое выступление не обходится без презрительных взглядов соперников. Почему-то только они и видны — будто светятся в толпе преданных фанатов. Будто змеи, ждут в укрытии того самого момента, когда наконец он провалится, оступится, облажается. Как же бесят такие.       Но, какой бы сильной ни была их ненависть, Дазай просто улыбнётся им в ответ. Зачем? Чтобы позлить. Словить то самое желанное изменение в их лицах, когда агрессия не встречена так, как они ожидают. Это, на самом деле, просто замечательное развлечение.       Поправив кудрявую чёлку, он делает ещё глоток воды. Чтобы смыть все лишние мысли из мозга. Песня. Точно. Всё внутри него должна сейчас занимать только песня: её мелодия, каждая пауза, каждое слово.       И больше ничего не должно перебивать его.       Последние шаги самые сложные. Внутри навзрыд плачет ребёнок, дёргает за ниточки сердца, словно умоляя просто взять и повернуть назад. Убежать в слезах, спрятаться где-нибудь в углу и больше никогда не слушать и не слышать музыки. Как когда-то в детстве.       Но сбежать сейчас — значит, предать себя и своё прошлое. Сбежать — то же самое, что признать то, что отец твердил всю жизнь. «Ты ничтожество». «Отброс». «Живая кукла». И целый океан прочих унижений. Так что сейчас отступить нельзя. Дазай не из тех, кто может предать себя маленького, хрупкого, того самого забитого ребёнка, что в страхе прячется где-то у него под сердцем. Только не сейчас. Только не тогда, когда жизнь только-только стала собираться из частиц давней мечты, как пазл. Только не сейчас, когда самое сокровенное желание он буквально держит в руке.       Шаг, ещё шаг, и ещё. Стук каблуков возобновляется. В ухе шипят: «Две минуты», а он уже на месте. В смертельно холодной темноте за кулисами, совершенно один, не считая бесконечно повторяющейся в голове песни. И страху здесь не место. Не место и под сердцем, в душе и вообще где-либо. Никакого страха больше.       Вздох.       «Пора, Дазай»       В ушах раздаётся свист. От нервов, не иначе. Он закрывает глаза, чтобы не видеть никого вокруг. Да. Нет теперь ни зрителей, ни врагов, ни камер. Ни-ко-го. А он на самом деле абсолютно один, в своей комнате под крышей, в объятиях тёплого пледа, с чашкой какао в руке и наушниках с любимой музыкой.       Люди аплодируют. Прожектора скользят по лицу. В тот миг, когда он распахивает глаза, мир будто заново наливается краской. Много людей. Фанаты. Враги. Операторы. Телевидение. В руках оказывается микрофон. Тяжёлый. Или это от волнения?       Кажется, что голос пропал. Сердце замерло. Не сейчас, не время, нет. Судорожный вздох. Лишь бы никто не заметил. И инструменты за спиной начинают игру. — When the days are cold And the cards all fold, And the saints we see Are all made of gold... When your dreams all fail And the ones we hail Are the worst of all And the blood’s run stale... I wanna hide the truth, I wanna shelter you. But with the beast inside There's nowhere we can hide. No matter what we breed, We still are made of greed. This is my kingdom come. This is my kingdom come...       Слова льются рекой, голос звучит сам по себе. Всё как на одном вдохе, и, к счастью, в лёгких воздух не кончается. Зал то затихает, то вновь взрывается радостными вскриками, звучат хлопки, в темноте светятся разными цветами неоновые палочки. Публика ликует.       Выступление проходит как надо.

***

      Это шоу добавило, безусловно, ещё проценты к популярности Дазая. И действительно: как можно не восхищаться, когда он уже в семнадцать лет известен на всю Японию и, возможно, в других странах мира, имеет невероятно чарующий голос и сам пишет песни. Демонический вундеркинд. Примерно так зовут его фанаты, пока завистники ядовито плюют: «Дьявол», пока грызут ногти от подступающего гнева и зависти.       Устало ввалившись в гримёрку, Осаму еле доползает до кресла, чтобы без сил упасть в него и растянуться во всю длину, как это любят делать кошки. Лапки вверх — и Дазай всё, готов к захоронению. И отнюдь не многие способны понять, что даже, казалось бы, самое обыкновенное стояние на сцене может отнять так много сил. Но Осаму знает и был бы не прочь сидеть всё выступление на красивом стуле. А что? Это ведь никак не помешает пению, не заберёт его голос и не заставит забыть текст. Наоборот, было бы удобнее, и спину бы не ломило, как у восьмидесятилетнего старика. — Отлично справились, Дазай-сан! — щебечет молодая помощница где-то рядом. Может, как фея, парит над ним и осторожно вытирает лоб прохладной мокрой тряпочкой. А может, просто сидит на коленях, протянув изящную руку к его лицу, чтобы остудить. В любом случае, всё сейчас кажется ему каким-то слишком реалистичным сном, мечтой каждого мальчишки — чтобы вот так, развалившись на кресле, получать заботу от прекрасной девушки.       Он приоткрывает слегка глаз. Видит, как ассистентка что-то разбирает на столике у зеркала. Наверное, ищет мицеллярную воду для снятия макияжа. И прекрасно. Глаза не могут так долго терпеть груз всех теней, карандашей и туши. К тому же, кажется, у парня аллергия на все эти девчачьи краски для лица. Иначе не объяснить, почему веки зудит и почему краснеют белки.       Избавившись от макияжа, Осаму наконец позволяет себе полностью расслабиться. Плевать, что на нём куча буквально горящего шмотья: кроп топ, кожаная куртка и обтягивающие брюки. Он давно уже пережарился, так что хуже уже некуда. Лениво сползая на пол, он думает только о том, как избежать завтра потери голоса и поскорее вернуть уставшее горло в строй. Он ведь даже говорить не может. Вложил максимум сил в песни и всё, его лимит иссяк. Остаётся только быть рыбкой.       «Да, поплавать сейчас бы не помешало», — промелькнуло в голове, и Дазай, кое-как разлепив веки, огляделся по сторонам в поисках если не бутылки, то хотя бы стакана воды. Хотелось освежиться.       Девушка, без слов поняв его жалобный взгляд, стрелой вылетела из комнаты. Просто золото, а не человек. Кажется, её звали Хигучи. Ичиё Хигучи. В любом случае, он ещё раз посмотрит на бейджике. Она вскоре вернулась со стаканом теплой воды. Боже, но как бы ему хотелось льда. Чтобы ещё подержать во рту этот холодный и постепенно тающий кубик... — Не стоит спать на полу, Дазай-сан, — стрекочет Хигучи, крутясь вокруг него и подавая руку, чтобы помочь встать. — Вы можете простудиться, — она немного молчит, поджимая губы, а потом дополняет: — Если Вы заболеете, меня могут наказать.       Преодолев желание громко прокашляться и напугать её, Дазай лениво поднимается, отряхивая пылинки с брюк. Смотрит на Хигучи, улыбается слегка и принимает стакан, сразу выпивая всю воду. — Машина будет у чёрного входа ровно через полчаса, — докладывает она и, поклонившись, оставляет парня наедине с самим собой.       «Целых полчаса, чтобы подышать свежим воздухом? Отлично»       Он покидает здание более резво. Даже вприпрыжку немного, но так, чтобы не казаться совсем ребёнком. Хочется подурачиться. Может, залезть на дерево и спрятаться где-нибудь на высокой ветке, чтобы заставить телохранителей поволноваться. А можно было бы сбежать и подстроить всё как похищение. Разбить, например, телефон, бросить где-нибудь куртку в крови — и затаиться. Было бы интересно посмотреть на их лица.       Свежий воздух действительно лучшее лекарство. На нём и вдохнуть полной грудью можно, и избавиться от всех переживаний, что накопились внутри за этот день. «Внутри», потому что налицо эмоции показывать — не в стиле Осаму. Потому что если он будет открыто нервничать, все, кто так упорно подготавливал его к выступлению, просто за один миг поседеют.       А теперь можно было бы даже всплакнуть. Выступление ведь прошло как по маслу гладко, так почему ему всё ещё нельзя показать слабость? Разрыдаться, как в детстве, и выпустить наружу крохотного испуганного ребёнка, дать ему волю хотя бы на короткие полчаса, пока машина не приедет и игра в «сильного» не начнется снова. — Отличное выступление, — послышался чей-то голос из темноты сбоку, и Дазай бы соврал, если бы сказал, что не испугался. Незаметно, но он вздрогнул, неосознанно обнимая себя сильнее. Притворился, будто бы замёрз. — Спасибо, — наигранно-вежливо отозвался он, нацепив маску с самой доброжелательной улыбкой. Сейчас в его планы никак не входило общение с фанатом. Что ему там нужно? Поставить автограф? Сфоткаться на память? Что? — Но, знаешь, — продолжил тот, — нам это совершенно не нужно.       Секунда, и Дазай понял: непорядок. Тогда же и сердце рухнуло в пятки. И прежде чем он успел сделать хоть что-нибудь, хотя бы дернуться в сторону или уклониться, в лицо попала жидкость. Ужасно жгучая жидкость! Кислота!       Он хрипло закричал, изо всех сил протирая глаза. Горло болело, всё лицо горело. Мгновение — и бок пронзает жуткая боль, холодная сталь ножа распарывает кожу. Снова истошный крик, пинок. Он чувствует, как влетает затылком в бетонную стену, а потом за плотно сомкнутыми веками погасают все огни. И он резко, неожиданно падает в ледяную темноту.

***

— Быстрее! — Эй, он здесь! — Скорую, немедленно звоните в скорую! — Он ранен, господи! — Здесь к-кровь!

***

      Слишком много голосов и одновременно тихо. В ушах дико звенит.       «У кого-то сломался микрофон? Нет. Здесь не могло быть микрофона. Я же...»       Во рту мерзкий привкус металла. В голове — дикая боль и пустота. Как же он ненавидит боль.       Неужели вся жизнь — гадкий длинный сон, слишком затянувшаяся мечта? Сейчас Дазай откроет глаза и увидит тоненькую полоску света, которая пробивается сквозь щель над дверью в подвал. Не сможет подняться, потому что отец опять избил. И даже не вспомнит, за что. Может, за глупые песни, которые он под нос мычал в своей комнате, забыв про запрет отца. А может, тот просто напился в очередной раз, вот и решил выпустить пар на сыне.       Попытавшись сделать вдох, он чувствует резкую боль в левом боку. Как будто металл, проникающий всё глубже и распарывающий всё больше тканей. Глаза щиплет. Все ощущения сейчас — сплошная адская боль. — Здесь ножевое! — Носилки! Быстро!       Чьи-то голоса. Снова. Доносятся словно из-под воды, и это так забавно.       Дазай чувствует, как его то ли переворачивают, то ли поднимают. Чувствует что-то мягкое и скользкое под спиной, явно не асфальт. А потом вновь летит в небытие.

***

      Ему сложно понять, сколько времени прошло к тому времени, как Осаму очнулся. Он словно потерялся во времени. Крутил головой по сторонам, спрашивал, который час и когда они отправляются на концерт в Токио. Врачи вздыхали, говоря что-то о том, что он спал около двух недель. — Так концерт... Пропущен? — дрожащими губами прошептал он, и голос на конце фразы обломился.       Он коснулся рукой того места, куда его пырнули ножом. Прошёлся подушечками пальцев по влажным бинтам, нащупал толстый шов и сглотнул. А потом осторожно опустил повязки с лица и открыл глаза.       Старый подвал, здание, где проходил концерт, больница. Он был готов увидеть что угодно, правда, но вместо этого его встретила кромешная тьма. Ни капельки света. Ни одного силуэта. Просто тем но та. — Ч-что?.. — Дазай, послушай— — Я... П... почему... Где... — Я здесь, слышишь? Дазай? — Где?! — голос предательски сорвался на крик. — Кто здесь?! Где я вообще?! Почему так темно? — Дазай...       Заметив, как стремительно учащается дыхание и пульс Осаму, врач осторожно взял его за руку. Дазай вздрогнул. — Успокойся, я здесь, Дазай. Слышишь меня? — Г-где?.. Я не вижу... не... вижу... НЕ ВИЖУ!       Его крик, казалось, сотряс все стены больницы. Медсестра, находившаяся всё это время в углу его палаты, обеспокоенно побежала за успокоительным к столику, набирая в шприц лекарство.       Дазай задёргался, иглы капельниц едва не выскочили из вен. Врач наскоро зафиксировал его на кушетке ремнями. Прекрасно понимал, что без этого никак. Осаму ввели успокоительное, и только благодаря этому парень успокоился, погрузившись в сон.       По новостям в тот же день разлетелась шокирующая новость. — Ранее было известно, — говорил диктор, — что набирающий популярность молодой певец, Дазай Осаму, получил ножевое ранение в живот и ожог кислотой, которая попала также в глаза. Сегодня были оглашены последствия данного происшествия. Жизни парня ничего не угрожает, но медики, к сожалению, не успели спасти его глаза, в результате чего Дазай лишился зрения. Нападавший всё ещё не найден.