Darkness

      К темноте вокруг привыкнуть очень сложно. Поначалу Дазай просто не осознавал, что она теперь с ним навсегда. Ночами не спал, думая о том, как могла бы сложиться его судьба, если бы он заподозрил в том человеке что-то неладное сразу. Он ведь мог успеть увернуться, предугадать его действия и избежать катастрофы. Но прошлое уже не изменить.       Порой он видел красочные сны о других мирах, других вселенных, где всё сложилось совершенно иначе. Он на вершине карьерной лестницы, внизу миллионы фанатов, и у всех на лицах лишь чистая любовь и восхищение. Видел иногда своё детство. Подвал, полоску света под дверью, какие-то пакеты, коробки и мешки. Но вместо привычного чувства страха было лишь умиротворение, спокойствие и тишина в голове.       Он мог часами смотреть один и тот же сон, не возвращаясь в реальность, а потом просыпался и падал в пропасть вновь, лишь бы хоть на миг ещё раз оказаться там, где мир наполнен цветами, светом и жизнью.       Но что было постоянным гостем в каждом его сне — это музыка. Даже в самых тёмных уголках она лилась тонкой струёй, преодолевая черноту, и тихим звучанием доносилась до слуха. Нежная мелодия, словно шёлковая нить, связывающая все картинки воедино.       И Дазай понимал: без музыки ему никак. Без привычных нот, без ставших столь родными мелодий он буквально ничто. Просто ещё одно живое пятно в чёрной жиже мира.       Недели три назад Чуя сказал ему перед своим отъездом: — Пой. Пой, даже если не слышишь собственного голоса. Пой громко, тихо, рви глотку, но не оставляй ни за что свою прошлую жизнь. Не бросай то, за что боролся. Пой. И продолжай борьбу.       Сигма после того дня стал чаще водить его на прогулку в лес. Они под руку исследовали новые тропы: Сигма описывал всё, что видел, а Дазай изучал пальцами. Они подолгу сидели у озера, слушая тихое журчание воды и пение птиц в недалёкой рощице на берегу. Даже там улавливались знакомые мелодии, и тихо, себе под нос Осаму напевал что-то давно забытое, что-то, что он едва не похоронил под толщей черноты.       С каждым днём желание вновь петь становилось всё сильнее. Просыпаясь по утрам, Дазай выходил в сад, садился в плетёное кресло и негромко повторял старые песни. Сигма никогда его не прерывал. Стоял беззвучно на веранде, скрестив руки на груди и прикрыв глаза. Наслаждался.       Музыка была для него крохотным спасением от настоящей личности. Ездить в город лишь для того, чтобы выполнить очередной заказ — отыскать цель, устранить, замести улики — перестало быть для него чем-то серым. Больше в душе не было той пустоты, которая поглощала всё желание жить.       Теперь у него был дом. То место, куда он мог вернуться независимо от того, как долго отсутствовал. У него был дом — в сердце кудрявого мальчишки. И он всегда спешил домой, целый и невредимый, чтобы заключить в объятия, поцеловать, приласкать. Спешил, зная, что он нужен. Что его ждут.       А Дазай словно знал, куда он постоянно пропадал. Каждый раз перед уходом шептал на ухо: «Будь осторожен», — и, накрыв рукой чужие губы, осторожно целовал. «Настоящий поцелуй получишь, когда вернёшься», — задорно говорил он и хитро улыбался. А Сигма смеялся в ответ, принимая его условия.       Как-то раз к ним приехал Мори. Дазай узнал его только по тому, как он потрепал его по голове, точно так же, как делал это в детстве. Привёз конфеты, пиццу и незаметно передал Сигме какие-то указания касательно его новых миссий. — Отцу плевать на меня, да? — спросил тогда Осаму, помешивая ложечкой чай с сахаром. — А он ни разу не звонил? — Не-а. — И даже не писал? — Мне откуда знать? Я ж не вижу. Он вообще живой, нет? — Кто знает, кто знает.       Отец Дазая действительно ни разу не объявился с тех пор, как выбросил Дазая на улицу на его десятилетие. Ни звонков, ни писем — ничего. Осаму не мог даже с уверенностью сказать, жив ли тот или давно гниёт в могиле. И ему было абсолютно плевать. Слишком много боли связано с этим человеком, слишком много острых, как лезвие, воспоминаний о нём.       Если бы ему сказали, что его отец мёртв, он бы не изменился в лице и просто пожал плечами. «Помер так помер», — сказал бы и через пять минут забыл. Конечно, в детстве множество раз его посещали мысли об убийстве, но здравый смысл перевешивал. «Дай шанс» — говорило подсознание,и он из раза в раз давал. А сейчас, даже если бы решился зарезать, просто бы не смог. Он же как слепой котёнок: в незнакомом, неизученном месте будет стоять на одном месте и переминаться с ноги на ногу, боясь сделать шаг в неверную сторону и упасть. — Если бы я строил дом из воспоминаний, то он был бы похож на замок какого-нибудь чудовища, — вечером, сидя за столом и собирая палочками рис, Дазай совершенно расслабился и пустился в болтовню. — А сейчас? — Что «сейчас»? — Я уверен, что так ты думал раньше. А какой дом ты бы построил сейчас?       Очевидно было, что Осаму изменился. Огай всё детство наблюдал за ним, видел, как он, подобно цветку, вянет в плохих условиях. Он понимал, что ребёнок так просто не сможет понять все прелести жизни, и это ни во что хорошее не выльется.       И когда мальчишка оказался на улице, прямо на свой праздник, Мори забрал его к себе. Приманил тортиком этого недоверчивого зверька, согрел и обеспечил безопасность в лице рыжего телохранителя. Накахара тогда здорово вытянул его из пучины вечной грусти и серости: научил тому немногому, что сам умел. Игре на гитаре. Мальчишка так радовался, что не отходил от инструмента неделями, а потом и вовсе записался в музыкальную школу.       Каждый маленький концерт, каждое достижение и новая победа — Чуя искренне радовался за него и всячески поддерживал, пока Мори был занят работой.       А потом их пути разошлись. Накахару отправили в длительную командировку в Китай, и мальчишка забыл его. Да и сам Чуя почти стёр из памяти горящие янтарные глаза и белоснежную улыбку.       Поэтому, распознав в ослепшем певце Дазая, Чуя поставил перед собой цель: во что бы то ни стало вернуть мальчишку на сцену. В памяти сразу же всплыли все те моменты, что они провели вместе, все концерты в музыкальной школе, на крохотной сцене с дешёвыми прожекторами. Боже, сколько памяти хранили они вдвоём и сколько могло быть навсегда заброшено в ненужный ящик. Никакой музыки. Если бы Дазай не вспомнил всё это, не вспомнил бы все моменты из детства, которые делали его по-настоящему счастливым, в мире бы стало на одного прекрасного певца меньше.       «Не сдавайся», — сказал ему Чуя перед уходом в той же самой манере, как говорил многие годы назад, когда Осаму был готов бросить музыку и уйти в себя.       И эти слова подействовали именно так, как рассчитывал Накахара.

***

      «Какой бы дом построил ты сейчас?»       Эти слова вертелись в голове очень долго, даже после того, как Мори покинул лесной коттедж. — Дом... Дом из воспоминаний, дом из воспоминаний...из моих воспоминаний... Придумал! — Ты так воодушевился от его визита, — с яркой улыбкой в голосе заметил Сигма, едва зашёл в комнату. — Господину Мори нужно чаще посещать нас. — Ты прав! — Дазай подскочил, как не в себе, и бросился ему на шею, крепко обнимая. Боже, и как он не влетел в стену на такой скорости...       Сигма усмехнулся и заключил его в кольцо рук. — Да что это с тобой? Ты пьян? — Я вдохновлён!       И больше из него ни слова не получилось вытянуть. Осаму схватил телефон с тумбочки и вылетел за дверь, уверенно направляясь вниз. В сад, должно быть. И пускай во дворе давно уже темень, ему от этого ничего не станется.       Голосовой помощник включен, новая вкладка с заметками открыта, и Дазай, вдохнув поглубже, четко диктует первую придуманную строку. И сердце под рёбрами бьётся неистово, и на лице улыбка, как у чокнутого, и руки подрагивают. Вот она, та самая волна, то самое течение, из которого он волею судьбы был выброшен на чёрный берег.       А теперь всё как раньше. И мысли льются, и в голове играет новая, ещё не опробованная мелодия, и на душе так волшебно. Но как только он решил перечитать написанное, хорошенько обмусолить получившееся и понять, попал ли в свою задумку с первого раза, возникли... некоторые трудности. — Тебе помочь? — Сигма, по ощущениям, склонился над ним и теперь щекочет длинными волосами открытые — без бинтов — ключицы.       И если бы раньше он фыркнул и отвернулся, бросив что-то вроде: «Да кому вообще нужна помощь посторонних», то сейчас только искренне улыбнулся и махнул рукой, приглашая к себе.       Строка за строкой сплетались в куплеты, мелодия рождалась сама собой. Луна медленно плыла во тьме, озаряемой лишь светом звёзд и старинного фонаря на террасе. Даже сама природа, кажется, затихла вовсе, чтобы насладиться зарождающейся песней.       Время перевалило давно за полночь, но ни один из парней даже не вспомнил о таком понятии, как сон. Дазай сам по себе спал очень плохо, подолгу не мог отключить мозг и уйти в царство Морфея, а Сигма, воодушевившийся процессом создания песни, совершенно забыл, что устал. Всё напряжение, накопившееся за день, как рукой сняло.       Мир вокруг них словно превратился в огромный купол без единого звука. Здесь и сейчас существовали лишь они двое и их общая песня. Крошечный огонёк света и надежды, дитя вечной тьмы, памяти и любви.       К часам четырём-полпятому песня была готова. Полностью дописаны строки, сочинена мелодия и выучены слова. Дазай мирно сопел, спрятав голову в сложенные на столе руки. Сигма допивал неизвестно какую по счёту кружку чая с мятой. Будить мальчишку было жалко, так что он быстро сбегал в дом и вынес вязаный плед, осторожно накрыв Осаму, стараясь не разбудить. Он проворчал что-то себе под нос и отвернулся, поёжившись.       Проснувшись ближе к полудню, Дазай быстро обзвонил своих людей. — Приветики. Помните меня? Я тут вернуться решил, да-да, ага, на сцену... Не-ет, вы что, не шучу! Даже песню написал... Ага... А-ага! Встретимся завтра?.. Ну, да где обычно... Океюшки, буду ждать!       Завершив последний звонок, он с улыбкой вздохнул, поправляя чёлку рукой. — А ты же пойдёшь со мной, Сигма? — Конечно же, ещё спрашиваешь!

***

      Снова эхо от стука каблуков звучит в пустом коридоре. Снова гул зала, доносящийся до слуха чем-то страшным, вроде шелеста чешуи огромного змея, притаившегося в высокой траве и ожидающего свою добычу.       Снова этот бесконечный путь перед сценой, который предстоит пройти. Но на этот раз Дазай не один. Рука к руке, бок о бок. Он бы мог отказаться от помощи, правда, но так куда спокойнее. Если бы знал, что близкий сердцу человек может так сильно помочь справиться с волнением только одним своим присутствием, Осаму бы давно позволил себе открыть кому-нибудь заледеневшее сердце. Кому-нибудь, но только по имени Сигма. — Эй, ты чего? Боишься? — такой подбадривающий голос и тычок в плечо, от которого тревоги на немного, но отступают. — Знаешь, когда там сотни поклонников, жаждущих идеальное шоу, волей-неволей волноваться будешь, как в первый раз. — Да нет там никого, по крайней мере, их не видно. Всё равно, что нет. — Тебе легко говорить... — Да, но... Просто поверь в себя ради меня. Ладно? — Ла-адно, — Дазай судорожно выдохнул. — Десять шагов вперёд по диагонали, помнишь? — Я тут несколько часов туда-сюда ходил и изучал. Не волнуйся, не упаду со сцены и микрофон найду, — он усмехнулся, чувствуя, как переживания всё быстрее отходят на второй план.       В ухе, как в старые времена, зашипела рация.       «Минута до начала. Можете выходить, Дазай-сан!» — Ну, пришёл мой час расплаты. Прощай, милый друг... — Звёздный час, Осаму, не путай. И, это... Ни пуха ни пера, — Сигма улыбнулся и быстро чмокнул его в щеку. — К чёрту!       ...Зал словно полностью вымирает. Публика молчит, наверняка наводя камеры телефонов и фотиков на него. Бинты на лице очень хочется поправить, хотя бы чтобы убедиться, что лежат они ровно. Но он мысленно бьёт себя по рукам: нельзя. Нельзя сейчас опозориться. Нельзя усомниться в себе.       «Не сдавайся», — звучат слова Чуи в мыслях.       Да. Нужно просто идти вперёд. На сцену. К микрофону.       Мир не будет ждать, пока он решится сделать шаг. Нельзя заставлять мир ждать себя. Тем более, если с последнего выступления прошло несколько месяцев.       И сегодня не просто день. Не просто обычная дата в календаре, не просто цифры. Сегодня восемнадцатилетие Осаму. И этот день мир должен запомнить насвегда.       Глубокий вдох, за ним выдох. Он слышит аплодисменты и словно бы снова видит огни неоновых палочек и яркие вспышки камер. Такой приятный шум... Такая родная сердцу атмосфера...       Свет затухает, и инструменты начинают игру. Микрофон в руках, песня — в голове, и голос впервые за долгое время вновь подхватывает мелодию. И пока сердце будет биться, пока в лёгких не закончится воздух, он будет петь. Петь без конца. — If you're a lover, you should know The lonely moments just get lonelier The longer you're in love than if you were alone Memories turn into daydreams, become a taboo I don't want to be afraid The deeper that I go It takes my breath away Soft hearts, electric souls Heart to heart and eyes to eyes Is this taboo? Baby, we built this house on memories Take my picture now, shake it 'til you see it And when your fantasies become your legacy Promise me a place in your house of memories...