Анестезия

      Такая странная до невозможности,

глухая к просьбам и громкая к ним же.

И как тебя понимать?

Только в жертву себя тебе.

Но ведь это

неправильно.

      В какой момент все порушилось, Ася может сказать отчетливо. Она могла бы поспорить с утверждением, что все отношения рушатся постепенно. Нет, ее отношения порушились в один момент. А может, эта идиома к ней и не применима — порушились не отношения, но доверие. Впрочем, очень взаимосвязанные вещи.       Просто в половину первого ночи Ася поняла, что то, что она так холит и лелеет, вышло за рамки очерченного круга приближенных лиц. И стало невыносимо больно дышать. Делиться мыслями с нею, чтобы потом узнать — об этом знают другие.       И в каждой снежинке, в каждой чертовой пробегающей облезлой кошке она видела ее. В каждой вещице, в любой мелочи Ася думала о ней, и это было тепло. Это было правильно настолько, что улыбка сама просилась и лезла на потрескавшиеся губы. Так было до недавнего времени. А потом мне прострелили колено. Последнюю неделю Ася не видела в этом всем ничего, кроме самого обычного. И улыбке больше не хотелось вылезать наружу — внутри как-то… Спокойнее.       А она смотрит на Асю глазами побитой собаки и все спрашивает-умоляет-просит. И толку в этом больше нет. Нет толку вздыхать над разбитой вазой и причитать, какая она была красивая и каким скотчем ее склеить — ни один скотч так не сделает. Ваза не будет без сколов. Вазу нужно было беречь до того, как ставить ее на край стола и гадать, в какой порыв ветра она упадет.       Растоптала-вдавила-выдохнула. Чего же ты теперь хочешь, милая? Ася простить не сможет — слишком дорогого стоило это твое беспокойство. И стоило ли оно того? Меня тебе оно стоило. Ведь ты хотела просто поговорить. А Ася хотела делиться чем-то личным. Перехотелось. Не хочется.       Стоишь вот теперь на коленях, пытаешься что-то из себя изобразить и выдавить удобоваримое. Тянешься, да не дотягиваешься. Опускаешься, пьешь, куришь, да не забывается. И в глазах твоих все равно побитая собака. А показывалась львом — но даже облезлая кошка выглядит лучше.       Ася больше не хочет говорить о том, что же она думает. Обжечься снова — не мазохистка. Да если бы и была — это уже слишком больно даже для такой больной, как она. А ты спрашиваешь — не отвечу. Игра в доверие зашла слишком далеко. В этот раз ты просчиталась. Так что ползай-беги-плачь, может, что и поймешь.       Толку все равно не будет — год почти всего идеального превратился в год постоянных недомолвок. Оглядываясь, вижу — мрак. А раньше — улыбалась. Любила. А сейчас? Тоже. Просто больнее.       Пропало желание чем-то делиться. Пропало желание быть с тобой. Одной как-то спокойнее. Знаешь, ведь и сама себе не все говорю, так что все при мне и останется.       И ведь нечего больше говорить. Все уложилось в короткое Асино «предала». Нечего добавить. Просто стало безумно тихо.       А ведь она видит Асю везде. В прошедшей мимо девушке, в книге, в отражении. в собственных глазах и руках. В картине по номерам, которую купила в дешевом магазине за углом в тот вечер. Почему не рассказываешь? Думает, что Асе это не надо. Думает, что Ася ее ненавидит. Оно висит в воздухе.              Нет идеальных. Но и ты ею быть не старалась. А в моих глазах была.