Бегущий в лабиринте - игры со смертью

❗от лица атвора❗ — Ушли, — прошептал Ньют, прижимаясь ухом к холодной металлической двери. Тишина снаружи стояла звенящая, неестественная — такая, от которой только сильнее сжимается сердце, потому что знаешь: это затишье перед бурей. Где-то далеко, едва слышно, ещё разносились гортанные крики, но они удалялись, гасли, растворялись в ночи. Он медленно выдохнул и отстранился от двери, потирая замёрзшие ладони. — Но вернутся. У них хорошее чутьё, и ночью, думаю, они сильнее. Клео сидела в углу крошечной комнаты, обхватив колени руками, и ничего не ответила. Тонкая куртка, которую она натянула ещё у костра, совсем не спасала — холод пробирался под неё, лизал рёбра, заставлял мышцы мелко дрожать. Она ненавидела это чувство. Беспомощность. Уязвимость. Когда тело перестаёт слушаться, а ты ничего не можешь с этим сделать. Ньют тем временем осматривался. Комнатушка была тесной, захламлённой — похоже, раньше здесь был чей-то схрон. В углу валялись пустые консервные банки, сломанный фонарь, обрывки верёвок. И среди этого мусора, скомканный и пыльный, лежал плед. Старый, грубой вязки, с потёртыми краями, но плотный. Ньют нагнулся, поднял его, встряхнул — облако пыли заставило обоих закашляться. — Смотри-ка, — пробормотал он, разглядывая находку. — Видимо, кто-то здесь прятался. Жил, может, какое-то время. Он расстелил плед на полу, потом, подумав, стянул с себя кофту — плотную, тёмную — и постелил её поверх, чтобы не лежать на голом бетоне. Клео молча наблюдала за ним, нахмурившись, не понимая до конца, что он задумал. Он остался в одной тонкой футболке, и она машинально отметила, что он, должно быть, тоже замёрз. Закончив с импровизированной постелью, Ньют улёгся, укрылся пледом до пояса и закрыл глаза. Движения его были спокойными, даже ленивыми. Словно не было за дверью плотоядных тварей, словно они не застряли вдвоём в этом крысином углу посреди мёртвого города. — Что ты делаешь? — спросила Клео, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. Просто потому, что она не понимала. Не понимала его мотивов, его спокойствия, его желания подстелить кофту, когда сам остался в одной футболке. — Жду, пока ты перестанешь строить из себя ледяную статую, — отозвался Ньют, не открывая глаз. — Тут холодно. Иди сюда. Ложись. Она напряглась. Каждое слово царапало, как наждак. Ложись? С ним? Внутри всё восставало против этой идеи. Дело было не в Ньюте — вернее, не только в нём. Она вообще не любила, когда к ней приближались. Не любила касаний. Не любила, когда кто-то оказывался слишком близко — настолько, что мог разглядеть трещины в её броне. А он, казалось, видел их все, и это пугало. Но что-то в его голосе — усталое, почти равнодушное, без тени насмешки или подвоха — заставило её замешкаться. — Не дождёшься, — бросила она и отвернулась к стене. — Я не лягу с тобой рядом. Ньют на это лишь хмыкнул — тихо, едва слышно. Он не стал спорить или уговаривать. Просто поправил руку под головой, поудобнее устраиваясь на жёстком полу, и, кажется, тут же начал засыпать. И это молчаливое смирение, это отсутствие попыток переубедить задело Клео сильнее любых слов. Он не боролся за неё. Не доказывал. Просто оставил выбор. И от этого было только труднее. Прошёл, наверное, час. Может, больше. Время в этом крысином углу текло иначе — тягуче, как замёрзшая патока. Клео сидела всё в том же углу, обхватив колени руками, и слушала тишину. Холод становился нестерпимым. Он забирался под куртку, лизал рёбра, заставлял зубы выбивать мелкую дробь. Пальцы онемели. Она дула на них, тёрла друг о друга, но это почти не помогало. Снаружи, должно быть, температура упала ещё ниже — стены чулана промёрзли насквозь, и даже воздух, казалось, стал колючим, как иголки. Она посмотрела на Ньюта. Он лежал на спине, укрытый пледом, подложив одну руку под голову. Глаза закрыты. С губ срывается тихое, ровное сопение — он действительно уснул. Вот так просто. В запертом чулане, посреди мёртвого города, с плотоядными тварями за дверью — он спал. Это злило её. И одновременно вызывало странное, почти болезненное любопытство. Луна за окном — мутным, затянутым пылью, но всё же пропускающим свет — рисовала на полу и на его лице бледные полосы. Его пшеничные волосы, обычно светлые, сейчас казались почти тёмными — влажные от пота, они рассыпались по бетону неровными, спутанными прядями. Одна прядь упала на лоб, и он не убирал её — просто спал, чуть приоткрыв губы. Ресницы — длинные, светлые — едва заметно подрагивали во сне. Лицо, обычно напряжённое, собранное, сейчас разгладилось, стало мягче, моложе. Умиротворённое. Будто не было за плечами Лабиринта, побега, криков, потерь. Будто он не терял друзей. Будто не спасал её. Клео сглотнула и отвернулась. Но мысли уже понеслись — быстрые, беспорядочные, как вспышки. Порок. Она помнила каждую секунду. Грохот, от которого закладывало уши. Крики — свои, чужие, смешавшиеся в один сплошной вой. Запах гари и раскалённого металла. И лицо Дерека — перекошенное, с безумными глазами, которые она никогда не забудет. Он схватил её за плечи с такой силой, что остались синяки. Она вырывалась, кричала, но его пальцы сжимались только крепче. Он что-то говорил — что-то про то, что она «сломается», что «все ломаются», — но она почти не слышала слов, только интонацию: вязкую, почти ласковую, от которой кровь стыла в жилах. Она не знала, что он собирался сделать. Убить? Изувечить? Или что-то похуже — то, о чём она даже думать боялась? Она помнила только ужас — липкий, животный, затапливающий сознание. А потом появился Ньют. Он налетел сбоку, сбил Дерека с ног, заслонил её собой. Она не помнила, как они выбирались. Только обрывки: грохот взрыва, его рука, сжимающая её запястье, его голос, пробивающийся сквозь пелену паники: «Беги, Клео, беги, не останавливайся!» И она бежала. Бежала, не оглядываясь, пока лёгкие не начали гореть. А теперь он спит в двух шагах от неё. Спокойный. Беззащитный. Тот, кто спас её, не требуя ничего взамен. И где теперь остальные? Где Арис? Где все, кто был с ними? Живы ли? Ищут ли? Или давно мертвы, и их кости белеют где-то под палящим солнцем? Мысли крутились, наматывались одна на другую, и от этого становилось только холоднее. Холоднее внутри. Холоднее снаружи. Клео снова посмотрела на Ньюта. На его спокойное лицо. На то, как мерно вздымается и опускается его грудь под тонкой тканью футболки. И что-то внутри неё надломилось. Усталость. Бессилие. Или, может быть, тихое, едва слышное признание: она не хочет быть одна. Не сейчас. Не этой ночью. — Чёрт возьми, — прошептала она, прикрывая глаза. — Чёрт возьми. Это не было капитуляцией. Это был компромисс с самой собой. Она не хотела идти к нему. Не хотела ложиться рядом. Не хотела чувствовать чужое тепло — потому что это означало бы довериться, а доверие всегда оборачивалось болью. Но холод был сильнее страха. Холод был сильнее гордости. Она резко поднялась на ноги — затёкшие мышцы отозвались болью, — и в два шага пересекла комнату. — Двигайся, — бросила она, глядя на Ньюта сверху вниз. — Чего разлёгся? Он вздрогнул и приоткрыл один глаз. Несколько секунд моргал, возвращаясь из сна, потом сфокусировал взгляд на ней. В полумраке его лицо казалось усталым, но в уголках губ пряталась тень улыбки — не насмешливой, а скорее удивлённой, даже немного довольной. — О-о, — протянул он хрипловатым со сна голосом, приподнимая бровь. — Кто это снизошёл до простых смертных? Сама Клео. Неужто замёрзла? — Если пошутишь ещё раз — дам в глаз, — предупредила она. Но голос прозвучал не зло, а скорее устало. Почти обречённо. Почти как шутка в ответ. Ньют хмыкнул и, подняв руки в жесте «сдаюсь», отодвинулся к самой стене, освобождая ей место. Движения его были медленными, осторожными — словно он имел дело с диким зверем, который в любой момент может укусить. Он понимал: эта девушка — колючая проволока, натянутая до предела. Одно неверное движение — и поранишься сам. Но злиться на неё не получалось. В её глазах — тёмных, глубоких — он видел не стервозность, а страх. Страх, замаскированный под агрессию. Он видел такое раньше. В Лабиринте все были немного такими. Клео осторожно легла рядом, на самый край расстеленной кофты, и тут же натянула на себя половину пледа. Ткань пахла пылью и чем-то затхлым, но была плотной и действительно грела. От тела Ньюта — она чувствовала это даже на расстоянии — исходило тепло, и это было странно. Непривычно. И пугающе… приятно? Она замерла, глядя в потолок. Сердце колотилось быстрее, чем следовало бы. — Если ты меня хоть пальцем тронешь, — сказала она тихо, но отчётливо, — я сломаю тебе руку. Или ногу. Серьёзно. Никаких прикосновений. Ньют повернул голову и посмотрел на неё. Она лежала рядом — напряжённая, словно сжатая пружина, готовая в любой момент сорваться. Он видел, как часто вздымается её грудь, как подрагивают ресницы. Она не просто не любила людей. Она боялась их. Боялась подпустить кого-то слишком близко — потому что тот, кто близко, может сделать больно. И где-то в глубине души, в том месте, о котором он редко кому говорил, он чувствовал странное, непонятное тепло. Нежность? Тревогу? Он не знал. Он вообще не понимал, что к ней испытывает. Она раздражала его — своей резкостью, своим упрямством, своей неспособностью принять помощь. Но в то же время… он не хотел, чтобы она пострадала. Не хотел, чтобы ей было больно. Возможно, потому что видел в ней что-то знакомое. Что-то, что понимал без слов. — Я понял, — ответил он спокойно. — Никаких прикосновений. Обещаю. И это «обещаю» прозвучало так просто, так искренне, что Клео на мгновение растерялась. Она ожидала сарказма, возражений, чего угодно — но не этого. Не тихого, спокойного согласия. Она закрыла глаза и попыталась расслабиться. Плед грел. Тепло Ньюта — пусть и на расстоянии — тоже грело. И это было странно. Неправильно. Она не заслуживала такого. Не заслуживала, чтобы кто-то расстилал для неё кофту и отодвигался к стене, уступая место. Она привыкла, что мир ощетинивается в ответ на её колючки. А Ньют — нет. Он не ощетинивался. И от этого становилось только труднее. Постепенно усталость взяла своё. Дыхание Клео выровнялось, мышцы перестали быть каменными. Сама того не заметив, она уснула — быстро, словно провалилась в тёмную, мягкую яму без снов. Ньют же не спал. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и слушал. За стеной — тишина. Твари ушли далеко или затаились. В комнате — только тихое дыхание Клео. Прошло, наверное, минут десять, может, чуть меньше, прежде чем он позволил себе повернуть голову и посмотреть на неё. Луна всё так же светила в окно. Бледный свет падал на лицо Клео, и Ньют впервые видел его так близко и так спокойно. Обычно она хмурилась, щурилась, сжимала челюсти — сейчас же черты разгладились, стали мягче, почти беззащитными. Тёмные волосы разметались по кофте, которую он постелил. Ресницы — длинные, чёрные — лежали на щеках двумя полумесяцами. Грудь мерно вздымалась и опускалась под старой курткой. Она выглядела… другой. Не той колючей, взрывной Клео, что всегда была готова огрызнуться. А просто уставшей девушкой, которая слишком много пережила. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не жалость — нет, она не нуждалась в жалости. Что-то другое. Тихое, почти неуловимое. Он не понимал, что к ней испытывает. Она бесила его. Иногда откровенно выводила из себя своей неспособностью принять помощь, своим упрямством, своей колючестью. Но в то же время в ней было что-то, что заставляло его оставаться рядом. Может быть, то, как она смотрела на Ариса — с теплом, которое никому больше не показывала. Может быть, то, как она сжималась в комок, когда думала, что никто не видит. Может быть, просто то, что она была настоящей — без масок, без притворства, пусть и настоящей в своей закрытости. Он не хотел, чтобы она пострадала. Это было странно. Это было нелогично. Но это было правдой. За стеной снова что-то завыло — далеко, едва слышно. Клео вздрогнула во сне, нахмурилась, но не проснулась. Ньют, не думая, чуть сдвинулся — не ближе к ней, а так, чтобы заслонить её собой от двери. От опасности. Если что-то случится, он будет первым. — Спи, — прошептал он, не глядя на неё. — Я рядом. Она не ответила — она спала. Но, кажется, услышала его даже сквозь сон: хмурая складка между бровей разгладилась, и дыхание снова стало ровным, спокойным. Ньют улыбнулся в темноте — едва заметно, уголками губ. И продолжил смотреть в потолок, охраняя их маленькое, хрупкое, необъяснимое перемирие. ******************************************* ❗от лица Клео ❗(Возвращение в прошлое) Сон был глубоким, вязким, как патока. Мне снился Глэйд — не такой, каким я его запомнила в последние дни, а прежний. Тот самый, из первых месяцев. Солнце заливало зелёную траву, по которой ещё не бегали взбудораженные толпы. Я видела лица: Соня смеялась, запрокинув голову, и её светлые волосы сияли на солнце, как расплавленное золото. Мария что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками. Гарриет стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и снисходительно улыбалась. Тепло. Уют. Иллюзия покоя. Во сне я не помнила, что будет дальше. Во сне всё ещё было хорошо. А потом — грохот. Не из сна. Настоящий. Где-то рядом, совсем близко, словно обрушилась стена. Я распахнула глаза и несколько секунд просто смотрела в деревянный потолок, пытаясь понять, где нахожусь. Спальный мешок. Грубые доски. Запах травы и пота. Глэйд. Я в Глэйде. Крики. Топот. Голоса — взбудораженные, пронзительные, как птичий гвалт на рассвете. Девушки орали так, словно начался пожар или как минимум второе пришествие. Я поморщилась, приподнялась на локтях и потёрла глаза. Свет резал зрачки — солнце уже стояло высоко, гораздо выше, чем обычно, когда я просыпалась. И это было странно. Даже подозрительно. Обычно здесь все вставали затемно. Работа не ждала: кто-то бежал в Лабиринт, кто-то возился на огороде, кто-то таскал воду или чинил загоны для скота. Спать до такого солнца считалось непозволительной роскошью — почти преступлением. Но сегодня, видимо, для меня сделали исключение. Два выходных. Рейна сама объявила это вчера вечером, когда меня, едва держащуюся на ногах, вытащили из Лабиринта. Я пробыла там слишком долго. Осталась на ночь — то, чего не делал никто и никогда. Это было самоубийством. Это было нарушением всех возможных правил. За такое обычно наказывали — кричали, заставляли отрабатывать, отстраняли от вылазок. Но Рейна только посмотрела на меня — долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались злость и облегчение, — и сказала: «Два дня, Клео. Восстанавливай силы. А потом поговорим». И я знала, что этот разговор будет не из приятных. Знала, что меня ещё будут ругать — возможно, перед всеми, чтобы другим неповадно было. Но пока — два дня. Два дня тишины. Два дня без Лабиринта. Два дня, чтобы вспомнить, как дышать. Но тишины, похоже, не будет. Гвалт за дверью не стихал. Наоборот — становился только громче, истеричнее. Кто-то визжал, кто-то громко спорил, кто-то звал остальных. Я слышала обрывки фраз: «…никогда такого не было», «…создатели спятили», «…она должна это видеть». Я застонала, сбросила спальный мешок и села. Голова гудела, мышцы ныли, в висках стучало. Мне хотелось одного: тишины. Но тишины не было. Какого чёрта? Кому что надо в такую рань? Хотя какая, к дьяволу, рань — солнце уже палило вовсю. Натянув ботинки и кое-как пригладив волосы, я вышла наружу. Свет ударил по глазам, и я зажмурилась. Когда зрение привыкло, я увидела их всех. Почти весь Глэйд собрался у Ящика — того самого, что поднимался из-под земли каждый месяц, принося новую партию зелёных испуганных девчонок, ничего не помнящих о прошлой жизни. Толпа стояла плотным кольцом, спины напряжены, головы вытянуты. Никто не работал. Никто не бежал в Лабиринт. Все просто стояли и смотрели. Двадцать пять? Двадцать шесть? Я уже не знала точного числа. Почти тридцать девушек, собранных в одном месте. Примерно одного возраста — кто-то старше на год, кто-то младше, но все в пределах шестнадцати-восемнадцати. И сейчас каждая из них, казалось, забыла о своих обязанностях. — Эй! — рявкнула я, проталкиваясь сквозь толпу. — Что вы так разорались? Что вообще происходит? Передо мной расступились. Я увидела Соню — её светлые волосы, почти белые в ярком солнечном свете, были растрёпаны, а голубые глаза расширены от потрясения. Она стояла, прижав руки к груди, и выглядела так, словно увидела привидение. Рядом — Мария, которая что-то шептала, не отрывая взгляда от Ящика. Чуть дальше — близняшки Лин и Мира, они держались за руки и синхронно хмурились. Элис, наша кухарка, забыла про свой вечный половник и просто стояла с открытым ртом. Кара, лучшая бегунья после Гарриет, нервно теребила край футболки. — Клео, — раздался голос. Я обернулась. Гарриет стояла у самого края толпы, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. Её тёмное лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию. Она всегда была спокойной, собранной, той, кто не поддаётся панике. Но сейчас даже в её глазах я увидела что-то, похожее на растерянность. — Смотри, что у нас сегодня, — сказала она, кивая на Ящик. — Я не знаю, какого чёрта сделали создатели, но, по-моему, что-то пошло не так. Она сделала паузу и посмотрела на меня — пристально, почти обвиняюще. — Наверное, это всё из-за того, что ты осталась в Лабиринте на ночь. Я нахмурилась, но не успела ответить. — Точно! — выкрикнула Мира, одна из близняшек, отпуская руку сестры и делая шаг вперёд. — Никогда такого не было, пока ты не нарушила правила! Мы годами живём по одному распорядку, и всё работало, а теперь… — Мира права, — подхватила Джесс, коренастая девушка с коротко стрижеными тёмными волосами, которая всегда говорила то, что думала, не фильтруя слова. — Ты осталась там на ночь, Клео! На ночь! В Лабиринте! Ты хоть понимаешь, чем это могло обернуться? Для всех нас? — Думаешь, Создатели не заметили? — встряла Кара, и её голос дрожал от едва сдерживаемого возмущения. — Думаешь, они просто так это оставят? И теперь — вот! — она махнула рукой в сторону Ящика. — Полюбуйся, что из-за тебя случилось! На меня посыпались взгляды — колючие, обвиняющие, испуганные. Девушки перешёптывались, кивали, поджимали губы. Атмосфера накалялась. Я чувствовала, как внутри закипает привычная злость. Я не просила о помощи. Не просила, чтобы меня вытаскивали. Не просила выходных. И уж точно не просила, чтобы какая-то железная коробка выплюнула парня, которого никто не звал. — Хватит! — раздался звонкий голос. Все обернулись. Соня вышла вперёд, встав между мной и остальными. Её светлые волосы пылали на солнце, а бледное, обычно спокойное лицо раскраснелось — то ли от жары, то ли от возмущения. Она упёрла руки в бока и обвела толпу взглядом, полным решимости. — Хватит, — повторила она твёрже. — Прекратите. От того, что вы ссоритесь, лучше не станет. Клео здесь ни при чём, и вы это знаете. Или серьёзно думаете, что Создатели изменили правила только потому, что кто-то задержался в Лабиринте? Это бред. В толпе пробежал ропот. Кто-то недовольно фыркнул, кто-то опустил глаза. Но Соня не отступала. — Вместо того чтобы искать виноватых, давайте разберёмся, что делать дальше, — сказала она уже спокойнее. — Потому что у нас тут парень. Живой. Настоящий. И он, кажется, приходит в себя. Все взгляды тут же метнулись обратно к Ящику. Я подошла ближе, расталкивая замешкавшихся девушек, и наконец увидела его. Внутри Ящика, на холодном металлическом полу, среди привычных коробок с припасами и медикаментами, лежал парень. Он был совсем не таким, каким я его ожидала увидеть — если вообще можно было чего-то ожидать. Невысокий, щуплый, с узкими плечами и тонкими руками, которые сейчас безвольно раскинулись по металлу. Короткие тёмные волосы — совсем короткие, почти ёжик, — были взъерошены и прилипли ко лбу. Одежда — простая серая футболка и свободные штаны, такая же, как у всех нас, — висела на нём мешковато, словно была на размер больше. Он выглядел хрупким, почти болезненным. Мальчишка, а не мужчина. Ключицы остро выступали под тканью футболки, а запястья были такими тонкими, что, казалось, их можно обхватить пальцами одной руки. Но лицо… Лицо было примечательным. Острые скулы, тонкие черты, длинные ресницы, которые сейчас подрагивали, как крылья бабочки. Он был красив — той странной, почти болезненной красотой, которая вызывает не восхищение, а желание защитить. Укрыть от опасности. Спрятать. Грудь его мерно вздымалась и опускалась — он был без сознания, но жив. Мир покачнулся. Я вцепилась пальцами в край Ящика, чувствуя, как холодный металл обжигает ладони. Этого не могло быть. У нас никогда не было парней. Никогда. Только девушки — всегда, месяц за месяцем, без единого сбоя. Создатели никогда не нарушали правил. Никогда не ошибались. Или… ошиблись? Парень застонал и пошевелился. Толпа ахнула и подалась назад — как стая испуганных птиц. Кто-то вскрикнул. Кто-то схватил соседку за руку. Десять, пятнадцать девушек смотрели на него, затаив дыхание, как на диковинного зверя, который вдруг ожил. Он открыл глаза. Медленно, с трудом, словно веки весили тонну. Зажмурился от яркого света, поморщился — на лбу прорезалась тонкая морщинка, — потом снова приоткрыл глаза и уставился в небо. Голубое, безоблачное, чужое. Несколько секунд он просто лежал, хлопая ресницами, а потом приподнялся на локтях и обвёл нас мутным, непонимающим взглядом. Глаза у него были тёмные — глубокого карего оттенка, — и в них плескалась растерянность. — Что… — голос его прозвучал хрипло, сдавленно. Он прокашлялся, приподнялся ещё выше и попытался снова: — Где я? Что происходит? Ответом ему была тишина. Гробовая, звенящая. Девушки переглядывались, толкали друг друга локтями, но никто не решался заговорить первой. — Господи, вы видели его? — прошептала Мария, прижимая руки к груди. Её глаза блестели от возбуждения. — Какой он… маленький. Худенький. Совсем не такой, как я представляла. — Жалкие, — фыркнула Гарриет, скрещивая руки на груди и качая головой. — Вы все выглядите жалко. Стоите, рты разинули, как будто никогда человека не видели. — Но мы и не видели, — тихо ответила Лин, и в её голосе звучал благоговейный страх. — Не такого. Не здесь. Арис — а это был именно он, хотя имени его мы ещё не знали, — окончательно пришёл в себя. Он сел, обхватив голову руками, и глухо застонал — видимо, подъём сопровождался головной болью, знакомой каждому, кто проходил через Ящик. Его пальцы, тонкие и бледные, вцепились в короткие волосы. Потом он поднял глаза и снова обвёл нас взглядом — на этот раз более осмысленным, цепким, несмотря на явную слабость. — Кто вы? — спросил он, и в его голосе прозвучали нотки паники. — Где я? Что это за место? Почему я ничего не помню? Он попытался встать, но пошатнулся — его щуплое тело ещё не слушалось как следует — и схватился за край Ящика. Тонкие пальцы побелели от напряжения. Девушки отпрянули, как от заразы. Кто-то вскрикнул. Кто-то засмеялся — нервно, истерично. Я стояла ближе всех. Наши взгляды встретились. Его глаза — тёмные, растерянные, полные вопросов и затаённого страха — смотрели прямо на меня. Искали ответ. Искали опору. Он был похож на испуганного оленёнка — худой, дрожащий, беззащитный. И что-то в этом взгляде заставило моё сердце сжаться. — Эй, — тихо сказала я, не отводя глаз. — Успокойся. Ты в безопасности. Сейчас мы всё объясним. И сама не поверила своим словам. Потому что ничего не было в безопасности. И ничего нельзя было объяснить. Солнце палило. Толпа гудела. Гарриет хмурилась. Соня кусала губу, и её светлые волосы трепал ветер. А парень — щуплый, невысокий, с короткими тёмными волосами и глазами, полными ужаса, — смотрел на меня и молча ждал ответов, которых у меня не было. Что-то начиналось. Что-то, что изменит всё. И, кажется, я знала — мне это не понравится. ********************************************* ❗от лица Клео❗ Жар. Первое, что я почувствовала — удушающий, влажный жар. Он был повсюду: обволакивал тело, забирался под одежду, лип к коже. Что-то лезло в лицо — мягкое, щекочущее, — и я мотнула головой, пытаясь сбросить это наваждение. Что-то лезло в рот. Я закашлялась, сплюнула — волосы. Чьи-то волосы. Светлые. Пшеничные. Они пахли пылью и потом, и этим запахом было пропитано всё вокруг. Я попыталась пошевелиться и не смогла. Что-то держало меня. Что-то тёплое, тяжёлое, живое. Я дёрнулась — и не вырвалась. Сердце пропустило удар, потом ещё один, и в голове взорвалась паника: где я? что случилось? почему я не могу двигаться? Мысли заметались, как испуганные птицы, и я распахнула глаза. Свет. Тусклый, серый, пробивающийся сквозь пыльное окно. Небо за ним было бледно-голубым — значит, уже утро. Значит, мы пережили эту ночь. Я моргнула, прогоняя остатки сна, и попыталась сфокусировать взгляд. И замерла. Прямо передо мной, в каких-то жалких сантиметрах, было лицо Ньюта. Спящее. Умиротворённое. Невозможно близкое. Я лежала, буквально вжавшись в него всем телом. Моя голова покоилась на его плече, рука — я с ужасом это осознала — лежала на его груди, прямо над сердцем. Его сердцем, которое билось ровно, спокойно, размеренно — я чувствовала этот ритм кончиками пальцев. Мои ноги переплелись с его ногами. Плед, которым мы укрывались, сбился куда-то в сторону, и теперь единственным источником тепла был он. Его тело. Его дыхание. Его присутствие. А его рука — одна-единственная рука — лежала на моей талии. Не сжимала, не удерживала — просто лежала. Тяжёлая, тёплая, собственническая. И при этом — до странности осторожная. Будто даже во сне он помнил о моих границах. Я не могла пошевелиться. Не потому, что он держал меня — его хватка была лёгкой, почти невесомой, я могла бы вырваться в любую секунду. А потому, что я сама прижималась к нему. Сама обнимала. Сама нашла это тепло и свернулась в нём, как котёнок, ищущий защиты. Осознание ударило под дых. Господи. Господи, нет. Я спала. Я спала и, видимо, ночью, когда холод стал совсем невыносимым, сама — сама! — придвинулась к нему. Обняла. Прижалась. Вжалась лицом в его плечо, вдыхая запах пыли и пота и чего-то ещё — чего-то, что было только его. Я, та самая Клео, что вчера шипела: «Если ты меня хоть пальцем тронешь — сломаю тебе руку». Та самая Клео, что не выносила прикосновений, что шарахалась от любого, кто пытался подойти слишком близко. Я сама обнимала его во сне. Какой позор. Какой немыслимый, унизительный позор. Я зажмурилась, пытаясь справиться с волной паники и стыда. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. Мысли метались, как бешеные: «Дура. Дура. Дура. Ты же говорила — не трогать. Ты же обещала себе. А в итоге что? Сама на него залезла. Сама прижималась. Как кошка. Как жалкая, замёрзшая кошка». Но даже сквозь этот поток самоуничижения я не могла не заметить одну вещь. Мне было тепло. Впервые за долгое, очень долгое время — по-настоящему тепло. Не просто «не холодно», а именно тепло — глубоко, до самых костей. И спокойно. Той спокойной, которую я не чувствовала с тех пор, как попала в Глэйд. С тех пор, как моя жизнь превратилась в бесконечную гонку на выживание. Его сердце билось под моей ладонью — ровно, уверенно, — и этот ритм, казалось, заглушал все страхи, всю тревогу, весь тот шум, что обычно не смолкал в моей голове. Мне понравилось. От этой мысли меня передёрнуло. Нет. Нет, не понравилось. Я просто замёрзла. Просто инстинкты. Просто выживание. Ничего больше. Ни-че-го. Я снова открыла глаза и посмотрела на него. Ньют спал. Его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую чёрточку: тонкие морщинки в уголках глаз, лёгкую щетину на подбородке, которую не было видно в полумраке, но сейчас, в утреннем свете, она проступала светлой тенью. Грязь — на щеке, на лбу, на шее, — засохла и потрескалась, но даже она не могла скрыть того, что я вдруг увидела. Он был красив. Не той кричащей, нарочитой красотой, от которой хочется закатить глаза. А по-настоящему. Спокойной, естественной, почти неземной. Его светлые волосы — пшеничные, растрёпанные, — рассыпались по полу и по его лбу, одна прядь упала на закрытые глаза, и я вдруг заметила, что ресницы у него длинные. Очень длинные. Сейчас они чуть подрагивали во сне — ему, наверное, что-то снилось. Губы приоткрыты, дыхание ровное, тёплое — я чувствовала его на своей щеке. Он спал, запрокинув голову назад, открывая шею — беззащитную, уязвимую, — и в этом было что-то до странности доверительное. Словно он не боялся меня. Словно знал, что я не причиню ему вреда. Хотя должна была. По всем законам этого мира — должна была. Никому нельзя доверять. Никому нельзя верить. Так я жила. Так выживала. Но этой ночью я спала в его объятиях. И мне было тепло. Я тряхнула головой, прогоняя наваждение, и осторожно, затаив дыхание, начала вырываться. Медленно. Бесшумно. Как преступница, заметающая следы. Я аккуратно сняла свою руку с его груди — мышцы затекли и отозвались тупой болью. Потом так же осторожно убрала его руку со своей талии. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и, когда я коснулась их, по коже пробежала странная дрожь — не от холода, нет, от чего-то другого, чему я не могла найти названия. Я замерла, боясь, что он проснётся, но Ньют только вздохнул во сне и чуть повернул голову — теперь его лицо было обращено к потолку, рот всё так же приоткрыт, и это выглядело… забавно. По-детски. Беззащитно. Я отползла на свою половину пледа, стараясь не шуметь, и села, обхватив колени руками. Сердце всё ещё колотилось как сумасшедшее. Я подняла руку, попыталась пригладить волосы — они спутались, торчали во все стороны, и это только добавляло ощущения позора. Волосы, которые лезли ему в лицо. Волосы, которые, наверное, щекотали его во сне. Господи, какой стыд. Я обернулась и снова посмотрела на него. Ньют спал. Он даже не пошевелился. Голова запрокинута, волосы разметались по импровизированной подушке — его собственной кофте, которую он вчера постелил для меня. Для меня. Не для себя. Грязь на лице, потрескавшиеся губы, тени под глазами — он выглядел измотанным. Измученным. Но при этом — умиротворённым. Таким, каким я его ещё не видела. И глядя на него сейчас — спящего, беззащитного, ничего не требующего взамен, — я вдруг почувствовала что-то, чему не было названия. Не благодарность. Не симпатию. Что-то сложнее. Что-то, что пугало меня сильнее любого гривера. Он не тронул меня. Не сделал ничего, чего я боялась. Просто был рядом. Просто дал тепло. И я — я сама — пришла к нему. Сама обняла. Сама доверилась, хотя бы во сне. Я отвернулась к стене и уткнулась лбом в холодный бетон. — Дура, — прошептала я одними губами. — Дура, дура, дура. Но даже это не могло заглушить тихий, предательский голос где-то глубоко внутри, который шептал: «Тебе понравилось. Тебе было спокойно. Тебе было тепло. И ты хочешь, чтобы это повторилось». Я зажмурилась и приказала себе молчать. За стеной снова раздались далёкие крики. Солнце поднималось выше, заливая комнату серым, пыльным светом. Новый день. Новые опасности. Новые решения. А Ньют всё спал, запрокинув голову и приоткрыв рот, и выглядел при этом так забавно и так умиротворённо, что я невольно улыбнулась — едва заметно, уголками губ. И тут же стёрла эту улыбку с лица. Не хватало ещё, чтобы он проснулся и увидел. ***************************************** Я помнила это тепло. Помнила, как его сердце билось под моей ладонью — ровно, спокойно, убаюкивающе. Помнила, как впервые за долгое время мне не снились кошмары. Как я не просыпалась каждый час от каждого шороха. Как я просто спала — глубоко, мирно, будто в коконе. В его объятиях. В его тепле. Я ненавидела себя за это. — Дура, — прошептала я, сжимая пальцами виски. — Дура, дура, дура. Как я могла? Как я позволила себе такую слабость? Я, которая всегда держала всех на расстоянии. Я, которая не позволяла никому даже дотронуться до моего плеча без разрешения. Я обнимала его. Во сне. Как будто он имел для меня значение. Как будто я в нём нуждалась. Но я не нуждалась. Не нуждалась ни в ком. Это всё холод. Это всё инстинкты. Просто тело искало тепло, и он оказался рядом. Ничего личного. Ни-че-го. Я зажмурилась, сделала глубокий вдох и заставила себя подняться на ноги. — Всё. Хватит. Это была ерунда. Полная ерунда. Надо идти дальше. Я оглядела комнату. Серый утренний свет уже заливал её сквозь пыльное окно. Плед сбился в комок на полу. Рюкзак валялся у стены. Я подошла, подняла его, проверила содержимое. Вода. Пара консервов. Старая футболка. Всё на месте. Я запихнула плед внутрь — грубо, неаккуратно, — и затянула лямки так сильно, что ткань затрещала. Потом повернулась к Ньюту. Он всё ещё спал. Безмятежный. Расслабленный. Его светлые волосы разметались по бетону, одна прядь упала на лоб. Грудь мерно вздымалась и опускалась. Он даже не подозревал, что я тут схожу с ума от стыда и злости на саму себя. Он просто спал. Я наклонилась, подняла его кофту с пола и бросила ему на грудь — не сильно, но ощутимо. — Вставай. Никакой реакции. Даже не пошевелился. — Ньют! — я повысила голос и легонько пнула его по ноге. — Хватит дрыхнуть. Подъём. Он вздрогнул, заморгал, приподнялся на локтях. Глаза мутные, сонные, растерянные. — А? Что? Что случилось? — голос хриплый. — Шизы? Где? — Нет никаких шизов, — отрезала я. — Но если ты сейчас не встанешь, я уйду без тебя. Серьёзно. Он моргнул, потёр лицо ладонью. — Доброе утро, Клео. Ты всегда такая ласковая по утрам? — Только когда меня будят храпом, — соврала я. Причина моего раздражения была совсем не в храпе, но признаваться в этом я не собиралась. — Вставай. Нам нужно найти остальных. Я отвернулась, закинула рюкзак на плечо и направилась к двери. Лицо всё ещё горело. Я не хотела, чтобы он видел меня такой — растерянной, смущённой, покрасневшей. Не хотела, чтобы он задавал вопросы. Не хотела даже думать о том, что произошло. — Дай мне две минуты, — пробормотал он, натягивая кофту. — У тебя одна, — бросила я через плечо и, не дожидаясь ответа, распахнула дверь и вышла в коридор первой. Пустой. Тёмный. Пыльный. Пахло плесенью и чем-то металлическим — старой кровью, может быть. Я сделала несколько шагов, оглядываясь по сторонам, и вдруг услышала за спиной его голос: — Клео? Блин, серьёзно? Тебя не учили ждать? Я обернулась. Ньют стоял в дверях — взлохмаченный, с рюкзаком в одной руке и кофтой в другой. Вид у него был возмущённый, но какой-то... не злой. Скорее усталый. — Ты копуша, — бросила я, поправляя лямку рюкзака. — Я не хочу торчать здесь слишком долго. У нас нет времени на твои «две минуты». Шевелись. — Я спал, вообще-то, — он наконец натянул кофту и зашагал ко мне, на ходу застёгивая молнию. — Ты могла бы дать мне хотя бы глаза продрать. — Я дала тебе целую минуту. Будь благодарен. Он фыркнул, но ничего не ответил. Я развернулась и зашагала по коридору первой. Быстро. Не оглядываясь. Пусть догоняет. Пусть вообще не догоняет — мне всё равно. Но внутри, глубоко-глубоко, под слоями брони, зудело одно-единственное, предательское чувство. Мне было стыдно. Безумно стыдно. Не потому, что я обнимала его. А потому, что мне это понравилось. Понравилось спать в его объятиях. Понравилось чувствовать его тепло. Понравилось просыпаться без страха. И от этого стыда я становилась ещё злее. Ещё резче. Ещё холоднее. Потому что злость — это единственное, что у меня осталось. Единственное, что защищало меня от правды. ********************************************* Я шагала по коридору первой, не оборачиваясь. За спиной слышались его шаги — чуть неровные из-за больной ноги, но уверенные. Ньют не отставал. Он вообще никогда не отставал, и это почему-то раздражало меня больше всего. — Ты можешь идти помедленнее? — бросил он мне в спину. — Тут не соревнования на скорость, Клео. — Могу. Но не буду. Он что-то буркнул себе под нос, но я не расслышала. Да и не хотела слышать. Чем меньше я с ним говорила, тем меньше риск, что он заметит — заметит, как горят мои щёки, как я избегаю его взгляда, как стараюсь держаться на расстоянии. После того, что случилось утром, я вообще не была уверена, что смогу смотреть ему в глаза без того, чтобы не провалиться сквозь землю. Коридор вывел нас в широкую галерею. Я остановилась. Это был торговый центр. Огромный, двухэтажный, с высокими потолками, которые теперь зияли дырами, и эскалаторами, замершими на полпути. Сквозь разбитый стеклянный купол лился серый утренний свет — рассеянный, пыльный, он падал на мраморные полы, покрытые слоем грязи и обломков. Когда-то здесь кипела жизнь. Теперь — склеп. Повсюду были магазины. Их витрины зияли разбитыми стёклами, а внутри царил хаос: перевёрнутые манекены, рассыпанная одежда, сломанные полки. Я сделала несколько шагов и заглянула в ближайший. Когда-то это был магазин одежды. Теперь — братская могила из тряпок и пыли. На стене — тёмные потёки. Кровь. Старая, засохшая, но всё ещё различимая. — Господи, — прошептала я, отступая на шаг. — Я даже боюсь представить, что здесь произошло. Ньют подошёл ближе и встал рядом. Я чувствовала его плечо в паре сантиметров от своего. Не касался. Но был близко. — Здесь явно было не просто «ограбление», — тихо сказал он, разглядывая ту же картину. — Видишь? Вещи не просто разбросаны. Они в крови. Люди пытались спрятаться. Или бежать. Или... Он осёкся. Я поняла без слов: или драться. Или умирать. Я перевела взгляд на другой магазин. Книжный. Стеллажи опрокинуты, страницы вырванных книг разметало по полу, как мёртвые листья. Дальше — аптека. Полки пусты. Только разбитые склянки и белый порошок на полу, смешанный с чем-то бурым. Ещё кровь. Везде кровь. — Как вообще всё это началось? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем хотелось. — Как люди превратились в этих... в шизов? В зомби? Как их ни назови. Мы даже не знаем толком, с чем имеем дело. Ньют покачал головой: — Вирус. Вспышка. Эксперимент, который вышел из-под контроля. Какая разница? Итог один. — Итог — вот это, — я обвела рукой разрушенную галерею. — Если реально почти все люди стали этими тварями... вряд ли у этого мира есть шанс на будущее. Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая. Ньют ничего не ответил — просто стоял и смотрел на тот же хаос, что и я. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах. ******************************************** ❗от лица Автора❗ Коридор закончился, и они вышли в главную галерею. Когда-то это место было сердцем торгового центра — огромный атриум с высокими сводами, стеклянным куполом и десятками магазинов, раскинувшихся на два этажа. Теперь купол зиял пробоинами, сквозь которые лился серый, безжизненный свет. Пыль висела в воздухе плотной взвесью, оседала на губах, забивалась в нос. Под ногами хрустело стекло — мелкое, как песок, и крупное, осколками, напоминавшими застывшие слёзы. Ньют вышел первым. Он замер на мгновение, оглядывая пространство, и Клео заметила, как напряглись его плечи — едва заметно, но она уже научилась читать его тело. Этот парень никогда не показывал страха. Но она знала: он чувствовал то же, что и она. Опасность. Затаившуюся. Вездесущую. Она вышла следом и встала чуть поодаль. Между ними повисло расстояние — не физическое, нет, они шли почти рядом, — но какое-то другое, невидимое, как натянутая струна. После того, что случилось утром, Клео не могла находиться с ним слишком близко. Каждый раз, когда их плечи почти соприкасались, она машинально отстранялась. Каждый раз, когда он смотрел на неё — а он смотрел, иногда, украдкой, — она делала вид, что не замечает. Но замечала. И от этого становилось только хуже. — Здесь был книжный, — негромко сказал Ньют, кивая в сторону разорённого магазина. Клео скользнула взглядом по витрине. Стеллажи опрокинуты, страницы вырванных книг разметало по полу, как осенние листья. Обложки — яркие, когда-то глянцевые — теперь были покрыты слоем серой пыли. Пахло старой бумагой и чем-то сладковатым. Тленом. — Кому нужны книги, когда мир рушится? — пробормотала она. — Может, как раз тогда они и нужны, — ответил Ньют, но без спора. Просто мысль вслух. Он вообще часто так говорил — тихо, задумчиво, будто размышляя сам с собой. Клео это бесило. И одновременно странно успокаивало. Они двинулись дальше. Следующим был магазин одежды — такой же разорённый, как и все остальные. Манекены валялись на полу в неестественных позах, словно мёртвые тела. Одежда свисала с перевёрнутых вешал, перепачканная чем-то тёмным, давно засохшим. Клео на мгновение остановилась, разглядывая детскую футболку с выцветшим принтом. Крошечная. На рукаве — бурые пятна. Она быстро отвела взгляд и пошла дальше. Ньют заметил это. Она поняла по тому, как он задержал на ней взгляд чуть дольше обычного — внимательный, осторожный, но ничего не сказал. И это молчание давило на неё сильнее любых слов. Они завернули за угол и оказались перед продуктовым магазином. Двери были выбиты, внутри царил хаос. Клео вошла первой, перешагивая через опрокинутую кассу, и замерла. Повсюду были консервные банки — смятые, проржавевшие, некоторые вздувшиеся от времени. Пакеты с крупой, разорванные и рассыпанные по полу. Мука? Сахар? Всё смешалось в серую массу, по которой пробегали мелкие насекомые. Полки с хлебом — пустые, только плесень, чёрная и зелёная, покрывала их толстым слоем. Холодильники — открытые, тёмные, источающие запах гнили, от которого к горлу подкатывала тошнота. Всё, что могло испортиться, давно испортилось. Всё, что могло быть съедено, было съедено — людьми, крысами или временем. — Господи, — выдохнула Клео, прикрывая нос рукавом. — Какой смысл был в этом всём? Всё равно почти ничего не уцелело. — Смысл есть всегда, — Ньют присел на корточки, разглядывая нижнюю полку. Он вытащил оттуда жестяную банку без этикетки — чудом уцелевшую, не тронутую ржавчиной, — и покрутил в руках. — Видишь? Кому-то эта банка может спасти жизнь. — Или убить, если она вздутая, — парировала Клео. Ньют хмыкнул и сунул банку в рюкзак. Клео проводила его взглядом и отвернулась. Ей не хотелось признавать, что он прав. Не хотелось вообще с ним соглашаться. Согласие означало близость. А близость... Близость была опасна. Она вспомнила утро. Своё пробуждение в его объятиях. Свой позор. Свой стыд. Как она лежала, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя биение его сердца — ровное, спокойное, — и как ей было тепло. По-настоящему тепло. Впервые за долгое время. И как она ненавидела себя за то, что ей это понравилось. Теперь, идя по этому мёртвому торговому центру, она старалась не смотреть на него. Не замечать, как свет падает на его пшеничные волосы. Как он хмурится, когда находит что-то важное. Как его пальцы — длинные, ловкие — перебирают вещи в поисках полезного. Она ловила себя на мысли, что наблюдает за ним, и тут же отводила взгляд. Приказывала себе прекратить. И всё равно смотрела. Украдкой. Краем глаза. Ньют, казалось, не замечал этой неловкости. Или делал вид, что не замечал. Он вёл себя как обычно — спокойно, собранно, иногда с лёгкой усмешкой, — но что-то в его взглядах тоже изменилось. Он смотрел на неё чаще, чем следовало бы. Задерживал взгляд на секунду дольше. И когда их глаза случайно встречались, между ними повисало молчание — не враждебное, но напряжённое, наполненное невысказанными вопросами. Что это было? Почему ты отстраняешься? Что ты чувствуешь? И оба не знали ответов. Они вышли из продуктового и двинулись дальше. Ювелирный магазин — разграбленный подчистую, только битое стекло и пустые бархатные подставки. Магазин электроники — экраны разбиты, провода вырваны, системные блоки зияют пустыми внутренностями. Клео перешагнула через опрокинутый телевизор и вдруг заметила её — на полу, в углу, скрюченную фигуру. Заражённый. Мёртвый. Или, точнее, уже окончательно мёртвый. Он лежал, поджав колени к груди, с открытыми глазами — мутными, как болотная вода. Кожа серая, иссохшая, натянутая на кости. Из приоткрытого рта вытекла какая-то тёмная жидкость и застыла лужицей на полу. Рядом валялась опрокинутая бутылка с водой — почти пустая. Он умер здесь, один, и никто не пришёл. Клео замерла. Ньют подошёл ближе, взглянул на труп и тихо сказал: — Не смотри. — Почему? — её голос прозвучал глухо. — Это правда. Это наш мир. Зачем отворачиваться? — Потому что это может сломать тебя, — ответил он просто. — Не сейчас. У нас ещё есть силы идти. Она не ответила. Просто стояла и смотрела на мёртвого заражённого, на его скрюченные пальцы, на его пустые глаза, и думала о том, что однажды это может случиться с каждым из них. С ней. С Ньютом. С Арисом. С Томасом. Со всеми. И никто не придёт. Никто не спасёт. Ньют, кажется, понял, о чём она думает. Он не стал утешать — он вообще редко это делал, — но его присутствие рядом, его тихое, спокойное молчание, его плечо в паре сантиметров от её плеча говорили больше, чем любые слова. И Клео почувствовала, как что-то внутри неё — то самое, что она так отчаянно запирала, — дрогнуло. Она резко развернулась и пошла дальше. — Куда ты? — донёсся голос Ньюта. — Дальше. Тут больше не на что смотреть. Он догнал её в несколько шагов. Они снова шли рядом — не вместе, но и не врозь. И тишина между ними была уже не такой колючей, как раньше. Будто что-то сдвинулось. Будто лёд дал первую, почти незаметную трещину. Внезапный шум заставил обоих замереть. Где-то впереди, за поворотом, раздался грохот — металлический, гулкий, как будто что-то упало. Клео и Ньют застыли одновременно. Он вскинул руку, призывая к тишине, и она замерла, затаив дыхание. Сердце заколотилось в груди — громко, слишком громко, ей казалось, что этот стук слышен на весь этаж. Шум стих. Повисла тишина — глубокая, звенящая. Потом — шаги. Тяжёлые, шаркающие. Медленные. Это был не зверь. Это был шиз. И он был где-то совсем близко. Ньют перевёл взгляд на Клео и одними губами произнёс: — Не двигайся. Она кивнула. Они стояли, прижавшись к стене, в узком пространстве между двумя разбитыми витринами, и ждали. Шаги приближались. Клео чувствовала, как Ньют едва заметно сместился, заслоняя её собой — неосознанно, может быть, или нарочно. Она хотела возмутиться, но промолчала. Сейчас было не до споров. Шаги замерли. Тишина. Долгая. Напряжённая. А потом — снова шарканье, но уже удаляющееся. Шиз уходил. Пронесло. Клео выдохнула — она и не заметила, что всё это время не дышала. Ньют опустил руку и повернулся к ней. Их взгляды встретились. — Это они? Они рядом — прошептал он. — где-то тут, — ответила она. —надо быть осторожнее. — Тогда идём дальше. Только тихо. Она кивнула, и они двинулись вперёд — осторожно, медленно, переступая через обломки и стараясь не задевать битое стекло. Рюкзаки за спиной были почти пусты — они нашли не так много. Банка без этикетки. Пара бинтов из разорённой аптеки. Пластиковая бутылка с мутной водой, которую ещё предстояло проверить. Скудный улов. Но лучше, чем ничего. Ньют шёл чуть позади и смотрел на неё. Снова. Он уже потерял счёт, сколько раз за сегодня ловил себя на этом. Взгляд сам цеплялся за её фигуру — напряжённую, как натянутая тетива, готовую в любой момент сорваться. За то, как она двигалась: быстро, резко, но удивительно тихо для человека, который, казалось, должен греметь всем своим существом. Она никогда не оглядывалась. Никогда не проверяла, идёт ли он следом. То ли доверяла, то ли ей было всё равно. Ньют подозревал второе, и от этого внутри что-то неприятно сжималось. Он вспомнил Порок. Тот момент, когда он ворвался и увидел её — прижатую к стене, с расширенными от ужаса глазами. Дерек нависал над ней, что-то шипел, и его руки были там, где им быть не полагалось. А Клео… Клео не кричала. Она смотрела — прямо, зло, с вызовом, — но в глубине её глаз Ньют увидел то, чего не забудет никогда. Страх. Чистый, животный страх, который она пыталась спрятать за яростью. И когда он сбил Дерека с ног и схватил её за руку, она на секунду сжала его пальцы — не просто ухватилась за спасение, а будто признала: «Ты здесь. Ты пришёл». Но уже в следующую секунду отпустила и побежала сама. Она не просила о помощи. Не благодарила. Никогда. А потом он вспомнил другое. Как она говорила об Арисе. Её голос — обычно резкий, холодный — становился другим, когда речь заходила о нём. Тише. Теплее. В нём появлялось что-то, что Ньют не мог назвать иначе как нежность. «Арис очень много значит для меня. Я не позволю, чтобы ему что-то навредило». Она произнесла это так, будто защищала не просто друга, а часть себя. И в тот момент Ньют вдруг осознал: она способна на привязанность. На глубокую, настоящую, яростную привязанность. Просто никто, кроме Ариса, не заслужил этого. А он? Он заслужил? Он, который смотрел на неё сейчас, пытаясь разгадать эту загадку? Она была сложной. Не просто колючей и резкой — а сложной, как головоломка, к которой не прилагалось инструкции. Иногда, в редкие моменты, он видел в ней проблески чего-то другого. Чего-то доброго. Чего-то, что она прятала так глубоко, что, возможно, сама забыла об этом. Когда она вчера отдала ему половину своих консервов — молча, не глядя, просто сунула банку в руки. Когда она прикрыла его собой от солнца. Когда она смотрела на мёртвого шиза и в её глазах была не брезгливость, а что-то похожее на скорбь. Всё это было поглощено её упрямством. Её одиночеством. Её бесчувствием, которое она возвела между собой и миром, как барьер. Она никого не пропускала внутрь. Даже тех, кто искренне пытался. И всё же он смотрел. Он вспомнил кое-что ещё — и от этого воспоминания стало не по себе. Это было несколько дней назад, когда они только двигались по пустыне. Он шёл мимо полуразрушенного здания, где они устроили короткий привал, и случайно заглянул в окно. Она переодевалась. Быстро, деловито, не подозревая, что кто-то может увидеть. А он застыл. Замер на месте, как вкопанный, не в силах отвести взгляд. Это было неправильно. Отвратительно. Он понимал это каждой клеткой своего существа. Но в тот момент, глядя на неё — на изгиб её спины, на острые лопатки, на тонкую полоску кожи между футболкой и поясом, — он почувствовал что-то, чего не должен был чувствовать. Что-то тёплое, тянущее, запретное. Он тогда резко отвернулся и ушёл. И потом ещё долго ругал себя. Мысленно. Жестоко. Называл себя теми словами, которые обычно не произносил вслух. Потому что так нельзя. Потому что она доверяла ему — пусть и на расстоянии, пусть и не до конца, — а он это доверие нарушил. И то, что она не знала об этом, не делало его поступок менее гадким. Но воспоминание осталось. И сейчас, шагая за ней по разрушенной галерее, он не мог его прогнать. Не мог не смотреть на неё. Не мог не пытаться понять, что с ним происходит. Почему эта девушка — холодная, резкая, порой невыносимая — вызывает в нём столько всего? Раздражение. Любопытство. Тепло. Влечение? Он не знал. Не хотел знать. Но смотрел. Она вдруг обернулась, и он едва успел отвести взгляд. — Что? — Клео прищурилась, впиваясь в него глазами. — На что ты там смотришь? Я чувствую, что ты на меня смотришь. Ньют на секунду замешкался. В голове пронеслось всё сразу: Порок, её страх, Арис, проблески доброты, та сцена в окне. Но он справился. Взял себя в руки и пожал плечами с самым невозмутимым видом. — Я смотрю сквозь тебя. Прямо. Она недоверчиво хмыкнула. — Ну да, конечно. Сквозь меня он смотрит. А я-то думала, у тебя просто глаз дёргается. — Может, и дёргается. Но это не отменяет того, что я слежу за обстановкой. Ты просто оказалась на линии обзора. Она фыркнула и отвернулась. — Следи за обстановкой в другую сторону. А я сама справлюсь. Ньют проводил её взглядом. Прямая спина. Вздёрнутый подбородок. Лямка рюкзака, сжатая в кулаке. Она снова возвела стену, и он был по ту сторону. Но он знал — теперь знал наверняка, — что за этой стеной есть что-то ещё. Что-то, что она прячет. Что-то, что она боится показать. И он, вопреки всему, хотел это увидеть. Он хотел понять, что скрывается за барьером из упрямства и одиночества. Хотел узнать, кто она на самом деле — та Клео, которая дрожит от холода, но не просит о помощи. Та, которая готова на всё ради Ариса. Та, чей страх он видел в Пороке, а чью нежность — никогда, но верил, что она существует. И, возможно, именно поэтому он продолжал смотреть. Даже когда знал, что не должен.