Бегущий в лабиринте - игры со смертью

❗от лица Клео ❗ Мы вышли к эскалатору. Он замер мёртвым каскадом, уходящим в темноту нижних этажей. Ступени, покрытые толстым слоем пыли и битого стекла, скрипели под ногами, когда я первой ступила на них. Перила давно облезли, обнажив ржавый металл, и холод от него просачивался сквозь пальцы даже сквозь ткань перчаток. Внизу клубился полумрак — густой, почти осязаемый, — и только редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь пробоины в крыше где-то далеко наверху, падали на ступени косыми полосами. В этом свете пыль казалась золотой — красиво, если не знать, что красота здесь обманчива. Я обернулась через плечо. Ньют стоял на верхней ступени, вглядываясь в темноту. Его лицо было напряжённым, но спокойным — таким, каким оно всегда становилось перед опасностью. Я уже научилась читать это выражение: не страх, а собранность. Готовность. — Ты идёшь или будешь стоять там до темноты? — спросила я, и голос прозвучал резче, чем хотелось. Впрочем, как всегда. — Размышляю, — ответил он, спускаясь на одну ступень. — Стоит ли идти впереди, чтобы ловить тебя, когда ты опять споткнёшься, или лучше сзади, чтобы подстраховать. — Я не спотыкалась. — Ещё нет. Но день молодой. Я закатила глаза и отвернулась. Он иногда бывал невыносим. Но в глубине души — в той самой глубине, куда я редко заглядывала, — я знала: его подколки были не со зла. Так он... общался? Защищался? Я не знала. Но это раздражало и одновременно странно успокаивало. В мире, где всё рушилось, его голос был чем-то постоянным. Чем-то, на что можно опереться. Мы двинулись вниз. Ступени скрипели, стекло хрустело. Каждый звук эхом разносился по пустому атриуму, и я морщилась, представляя, как этот шум привлекает шизов. Где-то вдалеке капала вода — мерный, монотонный звук, который здесь, в мёртвом здании, казался зловещим. Кап. Кап. Кап. Как часы. Как отсчёт. — Почему всё всегда заканчивается темнотой? — пробормотала я, скорее себе, чем ему. — Почему мы вечно куда-то спускаемся, бежим, прячемся? Почему нельзя просто... остановиться? — Потому что если остановимся — нас догонят, — ответил Ньют просто. — Ты знаешь это не хуже меня. Он был прав. Но от этого не становилось легче. Нижний этаж встретил нас хаосом: перевёрнутые тележки, груды мусора, лужи засохшей тёмной жидкости на полу. Указатели на стенах ещё можно было разобрать сквозь грязь и копоть: «Парковка. Выход. Зона погрузки». Буквы выцвели, но всё ещё указывали путь. Словно само здание хотело, чтобы мы ушли отсюда. Словно оно помнило, что здесь случилось. Я заглянула в один из магазинов — маленький, с разбитой витриной. Внутри царил мрак. На полках — рассыпанные коробки, скомканные упаковки, что-то, напоминавшее засохшую еду. В углу — тёмная груда, которую я сначала приняла за тряпьё. А потом поняла: это тело. Скрюченное, иссохшее, с открытым ртом. Заражённый. Мёртвый. Я быстро отвернулась. — Ты в порядке? — спросил Ньют, заметив моё движение. — В полном. Просто труп. — Здесь их много, — сказал он тихо. — Лучше не всматриваться. — Я и не всматриваюсь. — Врёшь. Я не ответила. Потому что он снова был прав. Мы прошли мимо разорённой аптеки, где на полу валялись пустые блистеры и разбитые склянки. Мимо книжного, где страницы вырванных книг покрывали пол, как осенние листья. Мимо кафе с перевёрнутыми стульями и ржавым кофейным аппаратом, который когда-то варил латте, а теперь стоял немым памятником прошлой жизни. Я смотрела на всё это и чувствовала, как внутри растёт глухая, беспомощная ярость. Кто это сделал? Кто разрушил целый мир? И зачем? — Как ты думаешь, — спросила я вдруг, — те, кто это начал, они знали, чем всё кончится? Знали, что города превратятся в склепы, а люди — в чудовищ? Ньют замедлил шаг. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня — острые скулы, тени под глазами, сжатые губы. — Думаю, им было всё равно, — ответил он наконец. — Люди, которые создают вирусы, не думают о последствиях. Им нужна власть. Контроль. Оружие. А на остальное плевать. — И теперь мы расплачиваемся за их амбиции. — Мы всегда расплачиваемся, — он посмотрел на меня. — Но мы хотя бы живы. Это уже кое-что. — Живы, — повторила я. — Пока что. Мы вышли к массивным железным дверям. Я толкнула их плечом, и они поддались с мерзким, протяжным скрежетом, от которого заложило уши. Парковка. Огромное подземное помещение, уходящее в темноту. Высокие потолки терялись где-то вверху, в паутине из оборванных проводов и ржавых балок. Некоторые провода искрили, рассыпая голубые вспышки, и этот свет на мгновение выхватывал из темноты очертания машин. Десятки машин. Сотни. Они стояли ровными рядами, брошенные в день, когда мир рухнул. Выбитые окна. Помятые корпуса. Облупившаяся краска. Некоторые были перевёрнуты, другие смяты так, словно кто-то огромный наступил на них сверху. Одна — большая, чёрная — буквально въехала в бетонную колонну, и часть потолка обрушилась на её капот, придавив его, как консервную банку. На стенах — тёмные подтёки. На полу — длинные, засохшие полосы, уходящие в темноту. Кровь. Много крови. Я медленно двинулась вперёд, огибая перевёрнутый остов пикапа. Под ногами хрустело стекло. В тишине этот хруст казался оглушительным. Где-то вдалеке мерно капала вода — кап, кап, кап, — и этот звук, такой обычный, здесь казался зловещим, как биение сердца умирающего здания. — Не касайся ничего, — сказала я, когда заметила, что Ньют потянулся к дверце автомобиля. — Тут всё в крови. Может быть заражено. — Я осторожен, — ответил он, но руку убрал. Мы разошлись в разные стороны, прочёсывая парковку. Я шла вдоль ряда машин, заглядывая в разбитые окна, и внутри всё сжималось от напряжения. Каждая тень казалась движением. Каждый скрип — приближающимся шизом. Я дышала через раз, прислушиваясь к тишине, и ненавидела это место всей душой. Оно было как ловушка. Как могила. — Клео, — голос Ньюта разрезал тишину. Я обернулась. Он стоял на одном колене у бетонной колонны и что-то держал в руке. Его лицо было напряжённым, но в глазах горел странный огонёк — то ли надежда, то ли удивление. — Смотри. Я подошла ближе и увидела. Фонарик. Маленький, чёрный, с металлическим корпусом. Он лежал у подножия колонны так, будто его только что положили туда — не в пыли, не в грязи, а на чистом участке бетона, словно кто-то специально оставил его на виду. Ньют нажал кнопку — и фонарик зажёгся. Яркий, чистый луч прорезал полумрак парковки, высветив ряды брошенных машин и колонны, уходящие в темноту. — Работает, — выдохнул он. — Посмотри. Даже светится. Он целый, не разбитый. Я прищурилась, разглядывая находку. — И что? Фонарик как фонарик. — Он не в пыли, Клео, — Ньют поднял его выше, и луч скользнул по моему лицу. Я зажмурилась. — Посмотри вокруг. Всё покрыто слоем грязи в палец толщиной. Машины, пол, стены — всё. А этот фонарик чистый. Его обронили недавно. Может, час назад. Может, меньше. — И что с того? — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Чёрт возьми, Ньют, кто угодно мог ходить сюда с фонариком. Выживший. Мародёр. Охранник этого торгового центра, который до сих пор тут прячется. Да кто угодно. — Но... — Дай договорить, — перебила я. — Ты хватаешься за первую попавшуюся вещь и уже решил, что это знак. Но это просто фонарик. Просто вещь. Таких были тысячи. Тысячи людей ходили с фонариками, когда это место ещё работало. Ньют поднялся. Его лицо было спокойным, но я видела, как напряглись желваки. Он не злился. Он... не соглашался. — А теперь подумай, — сказал он тихо. — Те люди, которые ходили с фонариками, они были здесь годы назад. И их фонарики либо разбиты, либо заржавели, либо покрыты пылью. Этот — нет. Он новый. Чистый. Заряженный. Его обронили те, кто был здесь после конца. Те, кто бежал. — И это автоматически означает, что это Томас и остальные? — А кто ещё? — он шагнул ко мне. — Кто ещё мог пробегать через эту парковку вчера или сегодня, спасаясь от шизов? Мы разделились здесь, Клео. Совсем рядом. Ты помнишь. Они побежали в эту сторону. И теперь мы находим фонарик — чистый, целый, — именно там, где они могли пробегать. Это не может быть совпадением. — Может, — упрямо сказала я. — В этом мире всё может быть совпадением. — Ты просто не хочешь верить. — А ты слишком хочешь! Мои слова эхом разнеслись по парковке. Громкие. Резкие. Я сама не ожидала, что выкрикну это так. Ньют замолчал. Его глаза — голубые, уставшие — смотрели на меня с чем-то, чего я не могла расшифровать. Не обида. Не злость. Скорее... печаль. — Да, — сказал он наконец. — Я хочу верить. Потому что если я перестану — зачем тогда всё это? Зачем идти? Зачем бороться? Мы держимся на вере, Клео. Ты держишься на злости, я — на вере. Но итог один: мы всё ещё идём. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что он снова попал в точку. Моя злость была моим топливом. Его вера — его. Мы оба цеплялись за что-то, лишь бы не упасть. Я опустила глаза на фонарик. Маленький. Чистый. Светящийся. Луч дрожал в его руке, потому что его пальцы тоже дрожали — он устал, но не показывал этого. — Ладно, — сказала я тихо. — Допустим, это их фонарик. Томаса. Или Минхо. Или кого-то ещё. Допустим, они обронили его, когда убегали. Что это меняет? — Это значит, что мы идём правильно, — он выключил фонарик и убрал его в карман. — Это значит, что они были здесь. Следы могут замести, но такую вещь не спрячешь. Мы на правильном пути. — Или они обронили его, потому что бежали слишком быстро. Потому что за ними гнались. И тогда... — Не заканчивай, — перебил он. — Просто не заканчивай эту мысль. Я замолчала. Он был прав. Некоторые мысли лучше не додумывать до конца. Мы двинулись дальше. Я шла первой, переступая через обломки бетона и скрученные куски арматуры. Его шаги звучали за спиной — чуть неровные, но уверенные. Я слушала их и странным образом успокаивалась. Этот звук означал, что я не одна. Что даже если всё пойдёт к чёрту, кто-то будет рядом. Но признаваться в этом я не собиралась. Даже себе. Помещение сужалось, переходя в длинный коридор. В конце его виднелась ещё одна дверь — на этот раз лёгкая, без замка. Я толкнула её, и в лицо ударил яркий свет. Солнце. Пустыня. Горизонт, уходящий в бесконечность. Я вышла первой, заслоняя глаза ладонью, и замерла. Вокруг — ничего. Только руины. Поваленные здания, разбитые стёкла, обломки бетона и ржавая арматура, торчащая из земли, как кости. Ветер гнал мелкую пыль, и она оседала на губах, на ресницах, на языке — солёная, горькая, как пепел. — Неужели теперь всё такое? — прошептала я. — Надеюсь, что нет, — Ньют встал рядом. — Где-то должны быть живые места. — Может быть. Но мы их ещё не видели. Я перешагнула через груду камней, но не заметила одного — скрытого под слоем песка и пыли обломка бетона. Нога подвернулась. Резко. Неожиданно. Мир накренился, и земля рванулась навстречу — быстро, неумолимо, как это всегда бывает в момент потери равновесия. Я даже не успела вскрикнуть. Только воздух вырвался из лёгких коротким, сдавленным выдохом. А потом меня дёрнуло назад. Сильно. Грубо. Кто-то схватил меня — нет, не схватил, а буквально выдернул из падения. Одна рука обхватила за талию, вторая легла на спину, между лопаток, и меня рвануло вверх и назад, прижимая к чему-то твёрдому. К чьему-то телу. К его телу. Я замерла. На одно короткое, бесконечное мгновение мир остановился. Исчезли руины, пустыня, солнце, ветер. Исчезло всё, кроме ощущения его рук на моём теле. Одна — на талии, крепкая, надёжная, пальцы чуть вжались в ткань куртки. Вторая — на спине, прямо между лопаток, и я чувствовала тепло его ладони даже сквозь слои одежды. Он держал меня. Не дал упасть. Поймал в последний момент, когда я уже мысленно приготовилась к удару о камни. Моё сердце, пропустившее удар при падении, теперь забилось с удвоенной силой. Громко. Оглушительно. Казалось, этот стук слышен на всю пустыню. Я стояла, прижатая спиной к его груди, и не могла пошевелиться. Не от шока. Не от страха. От чего-то другого. От чего-то, чему я не могла найти названия. Его дыхание — чуть учащённое, он ведь тоже не ожидал — касалось моего затылка. Его пальцы всё ещё сжимали мою талию, и я чувствовала их тепло каждой клеточкой тела. Слишком близко. Слишком... много. В голове взорвался хаос. Что это? Что он делает? Почему я не двигаюсь? Почему я стою и позволяю ему держать меня? Я должна оттолкнуть его. Должна вырваться. Должна сказать что-то резкое, колючее, чтобы он убрал руки и больше никогда так не делал. Это ведь Ньют. Тот самый Ньют, который бесил меня с первого дня. Тот самый, с кем я не хотела оставаться в одной комнате. Тот самый, кому я обещала сломать руку, если тронет. Так почему я не могу пошевелиться? Почему моё тело не слушается? Почему внутри, глубоко-глубоко, под слоями брони и гнева, что-то предательски дрогнуло? Что-то, похожее на... облегчение? На благодарность? На желание, чтобы это мгновение длилось чуть дольше? Я ненавидела себя за это. Всей душой ненавидела. — Осторожнее, — раздался его голос над ухом. Тихий. Спокойный. Чуть хрипловатый. — Тут камни. И от этого голоса — такого обычного, такого будничного, как будто он не держал меня в своих объятиях, как будто это было нормально, — я наконец очнулась. Резко. Как от пощёчины. Я вырвалась. Оттолкнулась от него, развернулась, отступила на шаг. Щёки горели так, словно я простояла час под палящим солнцем без защиты. Дыхание сбилось. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Эй! — голос прозвучал резче, чем я хотела. Почти истерично. — Ты что делаешь?! Ньют стоял передо мной, чуть наклонившись вперёд — видимо, он действительно рванулся, чтобы поймать меня, и теперь застыл в этой позе, не понимая, что сделал не так. Его руки всё ещё были приподняты — те самые руки, что секунду назад держали меня, — но теперь он медленно опустил их. — Я... — он нахмурился, явно сбитый с толку. — Ты падала. Я тебя поймал. Что не так? — Что не так? — я почти кричала. — Ты схватил меня! Я не просила! Я не... Я осеклась. Слова застряли в горле. Потому что я не знала, что сказать. Он действительно меня спас. Действительно не дал разбить лицо о бетонные обломки. И если бы он этого не сделал, я бы уже лежала там, в пыли, с разбитым носом или хуже. Но вместо благодарности я кричала на него. Потому что... потому что мне было страшно. Потому что его прикосновение вызвало во мне что-то, к чему я не была готова. Что-то, что пугало меня больше, чем любые шизы. — Я просто не дал тебе упасть, — сказал он медленно. Его голос был ровным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. — В следующий раз, если хочешь, могу просто стоять и смотреть. — Вот и стой! — выпалила я. — И смотри! Мне не нужна твоя помощь! — Я заметил, — он скрестил руки на груди. В его голосе появилась лёгкая, едва уловимая горечь. — Ты вообще ни в чьей помощи не нуждаешься. Ты всё можешь сама. Упасть, разбиться, истекать кровью — но сама. Я понял. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова не пришли. Потому что он был прав. Потому что я действительно вела себя как... как кто? Как дура? Как трусиха, которая боится признать, что иногда помощь нужна? Что иногда прикосновение — это не угроза, а просто... помощь? Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я опустила глаза. Щёки всё ещё горели. Ладони дрожали — я сжала их в кулаки, чтобы он не заметил. — Спасибо, — выдавила я наконец. Тихо. Почти шёпотом. — Ладно? Спасибо. Но больше так не делай. Я сама справлюсь. — Конечно, — он пожал плечами. — Как скажешь. Я развернулась и зашагала вперёд, но внутри всё кипело. Я не понимала, что чувствую. Злость? Стыд? Смущение? Благодарность? Всё смешалось в один ядовитый коктейль. Я ненавидела его за то, что он оказался прав. Ненавидела за то, что он поймал меня, не дав упасть. Ненавидела за то, что его руки всё ещё ощущались на моей талии — фантомным теплом, от которого я не могла избавиться. И больше всего я ненавидела себя. За то, что на одну короткую, предательскую секунду мне понравилось. Понравилось чувствовать его руки. Понравилось быть пойманной. Понравилось знать, что кто-то не даст мне упасть. Но признаться в этом — даже себе — было слишком страшно. Поэтому я просто шла вперёд. Быстро. Не оглядываясь. Надеясь, что ветер остудит мои горящие щёки. А за спиной слышались его шаги — ровные, уверенные, чуть неровные из-за больной ноги. Он не отставал. Он вообще никогда не отставал. И от этого было только хуже. ****************************************** Мы шли. Пустыня раскинулась перед нами бесконечным морем песка — ни конца, ни края, только дрожащее марево на горизонте. Солнце висело над головой раскалённым белым шаром и палило так нещадно, что, казалось, ещё немного — и воздух начнёт плавиться. Жара была не просто сильной — она была удушающей, плотной, как влажная тряпка, прижатая к лицу. Каждый вдох обжигал горло. Каждый выдох забирал влагу, которой в теле почти не осталось. Песок был повсюду. Он бил в лицо острыми, мелкими иглами, забивался в глаза, в нос, в рот. Язык давно стал сухим и шершавым, как наждак. Я пыталась прикрыться рукавом, натягивала кофту выше, прятала лицо в сгибе локтя, но это почти не помогало. Ветер не утихал ни на минуту, он гнал песчаные волны, которые секли кожу, оставляя на ней красные полосы. Ресницы слиплись от пыли. Губы потрескались. Каждый шаг давался с трудом — ноги вязли в песке по щиколотку, а иногда и глубже. Я опустила голову вниз и просто шла. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Не думать. Не чувствовать. Просто идти. Где-то справа, в паре метров, двигался Ньют. Я слышала его шаги — неровные, тяжёлые, — но не оборачивалась. Сил не было. Да и желания тоже. После того, что случилось на выходе из парковки, я не знала, как смотреть на него. Его руки всё ещё ощущались на моей талии — фантомным теплом, от которого я не могла избавиться. И это раздражало сильнее, чем песок. С каждым шагом идти становилось тяжелее. Песок словно набирал вес, цеплялся за ботинки, тянул вниз. Ноги гудели, мышцы ныли, а в голове билась одна-единственная мысль: «Остановись. Просто остановись. Присядь на минуту. Всего на минуту». Но я знала — если остановлюсь, могу не встать. Поэтому шла дальше, стиснув зубы и проклиная всё на свете. Ветер усилился. Песчаная буря набирала обороты, и теперь видимость упала почти до нуля. Я видела только жёлто-серую пелену перед глазами, только собственные руки, которыми пыталась заслонить лицо, и ничего больше. Песок скрипел на зубах, хрустел в волосах, набивался под одежду, и от этого хотелось кричать. И вдруг передо мной выросла тень. Я дёрнулась, попыталась поднять голову, чтобы разглядеть, кто это, но ветер швырнул в лицо очередную порцию песка, и я зажмурилась. Перед глазами — только мутный силуэт. Высокий. Плечистый. Стоящий прямо передо мной, заслоняя собой часть бури. Ньют. Я заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд, и сквозь пелену песка наконец разглядела его. Он стоял напротив — ближе, чем обычно, ближе, чем было разрешено. На его лице был платок. Тёмный, плотный, обмотанный вокруг носа и рта, он хоть как-то защищал его от вездесущего песка. Светлые волосы, обычно аккуратно зачёсанные назад, теперь торчали во все стороны, перепутанные ветром и покрытые серой пылью. На скулах — ссадины, на лбу — капельки пота, смешанные с грязью. Его глаза — единственное, что было видно из-под платка, — смотрели на меня пристально, изучающе. Голубые. Уставшие. Но живые. Я открыла рот, чтобы спросить, какого чёрта он остановился посреди бури, но не успела. Одним резким, быстрым движением Ньют сорвал платок со своего лица. — Что ты делаешь?.. — начала я, но он уже шагнул ко мне. Его руки взметнулись к моему лицу, и я инстинктивно отшатнулась. Но он не отступил. Его пальцы коснулись моей щеки — горячие, шершавые, — и я замерла. Он действовал быстро, уверенно, не спрашивая разрешения. Обмотал платок вокруг моего лица — снизу вверх, плотно, но не туго. Сначала подбородок. Потом губы. Потом нос. Ткань пахла пылью, потом и чем-то ещё — чем-то, что было только его. Я стояла, не в силах пошевелиться, и просто смотрела на него. Он затянул платок на затылке, оставив открытыми только глаза. Его пальцы на мгновение задержались у моего виска, поправляя складку ткани, и это прикосновение — лёгкое, почти невесомое — отозвалось во мне странной дрожью. Потом он отступил на шаг и окинул меня взглядом. — Зачем? — выдохнула я. Голос прозвучал глухо из-под платка. — Зачем ты это сделал? — Серьёзно? — он приподнял бровь. Его лицо теперь было открыто всем ветрам, и песок сразу же начал оседать на его губах, на ресницах, на щеках. — Так будет лучше. Просто прими это и не возражай, ладно? — Но ты сам теперь без... — Я вижу, как ты идёшь, — перебил он. — Ещё секунда — и ты рухнешь лицом в песок. А нам нужно дойти вдвоём. Вместе. Поняла? Я замолчала. Возмущение, которое уже начало закипать в груди, вдруг схлынуло, оставив после себя растерянность. Он стоял прямо напротив меня — меньше чем в полуметре. Близко. Слишком близко. Я видела его лицо без платка, без защиты: потрескавшиеся губы, красные от песка глаза, ссадину на скуле, которую раньше не замечала. Песок уже собирался в складках его губ, в уголках глаз. Он отдал мне свою единственную защиту. Просто снял и отдал. Без колебаний. Без условий. Я смотрела на него и не понимала. Почему? Почему он это сделал? Мы не друзья. Мы даже не союзники в привычном смысле этого слова. Мы просто два человека, случайно оказавшиеся вместе. Он должен был думать о себе. Должен был беречь себя. Но вместо этого он стоял передо мной, открытый всем ветрам, и смотрел так, будто это было совершенно естественно. Будто иначе и быть не могло. В его карих глаза, воспалённых от песка — я видела что-то, чего не ожидала. Не жалость. Не снисхождение. А спокойную, уверенную решимость. Словно он уже всё для себя решил. Словно моя безопасность была для него важнее собственной. И от этого внутри что-то дрогнуло. Лёд, который я так старательно выстраивала, дал ещё одну трещину. — Ты дурак, — сказала я, но голос прозвучал тихо и совсем не зло. — Возможно, — он чуть усмехнулся, и песок тут же попал ему в рот. Он закашлялся, сплюнул, но улыбка не исчезла. — Но зато ты дышишь. Идти сможешь? — Смогу. — Тогда идём. Он развернулся и пошёл первым, заслоняя меня от ветра своей спиной. Я двинулась следом, чувствуя, как платок на лице — его платок, тёплый от его тела — защищает меня от песка. И вместе с теплом ткани я чувствовала что-то ещё. Что-то, чему не было названия. Что-то, что пугало меня сильнее любой песчаной бури. Я смотрела на его спину — широкую, надёжную, — на его спутанные ветром волосы, на то, как он, чуть прихрамывая, упрямо шагал вперёд. И впервые за долгое время я не чувствовала себя одной. Впервые рядом был кто-то, кто не требовал, не давил, не пытался сломать. Просто был. Просто шёл рядом. И это было... странно. Непривычно. Пугающе. Но, возможно, именно это мне и было нужно. ****************************************** Мы шли, пока солнце не начало клониться к горизонту. Пустыня не кончалась. Она тянулась во все стороны бесконечным жёлто-серым полотном, и только когда небо начало темнеть, а жара немного спала, я наконец смогла дышать не через силу. Ноги гудели. Каждый шаг отдавался болью в коленях, в спине, в плечах. Я уже не шла — я брела, переставляя ноги механически, как сломанный автомат. Мыслей не было. Только песок. Только ветер. Только бесконечное «вперёд, вперёд, вперёд». Ньют двигался впереди. Его спина маячила передо мной, как ориентир. Он шёл, чуть прихрамывая, но не останавливался. Ни разу не попросил передышки. Ни разу не пожаловался. Его сила духа была почти неестественной — и это раздражало меня до скрежета зубов. Но в то же время я понимала: если бы не он, я бы, возможно, уже лежала лицом в песок и не встала. — Там, — раздался его хриплый голос. Я подняла голову. Впереди, метрах в ста, из песка выступала огромная скала. Неровная, потрескавшаяся, с выступом, который нависал над землёй, создавая что-то вроде естественного навеса. Тень. Укрытие. Спасение. — Наконец-то, — выдохнула я, и это слово прозвучало почти как молитва. Мы добрались до скалы за несколько минут. Ньют первым опустился на песок, привалившись спиной к холодному камню. Я села рядом, но не слишком близко — на расстоянии вытянутой руки. Скинула рюкзак. Стянула платок с лица — его платок, который до сих пор хранил его запах, — и положила рядом. Тишина. Только ветер гудит где-то вдалеке, но здесь, под защитой скалы, он почти не чувствовался. Я перевела дыхание и посмотрела на Ньюта. Он сидел, откинув голову на камень, и глаза его были закрыты. Грудь вздымалась часто, неровно — он всё ещё не мог отдышаться после долгого перехода. Его лицо, обычно такое собранное, сейчас выглядело измождённым. Песок покрывал каждую чёрточку: забился в морщинки у глаз, осыпался с ресниц, скопился в уголках губ. Сами губы потрескались, пересохли, и я видела тонкую ниточку крови на нижней — там, где кожа лопнула от жары и ветра. На скулах — ссадины. На лбу — грязь, смешанная с потом. Светлые волосы, обычно мягкие и непослушные, теперь лежали тусклыми прядями, прилипшими ко лбу и вискам. Он выглядел ужасно. Изнеможённый. Выжатый. Почти сломленный. Но даже сейчас, в этом состоянии, он не жаловался. Просто сидел и дышал. Медленно. Тяжело. Как человек, который привык терпеть. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не жалость — нет, он не нуждался в жалости. Что-то другое. Что-то, чему я не могла найти названия. Его плечи, обычно расправленные, сейчас поникли. Его руки, лежавшие на коленях, были покрыты песком и мелкими ссадинами. Пальцы чуть подрагивали — от усталости или от обезвоживания. Я отвернулась. Зачем я вообще смотрю? И тут я вспомнила. Вода. В моём рюкзаке. Я нашла её ещё утром, на рынке — маленькую пластиковую бутылку, почти целую, с мутной, но пригодной для питья водой. Я собиралась оставить её на крайний случай. На самый крайний. На момент, когда без неё уже будет не выжить. Воды было мало — буквально на одного человека. На пару глотков. Не больше. Я полезла в рюкзак. Пальцы дрожали — то ли от усталости, то ли от чего-то ещё. Нащупала бутылку. Вытащила. Посмотрела на неё. Маленькая. Пластиковая. Мутная вода плескалась внутри, и я видела, как песчинки, попавшие туда, оседают на дно. На донышке — пара глотков. Может, три. Не больше. Я перевела взгляд на Ньюта. Он всё ещё сидел с закрытыми глазами и, кажется, даже не замечал меня. Его губы — сухие, потрескавшиеся — чуть приоткрылись, когда он сделал очередной вдох. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул — наверняка во рту не осталось ни капли слюны. Что я делаю? Раньше я бы даже не подумала. Раньше моя жизнь была единственным, что имело значение. Моя. И, возможно, Ариса. Больше ничья. Я не делилась. Не отдавала. Не жертвовала. Мир был жесток, и я отвечала ему тем же. Каждый сам за себя — вот мой закон. Вот моё правило. Но сейчас... Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается. Какая-то старая, ржавая конструкция, которую я выстраивала годами. Он отдал мне свой платок. Он поймал меня, когда я падала. Он шёл впереди, заслоняя меня от ветра. Он делал всё это, не требуя ничего взамен. И теперь сидел, изнеможённый, и даже не просил воды. Даже не смотрел в мою сторону. Чёрт с ним. Чёрт со всем. Я резко, почти зло, швырнула бутылку в него. Она ударилась о его плечо — глухой, пластиковый стук — и упала на песок рядом с его бедром. Ньют вздрогнул, распахнул глаза и уставился на бутылку с откровенным непониманием. Потом поднял взгляд на меня. Его глаза — голубые, воспалённые, окружённые красными прожилками — смотрели с таким искренним удивлением, что я на секунду растерялась. — В смысле... что это? — спросил он хрипло, всё ещё не понимая. — Пей, — бросила я, отворачиваясь. Голос прозвучал резко. Грубо. Как я и хотела. — Иначе ты, блин, засохнешь раньше, чем мы найдём остальных. — Что? — он всё ещё смотрел на меня, не двигаясь. — Ты оглох? — я повернулась к нему, чувствуя, как раздражение — старое, привычное — закипает в груди. — Возьми и выпей эту чёртову воду. Серьёзно. Там, блин, два глотка. Два. Глотка. Просто выпей, и всё. — А ты? — спросил он, и его голос прозвучал тихо, почти неуверенно. — А я не хочу. Серьёзно. Мне вообще даже пить лень. Просто выпей эту чёртову воду, и всё. Без вопросов. Он медленно наклонился и поднял бутылку. Покрутил в руках, глядя на мутную воду внутри. Потом снова поднял глаза на меня. — Ты же сама не пила, — сказал он. — Я видел. Ты не пила с самого утра. — Это не твоё дело. — Клео... — Просто пей! — выкрикнула я, и голос сорвался на какой-то странный, почти истеричный тон. — Хватит спорить! Хватит задавать вопросы! Ты мне должен? Нет. Я тебе должна? Тоже нет. Просто возьми и выпей, и закрой рот. Я отвернулась, уставившись в песок. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. Я не понимала, что на меня нашло. Почему я это сделала. Почему мне было так... неловко? Стыдно? Нет, не стыдно. Скорее, страшно. Страшно, что он увидит за моей грубостью что-то ещё. Что-то, что я сама не хотела видеть. За спиной послышался звук откручиваемой крышки. Потом — несколько глотков. Медленных. Осторожных. Он не выпил всё — я слышала, как он остановился на середине. Крышка снова закрутилась. — Остальное — тебе, — раздался его голос. Я обернулась. Он протягивал бутылку обратно. В ней оставалось ровно половина. Один глоток. Может, полтора. Его глаза смотрели на меня — уставшие, но в них больше не было удивления. В них было что-то другое. Что-то тёплое. Что-то, от чего мне захотелось провалиться сквозь землю. — Я сказала — пей всё, — прошипела я. — А я сказал — остальное твоё, — он чуть усмехнулся, но улыбка вышла усталой. — Ты не лучше меня выглядишь. Так что не спорь. Просто возьми и выпей. Без вопросов. Я смотрела на бутылку. На его пальцы, сжимающие пластик. На его лицо — грязное, измождённое, но всё ещё упрямое. Он отдавал мне последнюю воду. Так же, как отдал платок. Так же, как поймал меня, когда я падала. Так же, как шёл впереди, заслоняя от ветра. И я вдруг поняла, что он не остановится. Он будет делать это снова и снова. Будет отдавать. Будет защищать. Будет заботиться. Даже если я буду кричать. Даже если буду отталкивать. Даже если буду говорить, что не нуждаюсь в этом. Потому что он так устроен. Я выхватила бутылку из его рук, сделала глоток — вода была тёплой и мутной, но сейчас она казалась лучшим, что я когда-либо пробовала, — и отбросила пустую бутылку в сторону. — Доволен? — бросила я, не глядя на него. — Почти, — он откинулся обратно на камень и закрыл глаза. — Только ты всё ещё злая. — Я не злая. — Ага. Конечно. Я хотела возразить, но промолчала. Потому что он снова был прав. Я была злая. Но эта злость была не на него. Она была на себя. На то, что я не могла просто принять его заботу без этого глупого сопротивления. На то, что внутри меня боролись два человека: один хотел остаться одиноким и сильным, а второй... второй просто хотел, чтобы кто-то был рядом. Я посмотрела на Ньюта. Он уже не шевелился. Его дыхание выровнялось, стало медленным и глубоким. Кажется, он засыпал — прямо так, сидя, привалившись спиной к камню. Его лицо, измученное и грязное, сейчас казалось почти спокойным. Песок всё ещё лежал на его ресницах, но он не обращал на это внимания. Просто спал. Доверился этому месту. Доверился мне — настолько, что позволил себе отключиться. Я смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое. Что-то, что я не могла контролировать. Что-то, что пугало меня до дрожи. Я отвернулась и уставилась в горизонт, где последние лучи солнца окрашивали небо в кроваво-красный. — Дура, — прошептала я одними губами. — Какая же ты дура, Клео. Но даже это не помогало. Потому что я знала: что-то изменилось. Что-то, что я уже не могла обратить вспять.