Ibackyou

      Мизуки подавила желание залезть под стол, вытащить бутылку шампаского и хорошенько так к ней приложиться. Внезапно. Или глотнуть пару таблеток успокоительного. Чего-нибудь, лишь бы собраться и не чувствовать подступающие к глазам слезы. Вообще, это всё влияние Такемичи — тот тоже в последний месяц чуть что тихо шмыгал носом.       В конце концов, мысли о Хине в свадебном платье творили с обоими Ханагаки что-то слишком сентиментальное. Если в момент подобного обсуждения рядом оказывалась Эмма — не спасал даже Дракен, умевший поразительно сдерживать бушующую натуру девушки. Сидели втроем, думали о предстоящем торжестве и ныли.       Цирк, одним словом.       Баджи с этого угорал — мол, Такемичи, ты чего вообще сопли разводишь. Тату соулмейта на теле получил? Получил. Хината с тобой встречается? Встречается. Выйти за тебя, едва обоим стукнуло двадцать один, согласилась? Ну вот и радуйся, хватай, целуй и харе ныть. Правда, сам Кейске получал в ответ смеющиеся взгляды друзей — о том, как он бегал за самой Мизуки после проявления меток чуть ли легенды не ходили.       Она до сих пор, даже спустя три года, — о боже мой, прошло уже три года, — одновременно краснела, бледнела и проклинала парня, стоило напомнить об этом. Не то чтобы ей не нравилось всё, что было — и что, надеялась, ещё будет — ровно наоборот. Любила так, что пугалась от диких чувств — Баджи умудрялся каждый раз творить с ней что-то непонятное и неожиданное, заставляя обожать себя ещё больше. Ну и хорохорился от этого как петух, стоило только подтвердить — люблю, люблю, угомонись уже.       Мизуки тогда ведь на поцелуй ответила — так, что оторвались они друг от друга едва дыша, с расширенными зрачками — Баджи с подобным взглядом по прошествии времени стал вызывать не очень приличные мысли — растрепанные и с розовеющими щеками. Стоило ей осознать, что произошло — вспыхнула ещё больше, кидаясь куда-то в сторону, одновременно пытаясь понять, нужно ли прикрываться — парень-то уже всё видел, ибо она как была в одном лифчике и штанах, так и осталась. Через секунду заалела ещё больше — не только видел. Ещё и трогал, мать его, скользил руками по практически голой спине, прижимая к себе — кожа под выведенными узорами словно и вправду горела.       Через пару мгновений, выдохнув и придя в себя — голова все ещё ходила ходуном от осознания — Баджи Кейске, о Ками, её пара — развернулась к нему, натыкаясь на продолжающий сверлить взгляд — и, собрав волю в кулак, пинком вытолкала его за дверь. Ненадолго слышался только звук бьющегося о карниз дождя — а потом раздался недоуменный рык, который Мизук расценила как «какого черта». Подавила желание дать по башке — удумал тоже, вламывается в комнату и целует, это что вообще такое — еще и именинницу. А если бы он не был её парой?       Ладно, призналась сама себе. Знание — и ощущение — того, что Кейске был её соулмейтом, сносящей теплой волной растеклось внутри. Не потому, что слава богу хоть кто-то — видимо, где-то на подсознании, сама не понимая, она все-таки хотела видеть именно его.       И это, честно говоря, пугало.       Не сам Баджи — а осознание того, что придется отдавать сердце и привязываться, как бы пафосно это не звучало.       Ну и пусть, сразу же откликнулось что-то внутри. Хватит уже отгораживаться.       Видеть лицо Кейске по возвращении на кухню было сродни мазохизму — Мизуки не могла смотреть на него, сразу же вновь предательски краснея и вызывая при этом красноречивые взгляды подруг, и не могла не смотреть, теряясь под внезапно голодным взором парня. Тот уже сидел между Чифую и Такемичи — что-то согласно кивал на их слова и даже не глядя ковырялся ложкой в куске торта — и смотрел ей глаза в глаза, не отрываясь, прожигая и смущая ещё больше.       Она подумала, что поговорят спокойно, когда останутся один на один — но этого не случилось, ибо компания, спохватившись, что возвращаться по домам не хочется, осталась на ночевку, вызывая еще большее смятение у девушки и откровенно раздраженное цыканье у парня. Мизуки к такому не привыкла — было пару раз, когда ей клали записки с просьбой проводить до дома — но никогда на неё не смотрели так, как Кейске — голодно, по-собственнически и в то же время — так глубоко и нежно, что у неё будто кружилась голова.       Мизуки тогда поняла — не в истинности дело. Да, её вело и из-за этого тоже, но будь на месте Баджи другой — черт бы она позволила поцеловать себя. И смотреть на себя так, и трогать — точно бы ударила в лоб вопросом, а какого фига вы себе позволяете — и обреченно вздохнула внутри, понимая, что вляпалась.       Похоже, влюбилась она в Кейске Баджи глупо и по-простому — до всей этой проясненности с метками, несмотря на вечно готовые драться кулаки и резкий язык.       Готовиться к нескучной жизни надо было сразу — теперь, когда метки на коже сошлись, думать о том, что парень исчезнет, было, конечно, возможно — если бы он уже не зажал её в собственной комнате и не поцеловал. Сейчас же понимала — как минимум как пару он её принял — а дальше будут разбираться.       Держать ровно лицо, пока вокруг были празднующие её день рождения друзья, получалось с трудом.       Мысли, копошащиеся в голове — а вдруг это просто из-за меток, а не из-за неё лично — спокойствия не добавляли.       Следующим утром она была растрепанная — проворочалась всю ночь, сбивая волосы в клубок, пока девочки сопели под боком — и так и не собралась с мыслями. Тосва собиралась уезжать — Эмма, запрыгнув на байк, цеплялась за Майки, а с Хинатой должен был прогуляться брат — Мизуки слышала их сборы на улице, собиралась выйти тоже — как её, схватив за запястье и потянув в сторону, прижали к тонкой стенке в прихожей.       Не больно, не резко, не страшно — просто словно пряча ото всех, закрывая своей тенью и нависая сверху. Будто дежавю — Кейске не дал и слова сказать, как склонился вперед, утыкаясь лбом в её собственный — и выбивая из девушки едва заметный вздох. Не глядя заскользил пальцами по руками — мимо запястий, к локтям, уводя за спину, только-только задевая лопатки и прижимая к себе — а она стояла, вновь потрясенная и растерянная, прикрыв глаза — и хотела открыть их, поднять взгляд, посмотреть на него в ответ.       Сквозь полуприкрытые веки все чувства обострялись в разы.       Мизуки, услышав тихий шепот, прикусила губу, сдерживая порыв кинуться вперед и поцеловать самой — и вот это уже пугало действительно сильно. Баджи — резкий, агрессивный, грозный Баджи, шутивший пошлые шутки и ревущий на свой отряд в минуты раздражения, Баджи, казавшийся таким отстраненным и близким одновременно — шептал ей о том, как же он хотел поцеловать её все это время.       — Ты просто не представляешь, — обдавал теплым дыханием висок, едва задевая кожу губами и держа её так нежно, — я вчера не удержался, прости.       Ткнулся носом ей куда-то в бровь, повел ниже, к скуле, чуть наклоняя голову в сторону и оставляя легчайший поцелуй на щеке — Мизуки казалось, что она вот прямо здесь сейчас из груди сердце вынет — настолько то громыхало внутри. Поцеловал ещё раз — уже сильнее, не так фантомно касаясь щеки кожи — и, метнувшись, чмокнул в место между ухом и шеей.       Ханагаки вцепилась в рукава его куртки до побеления пальцев, чувствуя, как её поддерживают — и ощущая ответную дрожь и сбитое дыхание. С трудом подняла взгляд — Кейске, склонившись, своими волосами закрывал их лица от всего — поймала пылающие глаза, подалась вперед, чувствуя, как ладони комкают её футболку на спине, прижимая ещё ближе — и поцеловала в ответ, легонько касаясь верхней губы и сразу же отстраняясь.       Нет, не чисто из-за метки — Баджи рыкнул — какого черта её это не пугало — и притянул к себе вновь.       Дальнейшие их скачки друг от друга и друг к другу наблюдала вся Тосва, по секрету делая ставки — Мизуки не понимала, как себя вести, считая, что им надо всё более медленно и спокойно принять, а Кейске бесился с того, что она уносилась прочь, стоило ему показаться на виду. Как итог — раз через раз ловил её в каком-нибудь уголке, нависая, целовал, выбивал алеющее лицо и выставленные вперед ладошки, упирающиеся ему в грудь — она почему-то внезапно оказалась легко смущаемым человеком — и низко раздосадованно бормотал что-то о том, что хватит его мучить, он же вот помрет прям здесь.       С того момента прошло чуть больше трех лет — а её уносило рядом с ним все больше и больше.       Мизуки улыбнулась, прикрывая глаза и повторяя как мантру, что надо успокоиться. Она сидела в спальне Хинаты — та, одетая в свадебное платье, стояла перед зеркалом, пока Мицуя, поправляя детали, закреплял прическу. Тачибана — уже без буквально час Ханагаки — вызывала у неё приступ слез, соплей и желания уткнуться в плечо и разреветься. Как она была рада за них с братом — не передать. Пусть и давно уже было понятно, что этим все закончится — плевать, она же, мать его, девушка, она имеет право пореветь и смачно посморкаться в кружевной платок на их свадьбе.       Хината, повернувшись, ласково улыбнулась — и не сдержала ответного шмыга носом, заметив мокрые глаза Мизуки. За пару шагов оказалась рядом и точно так же уткнулась в плечо, обнимая.       — Испортите мейк — покусаю, — Мицуя, тихо смеющийся и наблюдающий за сценой, пригрозил вполне серьезно — именно под его чутким руководством проводилась миссия доведения Такемичи до обморока от красоты невесты.       Теоретически, брат упадет от вида Хинаты два раза — потом они ещё переоденутся в традиционную одежду. Сейчас же — дабы пафосно приехать к мэрии, поставить роспись и пульнуть букет с лестницы — их должна забрать вся бывшая Тосва от дома Тачибаны. Мысль о подруге в белом платье, мчащейся на байке, пугала и вдохновлял одновременно.       Как там себя чувствовал Такемичи, ожидающий внизу, Мизуки думать не хотела.       Хината-то удержится — брат поедет легко, а вот её собственный парень рванет так, что придется удерживать платье всеми руками. Мизуки ханжой уже не была — но разрезы по обеим сторонам ног грозили разлететься на скорости только так.       Эмма, протиснувшаяся в дверь, примостилась рядом, влезая в их объятия.       Снизу раздалось приветственное бибиканье — парни, постепенно добирающееся до них, давали понять, что ждут одного из главных героев. Мицуя хмыкнул, поправляя костюм в зеркале, и направился к двери:       — Такемичи, Кейске и Дракен поедут в центре, — Мизуки, услышав это, вскинула брови — Баджи любил гонять так, что в середине удержать его было совсем не легко.       Такаши, видя взгляды троих, лишь расхохотался:       — Они и так слюнями пол заливают, стоит вам в поле зрения появиться, а когда сейчас увидят — вообще ориентиры потеряют, — Хината вспыхнула, Эмма фыркнула, Мизуки прыснула.       Что правда, то правда — в кои-то веки получив повод надеть парадные платья, они конкретно так присели на Мицую — а тот всегда горел желанием сшить что-нибудь новое. Да так, чтобы их парни это новое не видели.       Такемичи заплакал, Дракен, скрывая румянец, отвел взгляд, Кейске, ухмыляясь, скользнул языком по губам — теперь порозовела уже сама Мизуки.       Вот черт, вот настоящий черт — каждый раз, как в первый. Смущает её — собственное тело отказывается слушать — заставляет краснеть и потом выдает что-то либо дико романтичное, либо дико неприличное. Вот и сейчас, чмокнув Хинату в щеку и оставив невесту принимать поздравления от друзей, приблизился к ней, вынимая руки из карманов и притягивая к себе за талию.       Наклонился вперед, заводя руки за спину, словно поправляя ей прическу — а на самом деле скользнул костяшками по шее, покрывая кожу мурашками, прикусывая кончик уха и на выдохе шепча:       — Съел бы, да Такемичи не оценит.       О да. Брат и так уже имел моральную травму: один раз, зайдя к себе домой, — они еще тогда жили на старом месте, — и завидев сидевшую на малюсенькой кухонной поверхности Мизуки и Кейске между её ног. Который её целовал, одной рукой зарываясь в волосы, а другой — творя что-то под одеждой. И не только. Она прекрасно помнила каждый раз, когда они оставались наедине — и как им обоим сносило голову.       Нынешняя Мизуки вывернулась, хмыкая, делая шаг назад и оставляя между ними чуть больше расстояния.       Чтобы хотелось коснуться ещё больше. Чтобы глаза в глаза.       Вскинула руку, скользя ладонью по предплечью. Под кожей, даже сквозь ткань костюма — литые мышцы. Будто бы поправила сбившийся воротник — голодный взгляд Кейске говорил, что всё он, чертенок, понимает — и кончиками пальцев провела вверх, к виску, зачесывая волосы назад. Взгляд — чистое пламя, руки, вновь притянувшие её к себе — сталь. Развернул спиной, утыкаясь носом куда-то в шею, быстро чмокая и устраиваясь подбородком на плече.       — Я у него в вечном долгу, — прошептал так тихо, что, не стой она вплотную, никак не услышала бы. Вздрогнула, понимая, про что.       Два года назад, зайдя к Эмма домой, она чуть ли не влетела в высокого долговязого парня — а когда подруга на её растерянный вопрос недоуменно ответила:       — Ты чего, это же Шиничиро, вы же уже сколько знакомы, — офигела ещё больше.       Если Мизуки не сходила с ума — старший брат семьи Сано был похоронен еще до встречи Такемичи с Тосвой. Тогда же — стоял перед ней, ероша смоляные волосы, улыбался своей широкой улыбкой и смотрел сверху вниз. Она же, застыв, пыталась понять, какого черта — спустя пару мгновений собралась, неловко выдавив, что шутка, конечно, Шин, привет — а сама ничего не понимала.       Пришла домой с таким задумчивым лицом, что Такемичи спросил сразу же — и, получив ответ, долго смотрел на неё, не отрываясь и словно порываясь что-то сказать. Взъерошил волосы, метнул взгляд куда-то в сторону, помолчал ещё — и выдал ей такую информацию, что Мизуки подумала — всё, конец, чета Ханагаки коллективно поехала кукушкой.       Брат говорил что-то про будущее — какое-то другое будущее, другое прошлое и то, что там у неё не было пары. Что там, во времени, о котором она не знала, она и Хината погибли в возрасте двадцати трех лет, оставив его с обугленным сердцем. Смотрела на брата, слушала слова, желая не понимать — и осознавала, что верит. Потому что помнила то число, когда брат проснулся с другим взглядом — действительно повзрослевшим. Словно знал что-то, что не должен был — мелькнула мысль, вкидывая воспоминания.       — Почему? — прошептала, не замечая, как слезы капают с подбородка на ворот футболки, — почему ты захотел ещё раз вернуться? После того, как спас нас?       И не получила ответа — увидела в глазах.       Ради, боже, неё. Чтобы найти, кто предназначен ей. Чтобы его сестра не несла этот груз на протяжении всей жизни.       Мизуки разрыдалась так, как не плакала со смерти мамы — дико, пронзительно и сильно, утыкаясь в плечо брату, всхлипывая, подвывая и заливая слезами его кофту. Ощущала сильные объятия — и ревела ещё сильнее, слыша чужие всхлипы.       Такемичи, прерываясь, бормотал что-то о том, что хотел спасти всех — и оказался там, где брат Майки был жив. Как итог — сегодня она влетела в Шиничиро, спасенного судьбою.       Кейске, приехавший по звонку брата, лишь молча притянул её к себе — по трясущимся рукам Мизуки поняла.       Знает.       Не мог не знать — Такемичи подтвердил, что обо всем этом известно только лишь им — и получил клятвенное обещание, что секрет сохранят до конца.       Мизуки все-таки не сдержала слез — хватило взглянуть на Хинату, устраивающуюся на байке и улыбающегося Такемичи — покатились по щекам сами. Баджи зашептал что-то успокаивающее — а она мысленно желала брату счастья всего мира.       За нее и за Кейске, получивших второй шанс.       В мэрии они ждали снаружи — Хината, появившаяся на лестнице с букетом, вызвала всеобщий гомон.       Цветы прилетели в руки Эмме — Мизуки, не удержавшись, прыснула с выражения лица Дракена.       Будто бы она не знала, что младшая Сано предложение руки и сердца от любви своей жизни уже получила.       Стоило букету попасть в руки — начался дождь. Резко, внезапно полетели вниз капли, с каждой секундой становящиеся все чаще и сильнее — гости хлынули внутри, под ближайшие навесы и укрытия. Мизуки плюнула — пока доберется, промокнет все равно, пусть Баджи уже и снимал пиджак, чтобы укрыть её — хотя бы ноги не переломает в этой толкучке.       Лило сильнее — и она понимала, что пройдет пара минут и выглянет солнце.       Подняла голову, оборачиваясь, чтобы взять Кейске за руку — и застыла под проливным дождем.       Она его любила.       Давно и сильно — теперь это осознание не пугало. Лишь разливалось внутри горячей волной, каждый раз вызывая в ней бурю. Смотрела на парня, стоящего перед ней — уже мокрого, с тяжелыми от воды смоляными волосами, возвышающегося, протягивающего к ней руку, и понимала — любит так, что не знает, как уместить всё в эти три слова.       Как сказать, что теперь — в этом времени, одном времени, известном ей — она боится думать о том, о другом, где его не было — и ощущать фантомную пустоту в душе.       Как сказать о том, что лишь ему позволила подойти так близко — не так, как брату, не так, как подругам — и доверилась, позволяя себе упасть в его руки.       Которые каждый раз ловили.       — Я тебя люблю, — вырвалось. Почему-то вместе со всхлипом, — я тебя так люблю, Кейске, я…       Тот улыбался. Протянул руку — стер слезы с лица, коснулся ладонью щеки. Резко оказался на шаг ближе, окутывая собой, обнимая и баюкая. Поцеловал куда-то в мокрые волосы, пробормотал что-то неразборчивое — Мизуки была где-то не здесь. Парила в родных руках, пряталась от мира.       Она его любит.       — Ты мое сокровище — прошептал в губы, обдавая дыханием и едва касаясь, — люблю. До конца.       — Даже когда я буду седая и сыплющаяся? — Мизуки улыбнулась, глотая слезы.       — Даже когда мы оба посыплемся и поседеем, — подтвердил, целуя вновь, — выходи за меня, а?       Её тихое «угу» скрыл дождь.       Такемичи, сжимающий в своих объятиях Хинату, прикрыл глаза.       Метки у всех горели черным.