Ветер шепчет тишину

             — Они уходят! Быстрее!              Вдоль заснеженной дороги раскатывался грохот несущейся конницы — самураев, спешащих по следам тех, кто сегодня утром похитил господина Куникудзуши.              — Впереди!              Не сводя пристального взгляда с огоньков, тлеющих посреди белёсого тумана, Кадзуха крепко сжимал в руках поводья, удерживая под собой быстро мчащегося коня. Он нёсся сквозь завывающий ветер и стужу, не выпуская из вида покачивание пламени, исходящее от фонарей где-то впереди. Они освещали путь группе людей — предателей и тех, кто пошёл против господина, согласившись продать его… в Китай.              — Помните о нашей цели!              Несколько недель назад благодаря одной странной случайности Кадзухе удалось выяснить, что господина Райдэн хотят похитить некто, называющие себя «Минами».       — «Минами» не трогать! Позволить им уйти!       Несмотря на таинственность, которая их окружала, они были обычным сборищем религиозных фанатиков, с предводительницей которых Каэдэхара был… тесно знаком. И в похищении господина Райдэн эта группировка была в роли простого исполнителя. Им обещали щедрое вознаграждение за Куникудзуши, которого они обязались отдать в руки заказчику — человеку, приехавшему из Китая.              — Не убивать и не преследовать! Пускай они думают, что им удалось скрыться!              Кадзуха сообщил о готовящемся похищении господину Ямадзаки, который вместе со своими самураями придумал план: позволить «Минами» осуществить затеянное, чтобы добраться до заказчика — человека, который волновал их больше всего.              Хоть и затея сделать из господина приманку казалась Кадзухе очень опасной и рискованной, он понимал, что иначе, если они будут действовать напрямую, угрожая «Минами» и расправляясь с ними — им никогда не добраться до правды.       Однажды они уже столкнулись с этим: они несколько часов пытали самурая из «Минами» , который ничего не рассказал, даже несмотря на угрозу смерти. Верования этих фанатиков были пронизаны каким-то сумасшествием и религиозным убеждением, не позволяющим им раскрывать своих же товарищей и тайн, хранящихся в их культе.              — Кадзуха!              И наконец сегодня это случилось: «Минами» начали приводить свой план в действие, и рано утром они выкрали господина Куникудзуши из его же спальни.       Несмотря на то, что всё это был план Ямадзаки — контролируемая им, самураями и шиноби ситуация, Кадзуха не мог не чувствовать волнений за человека, которого они, даже ни во что не посвятив, отдали в руки врагу.              Одна лишь эта мысль возводила в Кадзухе нестерпимую злость, которую он старался унять, представляя, как после всего, как только они доберутся до китайцев, устроивших это похищение… Их всех постигнет жестокая смерть.              — Каэдэхара…!              …он представлял, как располосует их тела и лица, как отомстит за каждое мгновение, что молодой господин вынужден терпеть, будучи их пленником. Он накажет их всех…              — Остановись! Стой же!              В одно короткое мгновение мысли Кадзухи перебивает голос Ямадзаки, который пытается остановить его, равняясь рядом с лошадью самурая, тем самым возвращая его к кошмарной реальности…              …к той, в которой он должен позволить каким-то мерзавцам забрать Куникудзуши.              Это был один из пунктов плана: сейчас самураи обязаны были следовать за группировкой «Минами», инсценируя погоню и обеспокоенность. Они должны создать видимость того, что похищение господина для них было чем-то неожиданным, и позволить им думать, что их план идёт своим чередом…              — За ними! Быстрее!              Услышав одного из своих товарищей, Каэдэхара вглядывается в пелену редеющего тумана, замечая, как «Минами», подобно насекомым, разбегаются на дороге. Их было около двадцати человек, и почти каждый второй был когда-то самураем в доме Райдэн…              — Уходите в лес!              Кадзуха слышит голос командующего «Минами», что приказывает разойтись по обе стороны от дороги, окружённой лесом.              Сквозь голоса, гул ветра и топот лошадей Кадзухе удаётся расслышать свист выпущенной в него стрелы, которую он ловко минует, в то же мгновение натягивая поводья так сильно, чтобы резко свести скакуна под собой в сторону.       Краем взгляда Каэдэхара замечает других замедляющихся самураев, которые, как и следует плану, давали возможность «Минами» уйти. Теперь за ними должны были следовать шиноби, но…              — Кадзуха!              В этой простой, совершенно ничего не стоящей задаче Каэдэхара не испытывал никаких трудностей. Он не понимал, о какой осторожности говорил ему Ямадзаки несколько недель назад, когда позвал Кадзуху к себе и сообщил ему детали их плана. Именно тогда Ямадзаки пытался выяснить, знает ли Каэдэхара что-то про «Минами», почему своё детство он провёл в Китае, знает ли местность китайской границы и, наконец… Понимает ли он, как опасна будет для него эта задача.       

«Я не сомневаюсь в твоих боевых навыках, Каэдэхара, но это будет очень трудное испытание для тебя…»

             Однако сейчас, пересекая ряд деревьев и стараясь не выпускать из виду «Минами», пытавшихся убежать на руках с молодым господином, Кадзуха с каждой секундой начинал сомневаться в правильности того, что именно он должен был сделать…       

Неужели он и впрямь должен отдать Куникудзуши в руки каким-то животным…?

              — Он здесь! Прячьте господина!              В одно мгновение Каэдэхара едва ли не цепенеет, слыша, как-то из похитителей командует спрятать от него господина. Из-за густеющего леса, погони и тумана, становящегося с каждым мгновением всё плотнее, разобрать передвижения фигур между деревьев было почти невозможно…       

Но едва ли Кадзуха мог остановиться.

             — Кадзуха!              Пересекая заснеженные заросли, самурай слышит где-то позади себя голос товарищей, вероятно, желавших остановить его — в отличие от них, он продолжал преследовать «Минами».              — Я приказываю тебе! Сейчас же остановись!              Но что-то не позволяло ему этого: он испытывал какую-то нестерпимую потребность прямо сейчас увидеть господина. Он беспокоился о нём.       Был ли Куникудзуши в сознании? Понимал ли, что происходит?              Каэдэхара не мог уже и думать ни о чём другом. Он чувствовал, что обязан был увидеть его, убедиться, что он жив и что эти подонки не сделали ничего, что могло бы навредить ему…       Он помнил, что прямо сейчас должен позволить «Минами» уйти, но эта мысль не поддавалась ему, и под гнётом нарастающих переживаний она стиралась, растворялась в нём, словно снег, таявший под пламенем огня.              Он не мог остановиться, не мог и не хотел прекращать погоню. И ничего больше не ощущал вокруг себя: ни грохота конницы, ни холодного ветра, ни свиста стрел, ни голосов, пытающихся вразумить его. Он будто наперекор всему мчался вперёд, желая выследить «Минами», найти каждого из них, чтобы догнать и отомстить.              — Каэдэхара Кадзуха!              И в одно мгновение, сумев подобраться к преступникам немного ближе, Кадзухе удаётся заметить одного из мужчин, а в его руках…       

«Мой господин…»

             …тело юноши, находящегося почти без сознания.              Он был всё так же одет в лёгкое юката, в котором спал, его руки и ноги были грубо стянуты верёвками, а на его обнажённых участках тела виднелось несколько ярких ссадин и порезов — местами слишком глубоких и кровоточащих…       

«Она ведь сказала, что они ничего ему не сделают, что он нужен китайцам живым…»

             Кадзуха замирает, ощущая, как к его телу подступает колкая дрожь, как нечто начинает просто душить и изводить его. Оно, подобно кипятку, медленно заполняло его изнутри, не давая ему отвести взгляда от Куникудзуши, от того, что он собой являл: слабое, полуживое сознание и изувеченное, исполосованное ранами тело…       

«Мой господин…»

             В это самое роковое мгновение Кадзухой забывается абсолютно всё: подонки «Минами», их жалкая попытка похитить господина, лица товарищей, их крики, грохот погони и наказ Ямадзаки. Не слыша ничего, кроме гула закипающей ярости и гнева, Кадзуха ещё крепче сжимает в руках поводья и, не ведая силы, что прямо сейчас движет им, быстро пересекает расстояние, желая настичь предателей… и наказать.       

«Из всего клана Каэдэхара он выносит самые жестокие наказания и пытки…»

             Ему в одно мгновение становится абсолютно всё равно на Ямадзаки и его планы. Как верный самурай, он не может позволить кому-то причинить его господину боль. Он не мог смириться с мыслью, что прямо сейчас Куникудзуши пытаются украсть, что какой-то мерзавец, какой-то недостойный, грязный ублюдок несёт его в своих руках, словно вещь…       

«Говорят, он безумен, но я не верю, что он такой…»

             Не было никакого смысла во всём этом плане. Никто не смеет прятать от него Куникудзуши, никто не смеет его отбирать у Кадзухи, никто не смеет его трогать…       

«Кацураги, можем ли мы помочь ему…?»

      

      Он не слышит, как кто-то зовёт его, он ощущает только ярость и тяжесть невыносимых представлений в его воспалённой голове…       

Одна лишь мысль, что господин находится в руках другого мужчины — словно яд, отравляла его изнутри.

             Этот хаос чувств: нестерпимое желание, гнев и жажда мнимой мести — оно, словно неведомая сила, подгоняет самурая к безумию, к ощущению некой дозволенности…              — Быстрее! Уходите!              Кадзуха больше не осознавал времени и предметности мира, словно по велению какой-то тянущей его за собой руки, он за пару секунд оказывается рядом с одним из предателей — достаточно близко, чтобы беспрепятственно настигнуть его и, выставив руку, сжать в ладони длинный клинок, которым самурай на ходу пронзает тело одного из «Минами»…              Гулкий предсмертный крик и движение брызнувшей крови, окропившей катану, ни на мгновение не отвлекают словно одержимого самурая от его цели:       

«Мой господин…»

             Кадзуха уверенным движением руки освобождает клинок от тела убитого, отбрасывая его, словно бесполезный груз — жалкий и ничтожный. Ни человек, ни животное — никто. Неприемлемый и недостойный: ни слова, ни взгляда, ни даже вздоха молодого господина…              Они все заслуживают только гнусной смерти в вечном забвении, в этом глухом, покрытом мраком и снегом лесу. И именно такой участью Кадзуха собирался наградить каждого из подонков, преследуя и убивая их одного за другим.       

«Боюсь, уже поздно что-либо менять…»

             Проносясь между деревьев, Кадзуха уверенно следовал и быстро настигал преступников, не давая им и шанса скрыться…              — Уходите в чащу!              Он слышит, как один из «Минами» командует следовать в глубь леса, туда, где передвижение верхом не представлялось возможным. Это было вполне умным решением, чтобы задержать самурая, однако эти глупцы даже не подозревали, что, позволив Кадзухе оказаться на земле — они соглашаются на верную смерть.              Потому что в руках с катаной ему не было равных.              Вся жизнь, проведённая в тренировках и смертях, не просто закалила его дух самурая, она взрастила в нём настоящего жестокого убийцу, не дрожащего ни перед болью, ни перед смертью…

«Он познал болезненную любовь к убийствам и пыткам…»

             — Спрячьте от него мальчишку!       

Мальчишка…?

             Сквозь закипающее в голове безумие Кадзуха вдруг осекается и ещё крепче сжимает в руках поводья, чтобы замедлиться. Он почти на ходу спрыгивает с лошади и сразу же бросается в сторону похитителей, стараясь нагнать их прежде, чем они успеют скрыться.

      

«Жестокий и хладнокровный, он стал невыносимым…»

             Кадзуха уверенно передвигается по толще мокрого снега, на бегу вынимая катану из ножен и пуская в дело свой выточенный до филигранной точности навык.       

Жажду убийств: безжалостных и беспощадных, чаще всего не имевших даже смысла.

             Не ведая причины, что прямо сейчас движет им, Кадзуха быстро пересекает расстояние, настигая одного из предателей. Он не даёт ублюдку даже мгновения проститься с собственной жизнью: в плавном движении он подбирается к нему настолько близко, что тому приходится обернуться и выставить клинок перед собой, дабы защититься, но…              Перед безумием, что охватывало влюблённого самурая, у него было и шансов.              Лёгким движением вознося катану прямо над ним, Кадзуха вонзает в его тело лезвие — уверенно и беспощадно…              — Каэдэхара!              Он оборачивается, слыша одного из похитителей, осмелившихся остановить его, однако Кадзуха ловко уходит от любой попытки нанести ему ранение: он как никогда сосредоточен и знает каждое движение своего противника. Ему не стоит никаких усилий парировать и в одно мгновение, вновь плавно вознеся руку, насквозь проткнуть тело самурая…             Он не обращал никакого внимания на истошные, пронзительные крики и хлестающую алую кровь, которой теперь были омыты его лицо и руки. Её едкий запах, бьющий Кадзухе в голову, не оставлял крупицам рассудка даже шанса — он уже не ведал ни преград, ни последствий — только цель…       

«Мой Господин…»

             Услышав ещё двоих, бегущих где-то впереди в надежде спастись, Кадзуха направляется следом за ними. Они наивно полагают, что им удастся скрыться, что самурай не найдёт их среди теней высоких деревьев, но едва ли теперь хоть что-то могло остановить его.       

«Он настоящее чудовище…»

             Тяжело дыша, он ощущал жгучее, невыносимое, нестерпимое желание убивать — мстить каждому, кто причинял боль, кто удерживал, кто касался или даже просто смотрел на его господина…       

«Он не остановится даже перед смертью…»

             Каэдэхара уверенно следует за ещё одним мерзавцем, пытающимся в страхе сбежать от него.              — Не приближайся ко мне!              Услышав его голос, он вдруг узнаёт в нём того самого — кто осмелился назвать молодого господина… мальчишкой.       Кадзуха быстро настигает его и, сумев опередить, оказывается совсем рядом — преграждая путь и двигаясь, словно тень, искажающая время. Он застаёт похитителя в испуге и, приближаясь к нему, с холодной рукой заносит катану прямо над его лицом…              — Нет…!              Сквозь громкий, отчаянный крик, наполненный болью и хрустом гортани, он вонзает клинок самураю прямо в рот, с упоением наблюдая, как рассекается его язык и глотка, как в мучениях это животное захлёбывается в собственной крови, не имея возможности больше сказать и слова.       

      Никто не смеет оскорблять и принижать достоинство его господина.

      

      Следя за страшнейшей судорогой и наступающей смертью, Каэдэхара не без сожаления вынимает клинок из почти бездыханного тела, позволяя тому наконец рухнуть на землю — оставаясь умирать в мучительных конвульсиях.              Наблюдать за ними было так упоительно и вместе с тем опасно — Кадзуха беспокоился лишь о времени, которое никак не мог потратить на сладость наблюдаемой им казни.       Он обязан был нагнать остальных — поймать их всех, но самое главное… добраться до господина Куникудзуши.              И он вновь спешил вперёд, ступая по следам «Минами», по пути кромсая и убивая каждого, кого замечал. Он не позволял им уйти или скрыться. Несмотря на охватившее безумие, на страсть и жажду смерти, он слышал каждое их передвижение. Он отрубал им головы одному за другим — он настигал их быстро, мимолётно уничтожая одну жизнь за другой. За потоком из криков и блеском клинков, которыми самураи пытались отбиться — он не чувствовал ничего, кроме нарастающей, лишённой всякого рассудка эйфории…              Он хотел каждому из этих ничтожеств вырезать глаза — за то, что смели неодобрительно смотреть на его господина.       Он хотел вырвать им языки — за то, что смели говорить о нём так унизительно, так, словно он просто какая-то вещь.       Он хотел видеть ужас, видеть их искорёженные страхом уродливые лица. Он хотел причинять им боль, хотел, чтобы они терпели невыносимые мучения — поэтому убивал каждого с упоением и особой жестокостью, словно помешанный, тронувшийся умом.              Он испытывал не просто жажду мести — он упивался этим наслаждением.              Поэтому, вознося клинок над каждым из них, он не только не поддавался даже тени сомнения, он переживал истинное удовольствие — больное, совершенно невообразимое ни одному здравомыслящему человеку…              — Мой господин…              И всё это он делал, следуя привязанности к тому, которого прямо сейчас обязан был найти и защитить.              Он не ведал, сколько осталось из тех, кто называл себя «Минами» — он искал лишь одного, того, кто удерживал Куникудзуши. Того, кого выследить было несложно: с телом господина на руках он передвигался медленнее и небрежнее. И в какой-то момент, заметив Кадзуху и неосторожно обернувшись и испугавшись…       — Не подходи!       Мерзавец осекается, и, побоявшись за свою никчёмную, жалкую жизнь, он просто бросает тело молодого господина на землю — грубо отталкивая его от себя.       

      «Ничтожество…»

             Увидев, как в бессознании тело Скарамуччи падает в снег, Кадзуха окончательно выходит из себя. Его взгляд становится до предела обезумевшим и острым, наполненным алой яростью и вместе с тем восторгом — эйфорией от представшей перед ним картиной…

«Я убью тебя…»

      Как он настигает этого подонка и с упоением отрубает ему руки, кромсая их, словно мясо, и в агонии удовольствия нанося удары один за другим — не давая ублюдку умереть. Он рубил его руки, пребывая в самозабвении, в блаженстве наблюдая, как мерзавец корчится от боли, готовый наконец познать свою ошибку.       

Никто не смеет подобным образом так обращаться с его господином…

             Остервенелые крики боли и мольбы ублюдка становятся последней усладой — финалом перед кончиной, которой Кадзуха позволяет случиться, пронзив голову самурая клинком…       

«Господин…»

             Тяжело, глубоко дыша и испытывая непосильное чувство ярости, Кадзуха с трудом обращает взгляд чуть назад. Это было слишком рискованно и опасно, но…              — Господин…              Он видит его изувеченное, связанное тело, почти обнажённое, брошенное на землю, и вместе с тем движение его длинных тёмных волос, разбросанных прямо на снегу…       Кадзуха в ужасе раскрывает глаза и, не теряя больше ни секунды, следует прямо к юноше, спешным шагом подбираясь к его телу, чтобы поднять с земли.              — Мой господин…              Отбросив катану и несмотря на остатки чужой крови на своих руках и одежде, Кадзуха крепко обнимает его. Он прижимает холодное, безвольное тело любимого к себе, пытаясь согреть его, ласково оглаживая по щекам и волосам. Он стряхивает с него снег и грязь, словно с куколки, брошенной плохим ребёнком на землю.              — Простите меня…              Смотря на его почти неживое лицо, на ссадины на его шее и руках — следах его борьбы… Кадзуха чувствует, как по его щекам катятся слёзы.              — Господин… — он прижимался к нему так тесно и крепко, словно пытаясь спасти его от холода и всего мира: от мерзких «Минами», от китайцев, от проклятого Ямадзаки, позволившего всему этому случиться…              — Кадзуха…?              Каэдэхара вздрагивает, вдруг услышав голос господина, что, слегка открыв глаза и находясь в неком полубреду, смотрел на него. Кадзуха опускает ладонь к его щеке, не сводя пристального взгляда, словно боясь упустить этот момент — достоверности того, что господин жив…              — Я здесь, господин, я…              В одно мгновение до Кадзухи вдруг доносится приближение шагов, заставляющих его замереть и, резко обернувшись, схватить свой клинок, чтобы выставить его прямо перед собой.              — Каэдэхара…!              Яркий звон металла в ту же секунду оглушает его, не позволяя рассмотреть лицо напавшего на него самурая, вероятно, одного из тех, кто успел скрыться от погони…              — Предатель!              Давая уверенный отпор нападавшему, Кадзуха аккуратно отстраняется от Куникудзуши, чтобы отразить попытку противника задеть его. Он пресекает чужую катану своим клинком, предупреждая каждое его движение. Их схватка длится всего лишь несколько секунд, окружённая проклятиями и громким звоном стали. Секунда за секундой лязг клинков разрывает толщу тумана, оседающую по всей земле…              — Кадзуха…              Самурай на мгновение осекается, услышав позади себя слабый голос, раздавшийся так тихо и почти неуловимо, но…              — Господин…              Он бросает короткий взгляд через плечо, замечая, как к молодому господину подбирается ещё один из похитителей. Он с ужасом наблюдает, как Куникудзуши хватают за волосы, заставляя тем самым подняться с окровавленной земли…              — Господин! Нет!       Как некто, грубо взявшись своими мерзкими руками за талию Куникудзуши, взваливает на себя его связанное тело, чтобы вновь сбежать…              — Нет! Не смей трогать его!              Громко и пронзительно закричав, Каэдэхара отталкивает от себя нападавшего и бросается следом за господином

«Как и подобает благородному клинку…»

             Замечая приближение второго самурая, Каэдэхара уворачивается и выставляет руку перед собой, чтобы отразить своим клинком движение чужой катаны, но вдруг…       

«Я обязан исправно служить своему господину и защищать его ценой собственной жизни…»

             Кадзуха замирает, наблюдая, как его клинок, тот, что он удерживал в руке — в одно едва уловимое мгновение… ломается надвое.       

«Пускай в ваших руках я всего лишь инструмент…»

             Звон треснувшего металла оглушает Кадзуху так же ярко, как и подступившая спустя секунду резкая боль вонзённой в его тело катаны.              — Кх…       

«Я счастлив знать, что наша связь…»

             Кадзуха цепенеет, переживая самый настоящий болевой шок — чувство подступающей смерти, заполняющей его сквозь глубокую рану. Она растекалась чёрным пятном по ткани его одежд, липкая и холодная…              — Ха…              …это была его собственная кровь.              — Госпо… дин…       

«Наша связь, Господин…»

             Самурай вмиг ощущает осевшую во всём теле слабость и потерю всякой мысли, кроме одной. То был не страх смерти, не боль, не сожаление…

«Простите…»

             То было раскаяние сломавшегося клинка.              

      ________

      

      — Пустите меня!              Резким движением освободившихся от верёвки ног Куникудзуши отталкивает от себя похитителя, вкладывая остатки сил в попытку отбиться.       Несмотря на тяжесть во всём теле и абсолютную безнадёжность происходящего, в которой Скарамучча проснулся в совершенно незнакомом ему месте, он не сдаётся и намеревается бежать.              — А ну стоять!              Не тратя время на раздумья, Куникудзуши бросается к дверям. Ему удаётся ловко увернуться от мужчины, что пытается ухватиться за него, однако у мерзавца не хватает ни скорости, ни сноровки…               — Стой!              Несмотря на смертельную усталость и саднящие раны, Скарамучча бежит, не разбирая ни дороги, ни окружения, в котором он находился.              Он проснулся в этом странном тёмном месте буквально несколько минут назад. Он не помнил, как добирался сюда, не помнил, сколько времени прошло с того, как его похитили из его же спальни.              Куникудзуши бежал, не ведая, куда именно он направляется. Он переступал босыми ногами по холодным половицам, стараясь не обращать внимания на тупую, режущую и изводящую всё его тело боль, на жжение проклятых верёвок, которыми всё ещё были стянуты его руки, на ранение в области левого плеча и бедра — яркие синяки после серьёзного падения на землю.               — Держите его!              В голове Куникудзуши не оставалось даже мысли о слабости или смирении: внутри него гудела ярость наперебой с отзвуками лязгающего металла — то были воспоминания, оседающие в груди нестерпимой горечью и болью…       

«Мой господин…»

      

      Подобное для него, как главы клана, не было чем-то удивительным: он был пленником десятки раз и переживал множество пыток, однако сейчас он не имел и малейшего представления о том, что именно здесь происходит: кто все эти люди, почему среди них он замечал знакомые лица своих самураев, что они сделали с его телом, а Кадзуха…              — Не дайте ему сбежать!              Куникудзуши слышит громкий возглас где-то позади себя и, делая усилие, старается ускориться, чтобы наконец выбежать на улицу. Он слышит топот и голоса своих преследователей, от которых ловко сбегает прямо во двор, в тёмную, плохо освещённую местность. Поглядывая по сторонам, Куникудзуши ступает голыми ногами по снегу, ощущая, как силы с каждой секундой покидают его всё больше и больше…              — Стой!              До него внезапно доносится чей-то громкий возглас, оказавшийся на удивление так близко, что молодой господин едва успевает ускользнуть от того, кто пытался его схватить.              — Не смей!              Если бы только руки Скарамуччи были свободными, он бы с лёгкостью выхватил чужой клинок и дал серьёзный отпор.       Пускай Куникудзуши не имел большой силы, он был достаточно ловок. Для большинства самонадеянных подонков он, имея невысокий рост и худое телосложение, казался лёгкой мишенью, но на деле Куникудзуши владел множеством навыков, без которых он бы никогда не смог стать главой клана.              — Не трогай меня!              Пытаясь вновь бежать, Скарамучча намеревается проскользнуть между ставней ворот, спеша к зарослям густого заснеженного леса, в котором он надеялся затеряться, чтобы эти подонки не смогли его найти. Однако слабость во всём теле и растущие раны на обнажённых ступнях с каждым мгновением вынуждали его всё больше оступаться.              Переживая невыносимую, острую боль, выдерживать которую с каждой секундой становилось всё сложнее, Куникудзуши чувствовал, как сквозь громкий стук его собственного сердца он начинает задыхаться, как в его груди перестаёт хватать воздуха…       Нет, нет…!              Он бежал по каменной дороге ещё несколько секунд, пока его тело не обмякло, а его ноги не стали сгибаться сами по себе от тяжести, будто кто-то или что-то пытался прижать его к земле. Он ощущал, как силы буквально покидают его, как его движения становятся хаотичнее…       — Нет! Не смейте!              Он пытается сопротивляться, ощущая приближение двоих самураев, что наконец его настигают.              — Кх…              Резкий, жёсткий удар тяжёлой руки проходится прямо по голове, заставляя тело юноши рухнуть, встретившись лицом с толщей холодного снега. Куникудзуши зажмуривает глаза, ощущая, как снег резко забивается в его рот. Он чувствует, как его грубо хватают за волосы, вжимая лицом прямо в землю — так унизительно и так бесчеловечно…              — Несносный мальчишка!              Где-то в отдалении он слышит брань похитителя, что удерживает его, не позволяя подняться: молодой господин начинает задыхаться, весь трепыхаясь от удушающего пронзительного холода и внезапно накатившего его чувства страха — от мысли о приближающейся смерти и невозможности сопротивляться…              — Эй, хватит! Не убивай его!              Скарамучча слышит, как некто пытается остановить его мучителя, что в ту же секунду хватает парня за волосы и, оттягивая его голову назад, заставляет приподняться. Молодой господин сплёвывает остатки земли и снега, пытаясь глубоко вдохнуть. Однако, сделав первый рваный вдох…              — Эй…              Он вдруг переживает невероятно сильную тяжесть, не позволяющую ему открыть глаза: словно его разум трогает какое-то забвение, заставляя потеряться в хаосе этих ощущений, усталости и боли.              Делая ещё один вдох, молодой господин теряет сознание, изнеможённо опуская голову обратно к холодной земле.       

________

             Скарамучча ударяется головой о каменный пол, ощущая, как во рту образуется неприятный металлический привкус крови — он чувствует его на своих разбитых губах, которые слегка сжимает, пытаясь сдержать оглушающую боль, что внезапно настигает его, отзываясь шквалом во всём теле…              — Посмотри на его шее.              Куникудзуши смутно слышит голос одного из похитителей: он чувствует грубую хватку руки, которой кто-то одёргивает копну растрепавшихся длинных волос, чтобы обнажить его шею…              — Это оно?       — Да.              Скарамучча догадывался, что эти ублюдки пытаются сделать: они намерены выяснить, настоящий ли Куникудзуши Райдэн перед ними или обычная подделка, двойник, коими обычно обзаводятся главы кланов и группировок.              — Оставь его, — бросает кто-то из преступников, кого Куникудзуши не может рассмотреть: он прижат лицом к полу, его руки и ноги снова связаны, а его глаза — едва ли он мог раскрыть их.              — Уверен? Этот паршивец снова сбежит.       — Не сбежит, возьми.              Звон металлических звеньев заставляет Куникудзуши едва заметно содрогнуться. Он чувствует прикосновение чужих ладоней к своему телу и рукам, которые обвивают тяжёлыми цепями, грубо затягивая их так, чтобы у него не было и малейшего шанса выбраться…       Самураи разворачивают Куникудзуши к себе лицом, возводя его руки над головой. Они обращаются с ним, словно с куклой — обессилевшей и безвольной вещью…              — Только посмотрите на это, — один из мужчин хватает юношу за подбородок, чтобы поднять его голову, тем самым заставив наконец раскрыть глаза. Скарамучча встречается взглядом с лицом своего похитителя, не вызывающим у него ничего, кроме отвращения.              — Что случилось, господин Райдэн? Не ожидали оказаться в таком затруднительном положении? — издаёт он, изображая собой неистовое высокомерие.       — Подонки… — срывается с губ Скарамуччи, — вас всех убьют, жалкие…       — Заткнись, — мужчина резко бьёт его прямо по лицу, оставляя ещё одну алую ссадину, — или я тебя сам прямо здесь и прикончу, — громкий, угрожающий тон когда-то бывшего самурая заставляет Куникудзуши почти замереть. Однако едва ли хоть какая-то угроза могла всерьёз напугать его:       — У тебя смелости не хватит убить меня, ничтожество, — сквозь боль и тень едкой усмешки выдаёт Скарамучча, наблюдая, как в то же мгновение похититель меняется в лице…       — Ах ты…! — он снова бьёт Куникудзуши, хватаясь за его волосы, безжалостно сжимая их и оттягивая назад, заставляя юношу тихо застонать от резкой боли.       — Эй, отпусти его, — просит вдруг второй мужчина, наблюдавший за происходящим, — нам приказано…       — Я знаю, — внезапно перебивает самурай, — но никто не сказал, что мы не можем мучить его, разве нет? — он выпускает волосы Куникудзуши, позволяя юноше опустить голову.              — Когда ещё представится такая возможность развлечься…              Куникудзуши замирает, упираясь взглядом к своим же ногам, обращая внимание, что они были почти обнажены, и ощущая подступ неподдельного, впервые за всё время животного, страха — не такого же, что он испытывал, когда его пытались задушить, вжимая лицом в землю, а нечто другое, гораздо страшнее и острее.              — Подожди… Что ты собираешься делать?              Пока двое мерзавцев переговариваются между собой, в голове молодого господина начинает роиться нарастающий ужас от мысли, что эти двое могут сделать с ним — с прикованным, ослабевшим и почти раздетым…       

«Нет…»

      

      — Я сделаю так, чтобы он точно не смог сбежать.              Куникудзуши слышит голос одного из мужчин совсем рядом и, не решаясь поднять головы, инстинктивно поджимает ноги, пытаясь подвести их ближе к себе. Однако похитители не пытались раздеть его или сделать что-нибудь подобное — они внезапно просто хватают Скарамуччу за руки, с силой ударяя по ним так, чтобы юноша мгновенно разжал ладони. Он непроизвольно подставляет руки, не имея ни малейшего представления о том, что задумали эти гнусные ублюдки…               — За столько лет правления кланом ты не усвоил самого главного урока, Райдэн…              Вместе с голосом одного из мужчин до него доносится скрежет металла — звук вынимаемой из ножен катаны…               — Слабый мальчишка вроде тебя…              Куникудзуши вздрагивает, ощущая, как его собственные руки… их пронзает холодной, невыносимой, почти несовместимой с его сознанием болью.               — Не сможет удержать в своих руках столько власти!              Он ощущает, как плоть его рук разрывает острый клинок, проходя насквозь, как металл скользит внутрь раны, боль от которой заставляет Скарамуччу затеряться в охватывающей его агонии. Он громко, истошно кричит, весь сжимаясь от пытки: мучители продолжают его истязать, медленнее раз за разом вонзая лезвие катаны, что разрывала плоть его рук.              Куникудзуши взвывает от боли, но его собственный голос лишь усиливает муки. Каждое движение, каждое дыхание пронизывается ужасом и отчаянием, проникающим внутрь него так глубоко, так безжалостно, как и клинок, которым его продолжают пытать.       Он держится, чтобы не застонать в мольбах остановиться — он стоически терпит, не позволяя ублюдкам насладиться своими жалобными криками и слезами. С трудом Куникудзуши продолжает оставаться в сознании, не слыша довольных возгласов мужчин, когда-то бывших его подчинёнными.              Они за что-то мстят ему, но ни их цели, ни мотивы не волновали молодого господина. Даже когда они пронизывают клинком его вторую руку, он не думает ни о чём, кроме бесконечной боли и остатках сил, благодаря которым он держится, не позволяя пасть перед этими ублюдками ещё ниже.              Будучи сломанным и прикованным, изувеченным и изрезанным, он никому не позволит услышать свои мольбы, он ни перед кем не опустится так низко, даже оказавшись на краю собственной смерти…       

«Мой Господин…»

             В беспамятстве от боли и ужаса, охватывающего его, словно пламя огня, он слышит голос того, кого сегодня потерял. Он, вероятно, сходит с ума или идёт прямо к нему навстречу. Возможно, это был бы самый лучший исход для него, но…               — Вы что делаете?! Прекратите!              …Куникудзуши тяжело, рвано дышит, ощущая, как движение лезвий вмиг прекращается, как кто-то спешит остановить его мучителей. Он слышит их голоса, их очередную ругань, чувствуя, как его собственные руки истекают кровью, как его тело, обессилев после пережитых пыток, слегка содрогается.               — Он нужен китайцам живым! Мы не получим денег, если он умрёт, идиоты!              Ах, вот оно что… Снова эти… китайцы?              Куникудзуши позволяет себе издать слабый стон, похожий больше на подобие усмешки — несмотря на смертельную боль и агонию, он улыбается, ощущая собственную маленькую победу.       Он никому не позволит сломать себя.

________

             — Кх…              Тяжёлый, вымученный вздох, дающийся молодому господину с большим трудом, на одно мгновение приглушает неистовую боль, давая возможность отвлечься от мучительной рези, опаляющей раны на его руках. Он пытался двигаться как можно аккуратнее, стараясь не допускать звона тяжёлых цепей, которыми был прикован к полу. Несмотря на то, что звенья выглядели изношенными и покрытыми эрозией, они создавали слишком много шума, который мог привлечь охрану. Поэтому Куникудзуши двигался медленно, переживая сильнейшую боль от каждого движения. Он глубоко дышал, пытаясь сохранять рассудок и остаток сил — он не ведал, сколько времени ему потребуется, чтобы сбежать отсюда. Он ведь даже понятия не имел, где находится…              Он пробыл здесь уже некоторое время — он не помнил ни времени, ни часов, ничего. Только бесконечный холод и боль в его изрезанных руках. Он думал, что совсем скоро это закончится: за ним обязательно придут.       Он не ждал смерти, потому что было слишком глупо умирать вот так — от рук каких-то ничтожеств, которые…              — Хм…              Куникудзуши вздрагивает, посреди тихого звона цепей и собственных тяжёлых вздохов слыша чей-то приглушённый, отдалённо раздавшийся голос, за которым следует несколько коротких уверенных шагов.              Молодой господин поднимает голову, надеясь, что в кромешной темноте, к которой его глаза уже успели привыкнуть, он сможет хоть что-то различить, однако стоит только ему направить взгляд перед собой, как вдруг его глаза ослепляет резким потоком белого света, проскользнувшим в темницу сквозь распахнутую с грохотом дверь…              На долю секунды Райдэн жмурится, не имея возможности распознать вошедшего, ему удаётся только расслышать его присутствие: медленные, ровные шаги и тихую мелодию, что незнакомец, словно в издёвке, напевал себе под нос.              — Так вот ты какой…              Куникудзуши замирает, услышав совершенно незнакомый, кажущийся ему слегка странным голос, на обладателя которого господин спустя пару мгновений всё же поднимает взгляд, внезапно обнаруживая прямо перед собой высокого молодого мужчину…              — Дай-ка мне взглянуть на тебя…              Незнакомец наклоняется к прикованному к полу юноше, рукой грубо хватаясь за его подбородок, тем самым заставляя Куникудзуши поднять голову. У него не остаётся выбора, как поддаться и молча упереться взглядом в чужое лицо, которое теперь можно было рассмотреть.       Это и в самом деле был молодой мужчина — европеец, имеющий странноватый рыжий оттенок волос, что спадали на бледную кожу его лица и небесно-голубой цвет его глаз, напоминающих глубину холодного моря. Куникудзуши на мгновение заглядывает в них, пытаясь разобрать хоть какие-то намерения незнакомца, что проделывал то же самое в ответ — пристально изучал лицо молодого господина, продолжая удерживать его за подбородок.              — Столько шума из-за такого красивого личика, — усмехается мужчина, речь которого, несмотря на лёгкий акцент, кажется вполне различимой, — оу, те парни всё-таки пытали тебя? — с наигранным сожалением молодой человек поднимает взгляд к рукам Куникудзуши, замечая на них глубокие раны с неаккуратно наложенными бинтами. — Почему вы, японцы, такие жестокие? И дня не можете без насилия.              Не убирая руки от лица молодого господина, незнакомец тянется к его некогда пронзённым ладоням, касаясь цепи, чтобы слегка дёрнуть её — тем самым позволив металлическим звеньям ещё сильнее вжаться в открытые, кровоточащие раны.              Куникудзуши изо всех сил терпит, издавая сдавленный, тихий стон и прикрывая глаза от резкой боли — всё его ослабевшее тело содрогается от опаляющей жаром пытки, что он переживает, пока незнакомец продолжает терзать его руки…              — Хоть мне и приказано доставить тебя живым, — наклоняясь к лицу Скарамуччи, мужчина чуть лукаво улыбается, заглядывая в его слезящиеся от страшнейшей боли глаза, — мне кажется, что Сяньшэн уделяет тебе слишком много времени, — он делает резкое, грубое движение рукой, дёргая ею цепь, что с силой врезается прямо в открытые раны, заставляя Куникудзуши сквозь сжатые губы сдерживать тихий крик. Он не мог вымолвить ничего — ни единого слова от этой удушающей его боли, что, казалось, вот-вот сломает его окончательно…              — Бедняжка. Позволь тебе помочь, — отпуская цепь, незнакомец уводит руку в сторону, потянувшись ею в карман своей одежды, чтобы достать небольшую вещицу, — узнаёшь это? — он протягивает Скарамучче маленькую стеклянную колбу, наполненную алой странной жидкостью, напоминающей кровь. — Это сделали специально для тебя, и стоило больших денег, знаешь ли, — усмехается незнакомец, открывая стеклянную вещицу, которую он подносит прямо к лицу молодого господина…              — Давай, открой рот, — проводя кончиком большого пальца по губам Куникудзуши, мужчина слегка разводит их, чтобы раскрыть, — я думаю, все поймут, если по дороге в Китай… — удерживая лицо Куникудзуши за подбородок, незнакомец прикладывает ёмкость с жидкостью прямо к его рту, — ты «случайно» умрёшь.              Куникудзуши почти ничего не слышит — он старается изо всех сил не показывать страха, что постепенно заполняет его изнутри в момент, пока в его рот вливается нечто горькое и мерзкое, похожее на… яд.              — А я скажу Мораксу, что это дело рук «Минами», — отбрасывая пустую колбу в сторону, произносит незнакомец и, отпустив Куникудзуши, поднимается, чтобы наконец оставить его в покое.       

«Минами…»

             Молодой господин закрывает глаза и опускает голову, пытаясь удержать яд во рту…              — Это было слишком просто, — как-то слегка разочарованно вздыхает мужчина, отряхивая руки, — и где твой хвалёный белый самурай, о котором предупреждал Алатус? — лукаво протягивает незнакомец, оглядывая склонившегося над холодным полом Куникудзуши, по лицу которого начали стекать горячие слёзы.              Не от горечи потери, не от унижения — а от боли и растущего жжения во рту и горле — чувства приближающейся смерти.              — Столько было о нём слов, а на деле… — отворачиваясь от Скарамуччи, незнакомец тихо посмеивается и направляется прямиком обратно к двери, оставляя господина умирать.              — Прощай, принцесса.              Куникудзуши выжидает несколько секунд, прежде чем этот человек уйдёт. И едва только услышав скрип захлопнувшейся двери, молодой господин выплёвывает яд, который всё это время он удерживал во рту. Несмотря на то, что несколько капель всё равно скатилось в его горло, от большей части яда ему удаётся избавиться.              Закашлявшись, Скарамучча делает глубокий вдох и снова позволяет усмешке тронуть свои губы.       

«Минами»

      Ещё бы он позволил подобным дилетантам убить себя.       

________

      

«В начале рождения всего существующего в этом мире — стоит женщина…»

             — Нет…              Разгорающееся пламя горечи, отзывающееся болью в груди и горячими слезами, подгоняет молодую девушку к подобию безумия и потери рассудка — последних его крох, оставшихся после известия… о его смерти.       

«Женщина — начало всех начал. Она есть природа, она — земля и вода…»

      

      — Нет, пожалуйста, нет…              Сквозь тени высоких деревьев и пронизывающий ледяной ветер, забирающийся глубоко в лёгкие, девушка неслась по витиеватым тропинкам, кем-то до неё уже истоптанным…

«Мужчине никогда не добраться до сути и истины жизни, которую всему, словно благословение, даёт женщина…»

             Она бежала мимо лежащих на снегу трупов — её некогда товарищей, павших от рук самурая, жизнь которого была важнее и ценнее всех их вместе взятых. Она игнорировала холод и душащие слёзы, боль и нарастающее отчаяние, мысли о потере того, кто занял особенное место в её сердце.       

«Воспевайте Минами, сёстры. Благодарите её за учение и свет…»

      

      Она не знала, что хотела найти. Его бездыханное, окровавленное тело? Или, может, следы его попыток выжить? Что она хотела выведать, вернувшись сюда, в густой, заросший лес, заполненный трупами самураев, запахом смрада и следами борьбы: поломанные стрелы, разбросанные доспехи и клинки…              Она не думала о том, что собирается делать. Сегодня она услышала отчётливое известие о его смерти, и её жизнь как будто перестала иметь смысл…       

      «Каэдэхара мёртв, Кацуми…»

             — Нет, нет…              Ей не хватило смелости принять его смерть. Ей важно было убедиться в этом, увидеть своими глазами место, где он погиб. Товарищи сказали, что он пытался спасти Куникудзуши, но и в это Кацуми верить не желала. Не после всего, что между ней и Кадзухой было — не после всех его слов о любви, поцелуях и мечтах о будущей счастливой жизни.       

«Минами учит быть нас сильными, смелыми, а самое главное, независимыми от мужчин…»

             Как жестоко и иронично обошлась с ней судьба — воспитывая в ней ненависть ко всему мужскому, презрение к тому, что считается выше любого женского начала…              — Нет…              …теперь стало её самой большой потерей в жизни.              — Кадзуха…              Она застывает на месте, наблюдая место его предполагаемой смерти: омытая кровью заснеженная земля, двое убитых товарищей и, наконец… обломок катаны. Сверкающий в тени и отброшенный в сторону кусок треснувшего металла, ставший причиной его гибели.              Товарищи сказали, что он предал их, что, несмотря на верность «Минами», Кадзуха решил пойти против них — он убил почти всех единомышленников и в итоге погиб от руки одного из них.              — Кадзуха…              Она обессилено опускается на окроплённую холодную землю перед остатком сломанного клинка, совершенно точно принадлежавшего Кадзухе. Он имел именную гравировку и несколько засечек — именно таких, какие были на его катане.              Кацуми часто рассматривала её, она любила изучать всё, что касалось Кадзухи. Когда они встречались по вечерам, они много говорили и делились своим прошлым, своей болью, своей ненавистью к Куникудзуши и желанием ему отомстить…       

«Не позволяйте жалости и чувствам к этим ничтожествам взять над собой верх…»

             — Простите меня, наставница…              Она аккуратным движением руки берётся за сломанную часть катаны, которую прижимает к своей груди, борясь с желанием вонзить остаток клинка прямо между рёбер, чтобы закончить душащие её мучения…              — Простите меня, госпожа…              Но она не позволяет себе этого: время ещё не пришло, она всё ещё не исполнила долг перед убитой им наставницей, своими сёстрами, семьёй Каэдэхара и всеми, кого Куникудзуши Райдэн когда-то изничтожил.              — Ненавижу тебя…              Поднимаясь с холодной земли, Кацуми прячет остаток чужого клинка и, подняв голову наверх, замирает, вглядываясь в бескрайнее тёмное небо — в надежде совсем скоро оказаться там же, где и человек, которого она, вопреки всем запретам и истинами, смогла полюбить.       

      Но сначала… она заберёт жизнь мальчишки, отравившего их существование.