Ibackyou

      Он оказался в прошлом.       Такемичи был готов открыть глаза и увидеть стоящих перед ним девочек — но вместо них он уткнулся взглядом в потолок станции, свалившись с перил. Сейчас боль отдалась в затылке тупым ударом, и он взвыл. Когда нам ним склонились друзья, ухмыляясь, — «ты, кажись, со своей Тачибаной уже окончательно мозги просрал», — голова у него поехала кругом. Какого, спрашивается. Ему это показывают перед смертью, как лучшие моменты жизни? Он должен быть размазан по путям после проехавшегося по нему поезда, а не сидеть на холодном полу станции, живой и здоровый, и наблюдать, как его друзья ржут над его же потерянным лицом.       Аккун щелкнул его так, что Такемичи, несмотря на всю абсурдность ситуации, не разбираясь, кинулся на него в ответ. Когда ему прилетело дружеским кулаком под ребра, он всхрипнул. Да ну не может этого быть. Ему двадцать три, он живет — жил — со своей сестрой и девушкой, а его друзья, пусть и присылающие по паре сообщений в неделю, разбрелись кто куда.       Внутри что-то ухнуло, и Такемичи едва не задохнулся от нахлынувшей тоски. Мысль и Хинате и Мизуки пришла через секунду. В этом времени — если это вообще, бляха, какое-то время, а не его предсмертное видение — они все счастливы. Его друзья с ним, готовящиеся, судя по лицам, совершить что-то не слишком правильное, Хина, должно быть, занимается чем-то у себя, а Мизуки, в отличие от него, раздолбая, учится в их маленьком родном доме. В голове зазвенело еще больше.       — Ты реально совсем уже со своей девушкой обдолбался, — его вздернули на шиворот, поднимая на ноги и хватая за щеки — всё тот же Аккун, — ты, кажись, забыл? Мы сейчас морды бить идем второкурсникам, соберись, придурок.       — Какое сегодня число? — Такемичи, озирясь, полез в карман. Телефон — его старая, побитая раскладушка — попал в руку сразу же, мигнул и запищал — батарейка садилась, но Такемичи, не моргая, глядел на еле светящийся экран.       4 июля — светил календарь, 4 июля 2011 года. Шесть лет назад. Его, какой-то шуткой, закинуло — если он все еще жив — на шесть лет назад, туда, где ему едва исполнилось семнадцать.       — Ты живой вообще или нет? — парни, запарившись и, дав ему еще один подзатыльник, потянули за собой.       Солнце на выходе со станции ослепило глаза так, что выступили слезы. В прошлом — настоящем, там, где он должен был умереть, — лило стеной, скорбя о потере его любимых. Здесь, в его молодости, когда он был еще большим недоумком, всё еще было впереди — но сейчас всё было — есть — хорошо. Мизуки, должно быть, сама поставит ему парочку синяков, если он вернется домой с побитым лицом. Она вообще у него боевая — скользнула нежно мысль. Каким-то образом умудряется учиться, подтягивать его по учебе и еще в магазинчике подрабатывать на каникулах — надо ей, вернувшись домой, помочь.       Домой. Истерика вновь ударила под дых, и он, набрав воздуха, медленно выдохнул. В этом месте — в этом времени — они все ещё школьники, зеленые и наивные, хотя его сестра даже в таком возрасте умудрялась вывозить взрослые вопросы с завидной стойкостью.       Он, придурок, тогда этого не ценил. Уже потом, выпустившись из школы и начав работать, он по-нормальному попросил у неё прощения — за то, что когда она, оказавшись рядом с ним в нужное время, направила по его собственному пути, он не стал для неё нужной опорой. Мизуки, сидя со слезами на глазах, лишь фыркнула и обняла так крепко, что он подумал — задохнется. И обнял в ответ. Потому что — лучшая сестра, пусть и двоюродная, пусть и боевая, но лучшая.       Уроки, должно быть, уже все-таки закончились. Такемичи вновь скользнул рукой в карман — нащупал пару монет — хватит, чтобы купить что-то вкусное Мизуки.       Они вообще периодически совершали набеги по сладостям в ближайшие к дому магазины: с тех денег, что присылали родители и успевала получать Мизуки за каникулы, получалось откладывать понемногу. Сестра полушутя говорила, что на будущее — «нам ведь потом еще как-то выживать надо, Мичи». Он лишь молча кивал головой, соглашаясь, а потом хитро улыбался, ловя понимающий взгляд — и они неслись на угол, туда, где продавали дораяки.       Мысли налетали хором, обдавая лавиной и одновременно оставляя голову абсолютно пустой. Он знал, в какой день случится авария — значит, надо сказать девочкам, чтобы в тот день не вздумали садиться в такси.       Внутри скребло о том, что не так всё просто.       — Ты сегодня странный, бро, — Аккун закинул руку на плечо, притягивая к себе и понижая голос, — все норм?       Такемичи выдавил улыбку, надеясь, что прокатит. Друг в его времени — или как там оно называется — был другим. Они всё ещё общались, пусть и не так близко, но Ханагаки чувствовал — дело нечисто. Аккун, всегда хотевший стать парикмахером, после окончания школы устроился на работу в салон, а спустя пару лет, когда все стало гладко, внезапно уволился, потихоньку обрывая связи и периодически исчезая с радаров. Такемичи в какой-то момент просто не смог до него дозвониться — случилось это за пару месяцев до прошлого вечера.       Сейчас же Аккун ухмылялся, шагая рядом, и он выдохнул — мысли о том, как все могло бы сложиться — исправь он ошибки, свои и чужие, — стали давить ещё больше. Чёрт знает, сколько его здесь продержат — если вообще вернут в его время. Если долго, — он мысленно дал себе подзатыльник, — надо бы получше заняться учебой, может, тогда Хинате не придется защищать их отношения от неодобрения её родителей. Те, конечно, не слишком понимали выбор дочери — красивой, умной девушки, решившей встречаться с кем-то вроде него, в школьные годы дравшегося с парнями из других районов и так и не добившегося каких-то высот в карьере.       Примерно этим он и сейчас должен был заняться, судя по всему.       Именно, они собирались навалять второкурсникам. Так ему сказали парни. То, что эти второкурсники каким-то образом превратятся в третьегодок, раза в полтора больше и сильней, никто не предвидел. Такемичи хотелось просто хлопнуть себя по лицу вдобавок к удару от Киёмасы — огромного, сильного, с больнюче бьющими кулаками Киемасы, — за то, что даже здесь ему мозгов не прибавили.       Их проигрыш был понятен — было бы удивительно, победи они. Только вот то, что всё это мракобесие выльется в бои со ставками, казалось, не ожидал даже Аккун, бывший, на минуточку, самым знающим из них всех по части драк. Такемичи мысленно проматерился — ему нужно увидеть девочек, успеть сказать про аварию — пусть если даже он и останется здесь, если такое возможно, но бросать своих парней — дело свиней, а он пусть местами и считал себя трусом, предателем не был точно.       Вот и получает теперь от Киёмасы, чувствуя, как кровь хлюпает в носу — неужели сломал — стекает вниз по лицу, пачкая рубашку, делая его похожим на кусок мяса — что, судя по довольному лицу третьегодки, было не так уж и далеко от правды. Мизуки его точно убьёт, когда он в таком виде заявится домой — вариант остаться у Хинаты отметался, ибо она, как верная подруга — пофиг на то, что они встречаются — сразу доложит об этом сестре, а это ещё страшнее.       Киёмаса начал требовать биту.       Страшнее сестры, отчитывающей его за синяки, могла быть только сестра, узнавшая, что с ним случилось что-то посерьезнее. Мизуки бы, пугаясь и тресясь внутри — она была храброй, а не глупой — первым делом ломанулась бы выяснять, кто это сотворил, поддерживаемая Хинатой, которая, когда нужно, превращалась в непробиваемую стену упертости.       Они бы действительно не оставили дело просто так, выйдя всё за рамки обычных потасовок. Именно поэтому ему нужно выстоять сейчас, чтобы потом, пусть и сверкая побитым лицом, заявиться к ним и предупредить.       Именно в тот момент, когда он выплевывает Киёмасе в лицо то, что ему есть ради кого держаться, происходит катавасия. Откуда-то сзади, с высоты ступеней, слышится окрик — Такемичи, переведя взгляд, замечает две спускающиеся к ним фигуры. Пугают не они — а реакция на них у окружающих. Те, кто делал на них ставки, удерживая его друзей, рассыпаются в стороны, выстраиваясь по струнке, через секунду выдавая хором что-то наподобие приветствия, и склоняются на девяносто градусов. Киёмаса, до этого победно ухмыляющийся, бледнеет, мечась взглядом между двумя парнями и ним, и словно не понимает, что ему делать, в конце концов все же, тоже что-то выкрикивая — Такемичи не разбирает слов; у него определенно сломан нос и гудит голова, ибо его, черт, кинули на пару лет в прошлое — и так же кланяется.       Когда более низкий парень прописывает тому вырубающий удар с ноги — Такемичи начинает немного потряхивать. В тот момент, когда этот же парень предлагает ему дружбу и место в группировке — он надеется, что Аккун расслышал, как она называется, — ему становится вообще не по себе. Майки, так представляет блондин, — тот, который поменьше, ибо за его спиной стоит еще один, и вот он-то выглядит действительно угрожающе, — говорит, что он глава этой самой группировки, и стойкие люди ему нужны. Такемичи едва давит удивленный возглас — это он-то стойкий, — но внезапная усталость дает о себе знать, и он хрипит что-то невразумительное.       Аккун потом сказал, что он всех их спас. Такемичи же, хоть и был доволен — не каждый раз ему удавалось так долго держаться, — смотрел на постепенно темнеющее небо, пока ему заклеивали губу, и едва не срывался с места. Что-то говорило — он не будет здесь постоянно. Итак уже просрал кучу времени, когда мог просто дозвониться до кого-нибудь из девочек, что, впрочем, вряд ли бы дало результат — он представлял лицо сестры в тот момент, когда он бы вывалил на неё всю информацию.       Дозвониться, кстати, не получалось — он мчался домой, набирая поочередно то номер Хинаты, то Мизуки. Первая, кажется, посадила зарядку на телефоне, а вторая явно слушала музыку на таком же потрепанном плеере и не слышала входящий. Дом девушки был на пути к его собственному, так что Такемичи рванул туда, чувствуя, что что-то происходит.       На пятый этаж он взлетел, спотыкаясь о ступеньки и перескакивая через несколько сразу — только для того, чтобы, завернув за угол к дверям, практически столкнуться с Наото. Тот, ойкнув, отшатнулся назад, вопросительно поднимая бровь. Выглядел Такемичи и вправду не слишком прилично для визита к своей девушке в достаточно поздний час, и в целом с учетом того, что её не слишком радушные в отношении него родители вполне себе могут быть дома.       Сейчас это было неважно. Голова закружилась в несколько раз сильнее, и Такемичи, опираясь на стенку, сполз на пол, заставляя перепуганного Наото кинуться к нему, присаживаясь на уровне глаз. Всё вокруг кружилось, так, что он понял — единственный, кто сможет передать сообщение — брат.       — Ровно через шесть лет Хината и Мизуки могут попасть в аварию, — Наото, смотря на него ошалевшими глазами, молчал, а Такемичи вцепился в его руку, чувствуя, что это единственное, что удерживало его на месте, — я идиот и не успел, но ты, передай им это, пусть не садятся в такси ровно через шесть лет, Наото, пожалуйста, — лицо мальчика, растворяющееся в перед глазами, было последним, что он увидел.       Ещё через секунду Такемичи открыл глаза, сразу же щурясь от лупящего прямо в лицо света: такси, светящее фарами прямо на него, остановилось в полуметре, а водитель едва не высунулся из окна с гневным лицом. Он стоял на пешеходном переходе в утренних сумерках, и светофор на другой стороне горел красным.       Это был абсолютно точно его район — не тот, в котором они жили с Мизуки в одном из его прошлых, а тот, в который они переехали недавно, продав старый дом. Часы на прилавке ближайшего магазинчика мигнули, показывая шесть утра. Сил хватило лишь на то, чтобы устало провести ладонью по лицу.       Нос не болел.       Его же буквально только сломали. Такемичи еще раз взглянул на часы — те, снова мигнув, сменились на дату. 5 июля 2017 года, сверкнула надпись, а он подорвался, плюя на тупую боль в висках, и рванул к дому. Девочки поднимались рано, особенно, если собирались на работу — а сегодня, в этом времени, если он правильно помнил, у Мизуки была первая смена.       Он тарабанил в дверь так, что проходившая мимо женщина недовольно его оглядела, фыркая что-то про наркоманов. Такемичи задолбил сильнее, параллельно давя кнопку звонка, чтобы, дождавшись вопрос «кто там», услышать голос Хинаты. Та, открыв дверь, смотрела на него удивленно.       — Мичи, ты же буквально пару минут назад ушел мусор выносить, что-то случи-, — он, шагнув внутрь, притянул её к себе, зарываясь носом в смятые после сна волосы. Жива.       Такемичи вскинул голову на раздавшийся звук шагов. Мизуки, недовольно щурясь, и явно не проснувшись, прислонилась к косяку с кружкой кофе. Такая же взъерошенная и точно спавшая недостаточно долго.       — Ты чего трезвонишь, имей совесть, итак вчера спать черт знает когда легли, — он, выпустив Хинату из рук, в пару шагов добрался до сестры, и сжал так крепко, что он взвизгнула, но вырываться не стала.       Они так и стояли какое-то время, пока Хината, улыбаясь, не залезла в импровизированный кружок, вызывая хохот у сестры и еле сдерживаемые слезы у Такемичи. Живы, обе, и, судя по всему, ничего особо не изменилось — ему было жизненно необходимо поблагодарить Наото.       — Брат вчера нервный какой-то был, — Хината, усадив его за стол, чтобы не мешался, готовила завтрак, помахивая лопаткой, — весь извелся, даже взял с меня обещание, что не поедем на такси, ты не знаешь, что это было? — Такемичи же, думая о том, что слава богу он сидит, собирался благодарить Наото еще скорее.       Мелькнула мысль о том, что это был сон — но брат Хинаты явно запомнил, что ему сказали в прошлом — и, в отличие от него самого, сделал всё, чтобы девушки остались живы. То, что этот перенос — как его назвать — был реальным, пришлось через силу, но признать. Такемичи невольно задумался — а изменилось ли хоть что-то? В своем первом прошлом он не выстоял против Киёмасы, и уж точно не был знаком с тем блондином, а уж про предложение вступить в группировку и говорить нечего.       Мизуки, проскользнув рядом, начала расставлять тарелки. Такемичи невольно засмотрелся — сестра была красива, пусть и не выглядела так, как девушки с журналов. Её глаза, в отличие от их, всегда отливали грустью.       Грустные глаза. Такемичи словно пробило током. Сестра была такой же — буквально — с подавленной, но неисчезающей тоской в глазах, поселившейся там с того момента, как ей исполнилось восемнадцать.       Он, спасибо Наото, кажется, смог спасти их от смерти. Вот только, лежа в кровати вечером, Такемичи понял, почему первым делом вызванивал Хинату, а не сестру. Мизуки, узнай от него будущее, сделала бы всё, чтобы спасти подругу, но он, побывав в прошлом меньше, чем день, не смог изменить её собственную судьбу. Ему не нужно было спрашивать у нее, было и так понятно — метка на её теле всё так же отливала красным, а пара была все так же была мертва.       Такемичи, задохнувшись от осознания, понял — то, что ему попался на пути Наото, было настоящим чудом. Дозвонись он до сестры, дверь ему сегодня так же открыла бы Хината — вот только Мизуки, зная будущее, без раздумий бы села в то злополучное такси, чтобы хоть как-то избавиться от внутренней боли.       Засыпая в холодном поту, единственной его мыслью было то, как бы он хотел спасти её соулмейта.