Ibackyou

      Когда Такемичи сообщили, что его девушка и сестра погибли в ходе аварии, часы на станции метро пробили десять утра.       Он сначала даже не понял. Просто молчал в ответ на женский голос, говоривший что-то про несчастный случай и его родственные связи с погибшей. Девушка на другом конце, выдержав паузу и так и не услышав от него ответа, переспросила, понял ли он, что она сказала.       Такемичи рухнул на колени. Боль от удара о жесткий пол не отрезвила — она была где-то далеко, так же далеко, как и голос в трубке, пытающийся достучаться до него сквозь грохот и одновременно звенящую тишину в ушах.       Мы вынуждены с прискорбием сообщить вам, что Хината Тачибана и Мизуки Ханагаки скончались в результате аварии. Просим вас…       Ему хватило сил пробормотать что-то в трубку. Да, он понял, что адрес морга для опознания скинут сообщением. Нет, ему не нужна помощь, он в порядке.       Какой к черту порядок.       Хината улыбалась ему с утра, выпроваживая из квартиры, а за её спиной посмеивалась Мизуки, быстро печатая что-то в своем ноутбуке. Обе — уставшие каждая после своей работы, с сонными глазами, как и у него, но счастливые. Хина всегда напоминала ему солнце, согревающее всех вокруг. Улыбка сестры же шла вместе с грустью в глазах, но никто из них об этом не говорил — Мизуки всегда дарила ему на прощание тот самый ласковый взгляд, после которого Такемичи был способен сделать, что бы они не попросили.       Они провожали его вместе — за какими-то мелкими документами для квартиры. У него — выходной после смены, вот и решили, что Такемичи быстро съездит, а потом они все погонят в кино — там как раз выходил какой-то новый фильм.       Они провожали его вместе, а теперь ему нужно проводить их двоих.       В морге он столкнулся с Наото — тот взглянул на него так, что Такемичи встряхнуло. Метка соулмейтов, связывающая их с Хинатой, заболела настолько сильно, что он на мгновение задохнулся. Рисунок на сгибе локтя обжигал, становясь из черного темно-бордовым, а из того — красным, пока не превратился в символ того, что его пара — любовь всей его жизни и без этого узора — мертва.       И он наконец-то понял.       Это не чертова шутка и не сон. Его любимые девушка и сестра сейчас лежат мертвые за тонкой дверью, бездыханные и покрытые травмами. Какой-то идиот врезался в такси так, что то перевернуло несколько раз. Ему что-то говорили о том, что полученные раны были несовместимы с жизнью — Хината погибла мгновенно, а вот его сестра скончалась спустя несколько мгновений после того, как её, переломанную и окровавленную, вытащили из машины.       Чудо, что там ничего не взорвалось.       Так им с Наото говорили врачи. Не то чтобы это было важно. Такемичи кольнула мысль о том, что к черту бы, пусть лучше бы и взорвалось — прямо сейчас он смотрел на то, что осталось от тел его двух любимых людей, и был уверен, что он сам сегодня врежется в какую-нибудь машину. Лишь бы вырезать произошедшее из памяти, лишь бы забыть, как на тонких пальцах Хины застыли кровяные разводы, а тело Мизуки практически полностью отливало нечеловеческим цветом кожи.       Наото, более собранный, связывался с родственниками. Такемичи звонить было некому.       — Ты мой единственный родственник, Мичи, — сестра выглядела отвратительно серьезной, говоря это.       Мизуки говорила не слишком часто — не после своих четырнадцати, и уж тем более не после своих восемнадцати. Её мама — его тетя, сестра собственной матери, скончалась от какого-то инфекционного заболевания: работая медсестрой, она заразилась от пациента, и организм, оказавшийся не самым выносливым, не выдержал. Сестру же, по «долгу крови», как это назвали его родители, семья Ханагаки взяла к себе.       Именно что взяла. Его родители плевали на него с того момента, когда стало понятно, что из Такемичи не вырастет послушный и интеллигентный отпрыск обеспеченной семьи, способные перенять бизнес по наследству и следовать указаниям родителей всю жизнь. И это при условии, что он их родной сын.       Его же тетя вышла замуж по любви, но любви, длившейся недолго: метка соулмейта, хоть и соединяла, но не всегда гарантировала счастье до конца жизни. В результате, спустя три года брака, она, бросив нерадивого мужа, осталась с дочерью на руках одна — собственная сестра, назвав её посмешищем семьи, отказалась хоть как-то помогать, впрочем, как и все остальные родственники.       Такемичи рос со стойким ощущением, что это неправильно — до десяти ему пытались объяснить, что тетя — нерадивая простушка, поведшаяся на сказки о любви. В десять он впервые, едва раздобыв адрес, сбежал к ней в гости.       Тетя Минори приняла его без вопросов — в её глазах была искренняя любовь к племяннику, которого она видела от силы пару раз. Правда, надолго он не задержался — побоялся доставить проблем и себе, и им. Мизуки тогда, супя брови, приняла его пусть и с сомнением, но тепло. Уже потом, лежа ночью в своей комнате, Такемичи написал ей, что хочет встретиться еще.       Его родители легко открестились от родного сына. Что уж говорить о племяннице, оставшейся сиротой после смерти матери — отец, как выяснилось, спился, когда ей было восемь. Вот и сложилось так, что их двоих, не оправдавших надежд, отселили в дальний край дома, делая вид, что особо ни Такемичи, ни Мизуки в этой семье и не существовали.       Он добился отдельного жилья в свои шестнадцать. Вернее, когда шестнадцать стукнуло Мизуки, родившейся раньше него на пару недель. Ей полагался в наследство небольшой домик, оставшийся от матери, а той — от дальней родственницы, которая единственная хоть как-то позаботилась о жизни второй сестры.       Родители не то чтобы сопротивлялись. Они с Мизуки знатно мозолили им глаза — до совершеннолетия оставалось буквально два года, и отправить их куда подальше, лишь раз в месяц присылая деньги и человека для проверки того, живы ли они, казалось идеальным решением.       Переступив порог их дома, — его матери хватило совести не отбирать малюсенькое наследство у племянницы, позволив той вступить в права, — Такемичи подумал о том, что Мизуки улыбалась — слабо, но улыбалась, — впервые за два года.       Наото предложил его подвезти, но Такемичи отказался, молча покачав головой. Тачибана понял — молча хлопнул по плечу и ушел.       Дождь полил бешено. Даже погода плачет — так бы сказала Мизуки. Такемичи шел, чувствуя, как вода затекает под кофту, заливает глаза и посылает холод по коже. Сестра бы ему по шее за такие прогулки дала — он умудрялся свалиться с температурой после едва заметного дождичка, а она, ворча, потом таскала ему бульон.       Он никого из них не заслужил. Мизуки, появившаяся в его жизни в переломный момент, как бы банально это не звучало, позволила ему выбрать свою дорогу — с небольшой зарплатой, без роскоши, с периодическими драками в старшей школе, но приведшую его к любимой девушке и чистой совести. Хината, с которой они столкнулись в школе через несколько дней после переезда, стала первой и единственной — Такемичи знал, что метка соулмейта появляется в восемнадцатый день рождения, знал, что люди могут тянутся друг к другу и без нее.       И тем не менее, Хината была его первой и единственной любовью, и он молился всем богам, когда их связь подтвердилась. Парни смеялись и в шутку звали подкаблучником, но он знал, что она — самая лучшая, и что ради них двоих он расшибется, пусть и слабак, но сделает всё, чтобы они обе продолжали улыбаться.       Слезы смешались с дождем, скатываясь на губы солеными дорожками. Мизуки была рядом с четырнадцати лет и всегда была его опорой. В день, когда его метка совпала с меткой Хинаты, она, казалось, радовалась больше них: тихо заплакала, спрятав лицо в ладонях, лишь вздрагивая плечами, пока Такемичи не притянул её к себе, шепча что-то неразборчивое и пытаясь успокоить, хотя и понимал: сестра и радуется, и скорбит одновременно.       Будь его воля, он бы сделал что угодно, лишь бы она так же смогла найти свою пару. Такемичи, как бы он не хотел, не мог менять судьбу, и, до сегодняшнего дня, спустя пять лет, когда им всем было уже за двадцать, он не знал, что произошло с предназначенным его сестры.       Мизуки стала совершеннолетней лишь на пару недель раньше него — в начале июня погода стояла отличная, и он уже подумывал о том, как они будут смотреть на Луну и спорить о том, кто же ей выпал.       Сестра тогда провела в ванной несколько часов: Такемичи сгрыз все ногти, каждые пару минут на цыпочках подбираясь к двери и слушая, все ли в порядке, а Хината, казалось, уже понимая, к чему идет дело, рылась в аптечке. Мизуки вышла со спокойным лицом, таким, что он едва успел подхватить её, прежде чем она забилась, дрожа всем телом и беззвучно плача.       Они с Хинатой тогда так и не смогли выпытать из неё, что произошло. Спустя какое-то время он начал подозревать, что его девушка всё-таки узнала правду, — и, как бы сердце не кололо о мысли о том, что это он должен поддерживать сестру, — Такемичи не пытался узнать. Мизуки не слишком часто улыбалась с четырнадцати лет, но когда это происходило — ему казалось, что она может поднять на ноги любого больного, так сверкали счастьем её глаза. После восемнадцати она стала улыбаться чаще, но, хотя он и знал, что улыбки эти искренние, каждый раз за ними, отражаясь в глазах, скользила такая боль, что Такемичи был готов биться головой о стену.       Они не поднимали эту тему, принимая друг друга с открытой душой и шрамами.       Сегодня, находясь в морге, он наконец-то понял.       Врач, говоря о том, что метки должны быть показаны ближайшим родственникам, — какой-то там новый закон, — поднял ткань, обнажая кожу над тазобедренной костью. И даже сквозь ссадины и ушибы, Такемичи понял.       Метка его сестры горела красным. Цветом, который говорил о том, что твоя истинная пара — мертва, и у вас нет больше шанса встретиться.       Метро встретило его гулом голосов. Кто пихнул его справа, пытаясь пройти, и Такемичи сдвинулся в сторону, приближаясь к путям.       Мизуки плакала от того, что когда её метка проявилась, её соулмейт уже был мертв. А ей, гадство, было только восемнадцать, она должна была, после поисков, встретиться с ним, и, если бы захотела, попытать с ним счастья. Вместо этого, тогда, выйдя из ванны, она оплакивала свою погибшую пару, не дождавшуюся её в этом мире.       А он, придурок, позволял себе думать о том, что сестра просто недовольна меткой — может, знала, кому принадлежит такая же, или же вдруг внезапно решила, что не хочет быть привязанной к кому-то. Хвала богам. Хината врезала ему, когда он предложил попробовать познакомить Мизуки с кем-то — сестра за всю свою жизнь так и не сходила ни на одно свидание.       Её пара была мертва, а он ничем не мог ей помочь.       Удар в спину вытолкнул его из мыслей, но слишком поздно: Такемичи грохнулся на пути, и, обернувшись на звук, зажмурился.       Поезд мчался на него, подъезжая за считанные секунды, а он думал о том, что скоро встретится со своими девочками.