Старый альбом.

      — Купишь новый. — Аль-Хайтам протягивает свой искусанный карандаш к лицу Кавеха. Архитектор молчит, поджимая губы. Во рту горчит предательский вкус древесины. Выхватив его из пальцев соседа, Кавех продолжает работу над проектом. На его лице смесь эмоций, по которым Аль-Хайтам скользит глазами — «на лице все написано» — как по строчкам книги.       Аль-Хайтаму неинтересна работа Кавеха, ведь секретарь специализируется на текстах больше, чем на чертежах. Но вызывает любопытство несогласованная с привычной реакция Кавеха: никакого шума, ни единого звука. Сдерживается? Увлечен? Думает, что ответить? Мысль о том, что в Кавехе могло что-то измениться, кажется Аль-Хайтаму смешной. Он стоит за спиной еще какое-то время, прежде чем покинуть комнату так же неслышно.       Кавех провожает его спину взглядом. Рубиновые глаза хмурятся, щеки налиты напряжением. Архитектор активно думает, оскорбленный то ли чужим поведением, то ли собственным промахом. Мыслительный процесс сопровождается нервозностью: Кавех постукивает по губам отобранной канцелярией.       Движение определяет время. Раз — касание карандаша. Два — шаг по половице. Движение определяет систему. И Аль-Хайтам замирает, слыша вслед привычное:       — Найдешь его стоимость в арендной плате! Я предупреждал: не оставляй вещи где попало!       Сцепление — причина движения. И Аль-Хайтам, Архонты свидетели, старается не создавать резонанс, но продолжает цепляться к словам, к поступкам и поведению соседа. Как ученому Хараватата, ему легко читать «между строк», но отличие Кавеха от книги заключается в том, что книга, даже с искаженной истиной, — завершена. Архитектор же свой рот держать закрытым не может, чтобы подумать и не говорить «нового», лишнего.       «Когда чувствуют вину, обычно извиняются, Каве» — хочется сказать Аль-Хайтаму, но вместо этого он скрещивает руки на груди и отвечает:       — Он всегда лежит на столе моего кабинета, — и Кавех передергивает плечами, сильнее горбясь над столом с проектом. Рука лихорадочно крутит карандаш между пальцев.       Раз — штрих по бумаге. Два — шелест книжного листа. Никто из них не сосредоточен на занятии, но оба делают вид. Аль-Хайтам хорошо умеет произвести впечатление на человека. Когда на следующий день Кавех подходит к нему, секретарь сигнализирует четкое и ясное «отвали».       — Я купил набор, — Кавех трет затылок и кладет рядом с ногой соседа металлическую упаковку, подписанную известной фирмой офисной канцелярии. Аль-Хайтам мажет по ней взглядом.       — Вычту его из арендной платы, — кивает секретарь, закидывая согнутую ногу на колено.       «Защищается?» — интересуется сам у себя Кавех и не находит ответа. Внутри что-то вязкое бурлит и растекается горькой пленкой.       Пенка на остывшем кофе напоминает о бессонной ночи. Архитектор встречает рассвет, распахнув окно в своей комнате. Солнце всегда заглядывает к нему раньше, чем к Аль-Хайтаму, и он поддается навстречу еще холодным лучам. Новый день, новые возможности… для людей, которые очертили грань суток сном. Для таких, как Кавех, «вчерашнее» превращается в растянутое «настоящее».       Не унывая, сонный он собирает волосы в низкий хвост — забыл заколки в ванной.       «Я предупреждал: не оставляй вещи где попало!» — ругается собственными словами, но голосом Аль-Хайтама. И треклятый карандаш лежит на его столе, помятый следами от зубов — у Кавеха желудок сводит от привкуса канцелярского покрытия.       Архитектор вздыхает: его сосед никогда подобного не скажет. Аль-Хайтам многие вещи делает в согласии со своим порядком, и в этот порядок не входит пустая ругань. Наполненная смыслом, аргументированная ругань, препарирующая существующий мир, — вот это секретарь. Кавех качает головой, его ведет в сторону, когда он встает после сидения на корточках. Придерживая себя за лоб, архитектор ставит корзину с мусором на место.       — Снова не спал допоздна, — констатирует секретарь, завтракающий ближе к полудню. Он занимает свой рот глотком чая, чтобы не объявить: «из-за тебя».       — Снова не спал, — Кавех держит специальный ножик в руке, карандаш — в другой. Короткий обмен реплик заканчивается, когда блондин уходит в свою комнату. Аль-Хайтам вздыхает, прикрывая глаза: последняя неделя перед дедлайном у архитектора всегда… такая. Якобы несчастная, напряженная, полная трудов, даже если он все завершил заранее. Кавех — беспросветный эстет, перфекционист в искусстве, но в жизни — лишь вредит себе неупорядоченностью действий.       — Ты третий раз приходишь сюда без цели, — в тоне секретаря слышно раздражение.       — Я ищу карандаш! Мой куда-то пропал, — Кавех без скромности перебирает вещи на столе Аль-Хайтама. В нем нервного сейчас больше, чем обычно, и напряжение передается спокойному секретарю.       — Поищи под умывальником.       — Ты его выбросил? — Кавех замирает, наблюдая за сухим кивком соседа. — Да чтоб тебя! Кто разрешил входить в мою комнату?       Аль-Хайтам поднимает глаза, лишь слегка щурясь: красная окаемка опасно светится в глубокой зелени. «Кто бы говорил» — крутится на языке, но мужчина ровно отвечает:       — Ты выронил его, когда точил, вероятно, — лжет секретарь. Кавех сжимает пальцы.       — Не делай из меня растяпу! — Кавех хватает чужой карандаш из подставки и разворачивается. Челка выбивается из слабого хвоста.       Секретарь провожает его взглядом, мысленно прощаясь с целостностью забранной вещи. Кавех не может себе признаться в том, что у него деструктивная привычка, вредящая ему и окружающим. Аль-Хайтам не сможет понять, какое отвращение к себе за это испытывает Кавех.       Но, в сущности, это про карандаши? Мелочь. Пустяки.       Забытые над умывальником красные заколки останавливают на себе взгляд. Аль-Хайтам берет одну и крутит в пальцах, а после молча сгребает остальные в ладонь. Он — не делает то, чего не хочет, и когда заходит в комнату Кавеха украдкой, точно уверен в том, что совершает. Архитектор дремлет над чертежным столом, подложив под себя альбом. Аль-Хайтам кладет заколки рядом.       Глаза скользят по карандашным завиткам на видимой страничке: вокруг дразнятся карикатуры секретаря, перемешанные с маленькими зарисовками зданий. Он незаметно хмыкает, отодвигая в любопытстве чужие волосы.       «Невыносимый!» — читает одними губами. И что-то внутри него слабо колышется в неприятную сторону. Но Аль-Хайтам отдает себе отчет в том, что смирился: с положением вещей, с мнением Кавеха о себе, со множеством необсужденных конфликтов. Архитектор мягко поворачивает голову в другую сторону, — затекла во сне? — и секретарь видит продолжение:       «Я невыносимый…».       — Хоть где-то ты честен сам с собой, — шепчет Аль-Хайтам, собираясь уходить, но что-то мешает ему сделать шаг от стола. Он всегда отдает себе отчет в том, что делает. Руки перебирают чужие пряди, ловко стягивая чужую резинку. Завтра — а может через время — Кавех снова ворвется в его кабинет с новой порцией шума, обвинит в пропаже. Аль-Хайтаму никогда не будет до этого дела.       Ведь, в сущности, это про заколки с резинкой? Мелочи. Пустяки.