Ветер шепчет тишину

      

Примерно около месяца назад

             Неприятное колющее жжение, расползающееся по всему телу, заставляет Кадзуху замедлиться в попытке пресечь жгучую боль, что окантовывала его туго связанные запястья. Самурай делает глубокий размеренный вдох, пытаясь выпутать руки из узла мокрой верёвки так, чтобы не тревожить саднящие на теле раны: неглубокие, но всё же ощутимые порезы, оставшиеся после ударов плетью. Они зияли на теле самурая как наказание за мнимое предательство; за то, что смел ослушаться приказа господина и вместо расправы над предателями отправлял их через китайскую границу.       Кадзухе очень хорошо известна эта граница — это было пространство Китайского моря, отделяющего Японию от Китая. Именно там, на этой границе, Кадзуха провёл почти всё своё детство, поэтому лучше других знал, как незаметно пересечь её.              Так он и помогал тем, кого на самом деле Куникудзуши хотел помиловать — Кадзуха исполнял настоящую волю господина, однако в глазах других людей, не знающих этой правды, он был предателем, а значит, заслуживал сурового наказания…              После избиения плетьми Кадзуху связали и бросили в холодном пустом зале для казни. Господин вот-вот должен был прийти, чтобы исполнить её, однако самурай не испытывал даже толики страха, потому что знал… Куникудзуши ничего ему не сделает.       Он не станет его наказывать даже для вида, потому что, в отличие от других самураев… Кадзуха имеет особое значение для него.              И смысл заключался не в их условном уговоре, в котором Скарамучча намеренно подсылал к Кадзухе провинившихся бедолаг, надеясь, что вместо ожидаемой казни самурай помилует их и поможет сбежать за границу — просто у Куникудзуши имелась маленькая тайна…              Имя Каэдэхары было единственным, которое молодой господин, лаская себя, стонал по ночам.              Именно это прямо сейчас буквально развязывало самураю руки — он был уверен, что молодой господин, едва только оказавшись в объятиях Кадзухи, раскроет перед ним все карты…              Хм…?              Кадзуха внезапно замирает, где-то в отдалении распознавая звук, схожий с быстрым, с каждой секундой стремительно нарастающим шагом, словно кто-то бежал по коридору…              Каэдэхара остаётся сидеть на месте, не решаясь даже поднять головы, едва только до него доносится шорох открывающейся двери. Судя по шагам, это была девушка — её движения слышались очень лёгкими и почти невесомыми, и среди всех слуг и тех, кто мог вот так бесцеремонно ворваться сюда — Кадзуха знал лишь одного человека…              — Господин Каэдэхара!              Он ожидаемо слышит голос своей помощницы — молодой девушки по имени Кацуми, служанки, в какой-то момент ставшей его личной прислугой. Обычно служанкам не позволялось подобного без разрешения самого самурая, но с Кацуми всё было немного иначе…              — Что ты здесь делаешь? Если господин увидит тебя здесь… — изображая маску удивления, Кадзуха поднимает голову к девушке, что, прикрыв за собой двери, спешит к самураю и молча садится подле него, вынимая с правой стороны своего пояса короткий клинок:       — Я не могу позволить, чтобы господин убил вас, — второпях отвечает Кацуми, доставая свой кайкэн из ножен, чтобы перерезать им плотную верёвку, — я попрошу Масахиро, он поможет вам сбежать и…       — Не нужно, — перебивает её Каэдэхара, ощущая, как цепкая хватка грубой плетёной верёвки в миг ослабевает и освобождает его руки, — лучше уходи, пока Куникудзуши не пришёл, — он оглядывается на взволнованную девушку, что прямо сейчас с болезненной тревогой осматривала глубокие порезы на спине Кадзухи.       — Но ваши раны…       — Не переживай об этом, — наигранно заверяет её Каэдэхара, потирая слегка затёкшие запястья, — я смогу защитить себя. Лучше уходи, — Кадзуха осторожно заглядывает в её бледновато-серые глаза, в которых всё ещё мелькала тень сомнения. Самурай никак не мог позволить, чтобы Куникудзуши застал здесь Кацуми. Это могло и в самом деле очень плохо кончиться.       — Но господин Каэдэхара…       — Кацуми, — Кадзуха вновь перебивает её и аккуратным движением касается чужой щеки, заставляя девушку слегка вздрогнуть, — успокойся, прошу тебя. Помни о нашей цели, — он касается её губ кончиками пальцев, зная, что это заставит Кацуми смутиться, — мы не можем позволить, чтобы ты пострадала, поэтому скорее уходи.       — Но…       — Нет, Кацуми. Ещё не время, — поднимая взгляд к её лицу, с полной уверенностью в голосе произносит самурай, — ты нужна «Минами», нужна нам всем…              Девушка вздрагивает и опускает смущённый, почти растерянный взгляд к руке, которую Кадзуха всё это время ласково поглаживал. Вероятно, прямо сейчас она переживала смешанные чувства: от желания спасти «возлюбленного» и сбежать с ним до чувства долга, выпавшего на её хрупкие плечи.              — Хорошо, но прошу вас, господин Каэдэхара… — произносит она, на мгновение прижимаясь к самураю, — обещайте, что будете осторожным и не позволите этому… мерзавцу убить себя.              Кадзуха едва заметно хмурится. Ему всё ещё было очень сложно привыкнуть, когда Куникудзуши оскорбляли в его присутствии. Он терпел и выносил очень многое: притворялся возлюбленным этой дурной девчонки, втирался ей и её товарищам из «Минами» в доверие, он терпел всех этих сумасшедших только ради одного…              — Я не позволю ему этого, Кацуми, — кивает в ответ самурай, едва сдерживая внутри себя эмоции: отвращение наравне с принятием, — обещаю, он получит по заслугам.       

Настоящее время

             — Господин…!              Резкая, оглушительная боль, сковавшая тело самурая, заставляет его хрипло застонать в момент внезапного пробуждения — попытки его сознания прийти в себя под гнётом страха…       

«Где вы…?»

      

      Кадзуха раскрывает глаза, встречая взглядом мягкий полумрак, в котором он просыпается, окутанный почти мёртвой тишиной. Она перебивалась лишь быстрым стуком его собственного сердца и тяжёлыми вздохами, срывающимися с губ в попытках отдышаться. В этот момент переживаемой сильнейшей боли, что, словно яд, разливалась по его телу, ему вдруг вспоминаются события — последние минуты его сознания.

«Кадзуха…!»

             — Господин…!              Каэдэхара в ужасе вздрагивает, пытаясь подняться с футона, что неожиданно становится сущей пыткой — ощущением рваной боли где-то в груди, там, где самурай чувствует начавшееся внезапно… кровотечение.              — Кх…              Он лихорадочно начинает нащупывать рукой тяжёлый слой бинтов, наложенных прямо на рану — глубокую и вновь открывшуюся, заставляющую его переживать мучительные, невыносимые боли.       

«Мой господин…»

             Даже в момент пробуждения неизвестно где и неизвестно когда он, как и подобает верному самураю, думает лишь о своём покровителе — человеке, которого не смог защитить.

      

«Мой Куникудзуши…»

             Делая невероятное усилие, Кадзуха вновь поднимается с футона, взглядом пытаясь разобрать очертания места, в котором находится. Кажется, это была небольшая комната, наполненная мраком и странным запахом, похожим на чайный порошок. Он был таким едким и таким неприятным, что в одно мгновение Кадзуха переживает приступ тошноты. Сквозь боль он встаёт на ноги и, слегка шатаясь, пытается пройти к дверям, чтобы открыть их и впустить холодный воздух…

«Где я…»

             Он хотел знать, где находится, и убедиться в том, а не умер ли он? Может быть, именно так и выглядит его дорога к забвению? Может быть, его смерть была настолько ничтожна и бессмысленна, что всё, чего он удостоен теперь здесь, на небесах — это маленькая тёмная комнатка, в которой он будет скитаться, словно дух, не знающий покоя?       Именно так Каэдэхара и ощущал себя прямо сейчас, пока пытался найти двери, которых, казалось, и вовсе нигде нет. Будто везде, рядом с ним и вокруг — всё поглощено темнотой и мерзким, невыносимым смрадом, словно кто-то или что-то пытался наказать его, задушить и вывести остатки сил из его раненого тела.       

«Господин…»

             Пока он судорожно водит руками в полной темноте, в его голове начинают возникать картинки из воспоминаний: кровь, свист летящих стрел, колкий мороз и густой холодный туман, оседающий на лице — и всё это было ничего не стоящей иллюзией перед действительно страшным…              Измученным, изрезанным Куникудзуши, его глазами, полными боли, отчаяния и слёз, его окровавленными губами, спутанными волосами и протяжным криком…       

«Кадзуха!»

             — Мой господин…              Самурая начинало откровенно лихорадить. Глубокие сомнения, посеянные в сердце, отзывались сильнейшей дрожью во всём теле, ему становилось страшно от мысли, что он потерян, что, возможно, прямо сейчас Куникудзуши подвергается страшнейшим пыткам или… вовсе мёртв.

      

«Простите меня, господин…»

             Если Кадзуха и в самом деле умер и теперь навечно заточён в этом страшном месте, значит, такова его участь — позорная судьба самурая, позволившего своему господину погибнуть. За это он никогда не сможет простить себя и вынесет любые наказания…       

«Простите меня…»

             Кадзуха устало прикрывает глаза, чувствуя, как внутри него вместе с физической болью разливается горечь отчаяния и сожалений. Он готов смириться и склониться перед своей участью, но…              Хм…?              Услышав чьи-то шаги, Кадзуха вдруг замирает и оглядывается…              В полной темноте его от природы чуткий слух становился ещё острее, что не раз спасало его в особенно опасных ситуациях. Вот и теперь, услышав чьё-то приближение извне, Кадзуха обращается в сторону навстречу звуку. Он выставляет руку и слабым движением нащупывает стену, чтобы наконец найти перекладину двери, раскрыв которую он делает глубокий жадный вдох…              Кадзуха слегка хмурится, взглядом пытаясь привыкнуть к освещённому лунным светом двору — он кажется самураю смутно знакомым, и спустя мгновение он вспоминает это место. Он находится в резиденции Райдэн…       

«Так ли выглядит моё забвение?»

             Кадзуха желает подняться вновь, чтобы выбраться на улицу, но едва ли ему было это под силу. Резкая боль, напоминающая о себе, заставляет его оцепенеть и упереться ладонями в деревянный пол. Самурай замирает, опуская взгляд вниз, к половицам, на которых медленно растекалось чёрное пятно — его собственная капающая из раны кровь…              — Господин Каэдэхара…!              Самурай слышит чей-то женский голос и, подняв голову, вдруг видит спешащую к нему девушку — вероятно, ту, чьи шаги ему удалось ранее услышать. Это была одна из служанок, имени которой Кадзуха не знал.              — Зачем вы встали?!              Держа в руках небольшой бумажный фонарь, служанка торопливо переступала по каменной дорожке, ведущей прямо ко входу в зал. Её обеспокоенный и встревоженный вид заставляет Кадзуху слегка очнуться, словно ото сна….              — Немедленно ложитесь обратно! Вам нельзя вставать! Ах, ваша рана… — подойдя к самураю, девушка обращает внимание на почерневшие из-за крови бинты. — Пожалуйста, вернитесь в комнату, — почти командным голосом требует она и, помогая Кадзухе привстать, ведёт его обратно.              — Кто вы…? — безвольно следуя за незнакомкой, спрашивает Каэдэхара.       — Меня зовут Юкико, я от господина Ямадзаки. Он попросил присмотреть за вами, пока вы не очнётесь, — отставляя фонарь в сторону, служанка располагает Кадзуху удобнее на футоне, чтобы его рана не приносила слишком ощутимый дискомфорт. — Зачем же вы встали, господин? Вам нельзя напрягаться и двигаться, — вздыхает она, а затем, поднимаясь, намеревается отойти, — я сейчас приду.              Кадзуха молча следит за тем, как Юкико выходит из зала обратно во двор. На слух он пытается осознать происходящее: он слышит шаги служанки, её тихий голос, шум воды и шелест тканей. Он слышит каждое её движение, и, казалось, что ещё немного, и это начнёт сводить его с ума…              — Где господин Райдэн…? — спрашивает он, едва только стоит девушке вернуться. Кажется, его не волновало ничего другое: ни его личное самочувствие, ни его рана, ни эта девушка и ни странность всего происходящего, только молодой господин и его судьба.       — Он всё ещё у «Минами», он там, где надо, — уверенно отвечает девушка, на что Кадзуха лишь сильнее напрягается. Ему не нравится этот ответ, потому что только сейчас он понимает, что Ямадзаки не стоило доверять. Никому не стоило доверять…       — Он жив…?       — Конечно, иначе быть не может, — уверенно кивает Юкико, — привстаньте, пожалуйста, господин, — просит служанка, садясь рядом с Кадзухой. Он нехотя выполняет её просьбу, с трудом усаживаясь так, чтобы иметь возможность наблюдать за действиями незнакомки. В руках у неё он обнаруживает чистые бинты, какие-то свёртки и большую пиалу с водой.       — Простите, вашу повязку нужно было сменить ещё вечером, — вздыхает служанка, принимаясь аккуратно снимать бинты с груди самурая, освобождая его рану — глубокую, сочащуюся кровью, — но, к сожалению, в поместье сейчас такой переполох, что я ничего не успела сделать, простите меня… — она слегка устало покачивает головой, а затем сосредоточенно принимается обрабатывать рану. Она смачивает её водой, которая оказалась слегка колющим раствором, о содержании которого Кадзуха не имел и малейшего понятия.       — Вы сказали вечером…? — вдруг спрашивает Кадзуха, вспоминая о существовании времени. — А сколько сейчас?       — Около шести утра, — сообщает ему служанка, — вы проспали больше двух суток, господин.              Что…?              — Двое суток? — он раскрывает в изумлении глаза, не веря в то, что пролежал в бессознании два дня. За это время… С Куникудзуши могло случиться что угодно.       — А где Ямадзаки?       — Господин у себя. Сейчас я обработаю ваши раны и пойду сразу к нему. Он просил сообщить, когда вы очнётесь.              Вопреки сложности ситуации, Юкико говорила так спокойно и умиротворённо, словно читала колыбельную. С виду казалось, будто ничто не могло её встревожить. Ни разговоры о похищенном Куникудзуши, ни о хаосе, творящемся в поместье, ни о Ямадзаки…              Что вообще происходит? Где он? Собирается ли пойти за господином, чтобы спасти его? Или…              — Господин Каэдэхара, успокойтесь, пожалуйста, — замечая нарастающее волнение Кадзухи, просит его служанка, пока раскрывает один из свёртков, высыпая из него порошок, который аккуратно перекладывает в бинты, — лишнее волнение вам сейчас ни к чему.       Кадзуха поджимает губы, терпя сильнейшую боль в момент, когда ткань бинтов, осыпанных каким-то порошком, касается его раны. Служанка аккуратно прикладывает ткань, а затем начинает делать перевязку. Её движения очень мягкие и ловкие — словно она совершенно точно знала, что делать…       — Будьте аккуратны и не делайте больше таких резких движений, иначе ваша рана снова откроется.       Кадзуха вздыхает, ощущая испарину на лбу — вероятно, от переживаемой им боли и нарастающего в груди волнения от вопросов и догадок о том, что на самом деле происходит.       — Передайте Ямадзаки, что я очнулся, и подготовьте мне одежду, я хочу уйти. — просит он служанку, слегка прикрывая глаза. Несмотря на боль и слабость во всём теле, он не желал больше лежать в кровати — он хотел увидеться с Ямадзаки и потребовать ответов.              — Господин Каэдэхара, — вновь вздохнув, обращается к нему девушка, — я обязательно передам господину Ямадзаки ваши слова, но позволить вам уйти отсюда я не могу.       — Что…? — Кадзуха открывает глаза и поднимает слегка нахмуренный взгляд к сидящей рядом с ним незнакомке, слегка поражаясь её самоуверенности — ни одна из служанок не рисковала перечить самураю, даже если его решения стоило подвергать сомнениям.       — Простите, — осторожно кивает она, убирая старые бинты и сворачивая свёртки с остатками порошка, — единственное, что я могу для вас сделать — это ухаживать за вами.       — Но я могу просто уйти отсюда сам, — Кадзуха холодным тоном перебивает служанку, не желая больше слышать ничего о своём немощном состоянии.       — Боюсь, вы не пройдёте и трёх метров с вашей раной, — несмотря на растущее напряжение, служанка оставалась непреклонной и очень… спокойной. Будто знала, что упёртость Кадзухи и его намерения уйти — просто слова, и не более того.       — Послушайте, — начинает она, — несмотря на то, что вы очень быстро восстанавливаетесь, вам нужен отдых и покой.       — Но не могу, я должен…       — Я знаю, — кивает Юкико, имея смелость перебить самурая, — вы не единственный переживаете за господина Райдэн. И сейчас всё, что вы можете сделать — это дать себе возможность восстановиться.              Кадзуха устало, почти вымученно вздыхает — он понимает, что, несмотря на горечь сказанного, девушка права. Сейчас от него действительно будет не очень много пользы — не с открытой раной и лихорадкой, которую он переживает. Но…              — Вот и чудесно, — изобразив лёгкую тень улыбки, произносит девушка, — я принесу вам поесть. Чего бы вы хотели на завтрак?              Кадзуха вновь прикрывает глаза, впервые за всё время ощущая неприятную сухость в горле, что заставляет в его голове возникнуть идее, от которой Юкико явно не будет в восторге, но… иначе он просто не выдержит всего этого.              — Пожалуйста, принесите мне сакэ.       

________

      

      — Пустите меня! — громкий, пронизанный отчаянием голос, разрывающий тяжелеющую прохладу зимней стужи, доносится до старого самурая ярким звоном, словно лязгом клинков, несущим за собой неминуемую смерть.              — Ямадзаки!              Мужчина вновь слышит отдалённо знакомый голос и резко поднимается на ноги, бросая короткий взгляд в сторону своего помощника, что, переглянувшись с ним, слегка хмурится.              — Оставайся здесь, — приказывает Ямадзаки и ступает к выходу, удерживая ладонь у рукояти своей катаны. По наитию он чуть крепче сжимает её, подходя к дверям, которые аккуратно раскрывает, являя себе самую странную картину из всех, которую только мог представить…              — Ямадзаки…!              Он видит перед собой разъярённого Каэдэхару, агрессивно пытающегося сбросить с себя хватки двух других самураев, что грубо удерживали его в намерении склонить прямо к заснеженной земле. Тяжело и прерывисто дыша, словно обезумевший, он яростно рвался в стороны, задыхаясь в попытках освободиться и вырваться.              — Каэдэхара пытался бежать, — озвучивает один из самураев, докладывая начальнику охраны о происходящем, — мы задержали его у северных ворот.              — Пустите меня, я должен пойти за господином, — Кадзуха чуть вскидывает голову к своим товарищам, обращая пронзительный, залитый алой яростью взгляд, затуманенный гневом и отчаянием, оттенки которого мелькали сквозь движение спутавшихся прядей светлых волос, местами окроплённых свежей кровью.              — Он украл лошадь и катану, — сообщает второй самурай, на что Ямадзаки лишь тихо вздыхает. Даже сквозь всё это иллюзорное безумие, явный беспорядок в голове и на теле Каэдэхары Ямадзаки переживал к нему искреннее сочувствие…              — Ямадзаки… — находясь в некой лихорадке, почти воет Кадзуха, не прекращая попыток вырваться из рук своих товарищей, — пустите меня к нему! «Минами» убьют его, Ямадзаки! Они…              — Каэдэхара!              Звон хлёсткой, резкой пощёчины, раздавшийся сквозь рваный туман, в одно мгновение отрезает несвязную речь самурая — вслед за сильным, безжалостным ударом тяжёлой руки, которой Ямадзаки проходится по лицу Каэдэхары.       Старый самурай кивает двум другим своим подчинённым, в приказном жесте прося отпустить Кадзуху и позволить ему обессиленно рухнуть прямо на землю.       — Неужели ты и в самом деле пьян, Кадзуха? — с неким сожалением произносит Ямадзаки, опускаясь рядом со своим подопечным, который вовремя успевает выставить руки перед собой, врезаясь израненными ладонями прямо в толщу колющего снега.              — Оставьте нас, — приказывает Ямадзаки рядом стоящим самураям, опуская взгляд к груди Кадзухи, вдоль и поперёк перевязанной бинтами, что в нескольких местах теперь наливались алыми пятнами, — и позовите Юкико, у него открылись раны.              Двое молодых мужчин, не произнося ни слова, уходят, оставляя Ямадзаки наедине с Кадзухой, дрожащим не столько от холода, снега и боли полученных ран, сколько от гнева и лихорадки отчаяния.              — Ямадзаки… — содрогаясь, самурай произносит его имя, словно в очередной попытке призвать «отпустить его», будто это всё, что сейчас в его состоянии имело значение, — если мы не пойдём за господином сейчас, «Минами» …       — Посмотри на себя, — Ямадзаки перебивает Кадзуху, замечая, как тот снова вздрагивает в попытке поднять голову, — стоило господину пропасть на пару дней, а ты уже и вовсе обезумел? — Ямадзаки сердито сощуривает холодный взгляд, встречаясь с неподдельным беспокойством, мелькающим в тенях алых глаз напротив. — Пьянство, побег и воровство — на что ещё ты способен пойти?       — Ради господина… — тихо вздрагивая, уверенно отвечает самурай, — я пойду на всё, — он опускает взгляд, слегка зажмурившись, вероятно, переживая приступ сильнейшей боли…              Ямадзаки вновь вздыхает, даже не представляя, какой кошмар творится у его подопечного прямо сейчас. Вопреки всякой боли, цели и рассудку — Кадзуха готов был сорваться и бежать за господином.              Он бы не проехал и часа верхом на лошади в своём состоянии — и тогда точно умер бы где-нибудь в лесу.              — Ты ослушался моего приказа, подставился врагу, напился, а теперь едва держишься на ногах и пытаешься бежать, — проговаривает Ямадзаки, делая тон своего голоса таким невозмутимым, словно сталь, — таким ли должен быть самый близкий и любимый господину самурай?              Кадзуха поднимает голову, в откровенном ужасе раскрывая глаза, явно не ожидая услышать нечто…              — Я знаю о вас, Кадзуха, — тихо произносит Ямадзаки, пристально вглядываясь в лицо самурая, замечая в нём оттенок тревоги…              — Я знаю о том, какие отношения связывают тебя с господином.              Он произносит это с неочевидной для самого себя лёгкостью, ведь ещё месяцем ранее, когда ему довелось узнать об этой связи… некоторое время Ямадзаки не мог с ней примириться. Однако после того, как на протяжении нескольких недель он замечал, с каким трепетом и благоговением Кадзуха относится к молодому господину, выставляя его желания, его даже самые незначительные и не имеющего никакого отношения к службе просьбы превыше всего — Ямадзаки изменил своё мнение.              Рядом с Каэдэхарой Куникудзуши был в безопасности, об этом старый самурай знал наверняка.              — Я понимаю, как сильно ты беспокоишься о нём, однако своим неподобающим поведением ты не делаешь лучше, — строго отзывается Ямадзаки, замечая, как пылающая тень ярости, постепенно стихающая во взгляде Кадзухи, наконец иссякла окончательно. — Тебя мучает лихорадка и слабость, и ко всему этому решил ещё и напиться? Сколько ты выпил? Два стакана?              Все самураи в поместье знали, что Кадзухе не стоит выпивать. Он делал это крайне редко, но, если и решался — значит был повод.              — Кацуми убьёт его, — делая рваный вдох, произносит Каэдэхара, — пока вы сидите здесь, она…       — Она ничего ему не сделает, — перебивает его Ямадзаки, — ты два дня пролежал без сознания, откуда тебе знать, что происходит?              Кадзуха вновь поднимает к своему наставнику взгляд, кажется, впервые за всё время испытывая чувство растерянности. Он ведь и в самом деле не знает ни ситуации, ни того, что задумал Ямадзаки, который теперь вынужден был придумывать новый план, ведь предыдущий Каэдэхара сорвал своей внезапной «смертью».              — В качестве наказания за то, что ты ослушался меня, Каэдэхара, а также за пьянство, воровство и попытку побега я отправлю тебя к храму на восточное побережье, — озвучивая приказ, мужчина задерживает взгляд у налившейся кровью ткани бинтов, на которые сам Кадзуха не обращал никакого внимания, — ты обязан пройти ритуал мисоги, проведя сутки под шквалом ледяной воды.              Услышав это, Каэдэхара едва заметно напрягается и опускает взгляд, смиренно принимая озвученное наказание. Ямадзаки прекрасно понимал, что не ритуал очищения под ниспадающим водопадом пугает молодого самурая — его терзает мысль ненавистного ожидания. Ещё несколько дней ему придётся ждать и терпеть горечь переживаний о господине — человеке, ради которого, несмотря на открытые раны и явное помешательство, он готов был сорваться и спасти.              — Приведи свои мысли в порядок, Кадзуха, — наказывает ему Ямадзаки, — а иначе тебе не место рядом с господином.              Произнося это, Ямадзаки знал, что подобное оставит на сердце самурая ещё один рубец — в довесок к осознанию его собственных слабостей: не чувства к господину и не ярая преданность…              Самой большой слабостью Кадзухи являлся сам Куникудзуши.              — Будь благоразумнее, Каэдэхара, — приподнимаясь, Ямадзаки обращает взгляд чуть в сторону, замечая идущего к ним врача в сопровождении Юкико и ещё двоих самураев, — перестань сомневаться в своём господине, — договаривает он, замечая на себе взгляд Кадзухи, смотрящего на него слегка… недоумённо, — Куникудзуши не так слаб, как тебе кажется. Он не хрупкая принцесса, которую нужно спасать.              Он озвучивает это, отворачиваясь — так чтобы не позволить Кадзухе распознать в его лице тень хоть каких-то эмоций. Ямадзаки, как никто другой, знал, через что пришлось пройти молодому господину, чтобы остаться единым полноправным наследником клана — сколько смертей он увидел и сколько убийств совершил, пока боролся за это звание. Он похоронил свою юность в войне за власть перед своей же семьёй.       И какая-то парочка подлецов, затесавшихся в его доверенном кругу, не посмеет нарушить этого. Пускай прямо сейчас Куникудзуши и находится в плену, он ни за что не позволит отобрать у него то, что выстроил своими руками, по локоть утопающими в крови…              — Даже будучи наследником клана Каэдэхара, — бросая через плечо, произносит Ямадзаки, намекая на принадлежность Кадзухи к семье, в которой каждый самурай был и остаётся настоящим безжалостным орудием для убийств, беспрекословно исполняющим долг перед своим покровителем…              — Помни, что твой господин, Куникудзуши Райдэн — он сможет постоять за себя.       

       ________

             Мисоги — это важный, имеющий особое значение в жизни самурая ритуал медитации, позволяющий сбившемуся с пути или принявшему на себя нечистоты и грехи — замедлиться во времени, успокоить ум и обрести гармонию. Этот обряд проводился вблизи храмов, в водоёмах, ручьях и водопадах, вода в которых имела не только прямые свойства очищения, но и была своего рода источником умиротворения и спокойствия.              В детстве Кадзуху и его братьев заставляли сидеть под потоками ледяной воды сутками, полагая, что в юных самураях это взрастит стойкость духа, выносливость, не только физическую, но и ментальную выдержку, а также позволит им научиться саморегуляции и самопониманию. С детства Кадзуха воспринимал мисоги, как нечто обязательное, имеющее важную ценность в ходе учений, хоть и на самом деле этот ритуал был сопряжён с болью и чаще всего превращался в настоящую пытку.              Поэтому, когда Ямадзаки приказал ему отправиться в храм и пройти этот обряд снова, несмотря на недавно полученную рану и явное помешательство, Кадзуха воспринял это с достоинством и даже неким осознанием.              Что с ним случилось за последние несколько дней? В какой момент своей жизни он забылся в сгущающихся над собой тревогах и погряз в чувствах, которые и близко не имели право стоять рядом с человеком, значившим для него так много?       

«Господин Куникудзуши…»

             И вот теперь, оказавшись здесь, под потоком холодной воды, он смог признаться, что не просто сбился с пути, намеченного судьбой, он пошёл против собственных правил, нарушив ментальную выдержку, которую воспитывал в себе на протяжении очень долгих лет — задолго до того, как явиться на пороге поместья Райдэн.              Куникудзуши был не просто его горячо возлюбленным, он был не просто объектом его восхищения, он был для него абсолютно всем — его небом и землёй, луной и солнцем, светом и тенью. Он представлялся в голове самурая не просто юношей, когда-то сумевшим так сильно впечатлить его разум, он был его судьбой. Кадзуха верил, что появление господина Куникудзуши в его жизни было не просто совпадением, он верил в то, что их встреча была кем-то предначертана.       

Кадзуха был убеждён, что в любом из миров, снов и вселенных, в любом виде и естестве — он и Куникудзуши неразлучны, как две части одного целого.

             Однако, вероятно, именно эти чувства, его глубокая привязанность и некая одержимость, и привели к его ошибке. Забывшись, он позволил себе оступиться: он стал слаб перед собственными чувствами к господину и, едва завидев его страдания, готов был наказать каждого, кто стал к этому причастен, но по итогу… он бросился на верную смерть.              Однако сейчас, сидя под шквалом холодной, шумящей воды, давно ставшей неким фоном, не отвлекающим от медитации, Кадзуха постепенно приводил свои мысли в порядок.              Он знал, что обязан служить господину во что бы то ни стало. Но, если под гнётом чувств к нему он сломается… кто тогда будет рядом с Куникудзуши? Кто будет оберегать его и защищать? Кто станет его клинком, позволяющим сохранить жизнь?              Кадзуха верил, что он единственный способный исполнять роль его клинка.

      

Он единственный достойный.

             Поэтому не должен разбрасываться своей жизнью и подставляться под любой удар. Он обязан быть осторожным и внимательным по отношению к себе, потому что, если его не станет…

      

Его место займёт кто-то другой.

             Именно поэтому, находясь под потоком воды: с закрытыми глазами и ощущением колкой, бьющей по всему телу прохлады, Кадзуха принимает решение — во что бы то ни стало не позволить даже смерти разлучить его с господином.              Пускай он сломается так же, как и недавно треснувший клинок в его руках, пускай он проживёт любые пытки и мучения — он обязательно встанет, не позволив больше даже тени сомнения сбить его с пути. И, если потребуется…              Он сделает всё, чтобы выковать себя заново.              Проведённые за этими внутренними разговорами часы пролетели для самурая незаметно. Ямадзаки наказал ему посвятить ритуалу целые сутки, которые поначалу казались Кадзухе невыносимыми. Он был уверен, что не сможет просидеть столько времени без дела и волнений, терзающих его сердце. Однако теперь он не терзался переживаниями, он верил, что совсем скоро отправится за господином и защитит, как и подобает верному самураю.              Движение холодной воды, стекающей по его обнажённому крепкому телу и длинным распущенным волосам, обрамляло не только его лицо, оно наполняло его душу умиротворением и медленным движением мыслей, свободных от тревог. Час за часом они умирали в его сознании, не оставляя и следа, уступая место силе и покою — тому, что он успел потерять за последние несколько дней.              Ямадзаки был прав. Куникудзуши не так слаб, как кажется. Только глупец может возомнить себе, что он, будучи главой клана, поддастся кучке мерзавцев и позволит им убить себя…              Хм…              В одно мгновение глубокие раздумья Каэдэхары перебиваются чьим-то присутствием, которое он ощущает даже сквозь закрытые глаза и шум падающей воды.       Кадзуха раскрывает взгляд, медленно обращая его в сторону, замечая на берегу жреца, стоящего недалеко с таким же умиротворённым видом — со сложенными руками и взглядом, направленным куда-то вдаль.              Только сейчас, замечая этого человека, Кадзуха вспоминает о существовании времени. Возможно, жрец пришёл как раз по этой причине: чтобы вызволить самурая из медитации.              Перед тем как выйти на берег, Кадзуха молится, а затем, медленно встав, направляется прямиком к жрецу, который встречает его молчаливым кивком. Самурай одевается, впервые за сутки ощущая хоть какую-то предметность мира.              — Позвольте узнать, — обращая взгляд к рядом стоящему жрецу, произносит Каэдэхара, — сколько времени я уже здесь?       — Ровно сутки и семь часов, господин, — коротко отвечает тот, не поднимая к Кадзухе взгляда.       — Значит, вы здесь уже некоторое время? — вновь спрашивает самурай, полагая, что жрец должен был прийти ещё семь часов назад, когда ритуал закончился.       — Всё верно. Я ожидал вас ровно семь часов, — спокойно сообщает мужчина. Он, вероятно, не мог просто взять и прервать медитацию до тех пор, пока Кадзуха сам не обратит на него внимание, поэтому и провёл у водопада так много времени.       — Благодарю за ваше терпение, — поклонившись, произносит самурай, на что жрец отвечает таким же лёгким кивком и спустя несколько секунд, выждав паузу тишины, произносит:       — Вас ожидают в храме, господин. Позвольте мне вас проводить.       

________

             — Как ты себя чувствуешь? — это был первый вопрос, который последовал от Ямадзаки, едва только Кадзуха вернулся в храм. Жрец проводил его в сад, туда, где в беседке всё это время самурая ожидал его наставник.       — Мне намного лучше, — уверенно отвечает Каэдэхара, полагая, что сейчас ему предстоит с Ямадзаки очень непростой разговор — о молодом господине и том, что делать дальше.       — Я рад это слышать, твой взгляд стал яснее, — старый самурай тихо вздыхает, взглядом обводя Каэдэхару, вероятно, желая оценить его состояние. Кадзуха прекрасно понимал, что именно его начальник делает: он пытается выяснить, сможет ли самурай противостоять предстоящей схватке с «Минами» или нет. Хоть Кадзуха и очень хотел этого: отправиться за господином и спасти его, но он не верил, что Ямадзаки позволит ему — не в том состоянии, в котором Каэдэхара находился.              — Я знаю, о чём ты думаешь, — вдруг произносит Ямадзаки, — если быть честным, я действительно не хочу, чтобы ты направлялся в логово врага вместе с нами. Даже несмотря на то, что твоё ранение и мнимая смерть задержали Кацуми, а вместе с тем дали нам немного времени.       — Задержали Кацуми? — Кадзуха на мгновение обращает взгляд к старому самураю, вероятно, желая получить объяснение всего происходящего.       — Как ты знаешь, наш план, состоящий в том, чтобы подослать за «Минами» слежку и выяснить местоположение их штаба, а также человека, заказавшего похитить господина Куникудзуши, чуть не был сорван твоей внезапной смертью. Однако это никак не помешало нам: «Минами» убеждены, что ты мёртв, а их общество разлажено из-за того, что Кацуми, будучи их предводительницей, переживает страшнейшее горе. Они просто не знают, что им делать дальше, и тянут время.              — Вот как, — Кадзуха ничего не чувствовал по отношению к Кацуми: ни сострадания, ни жалости, ни гнева. Всё, что он хотел — это наказать девчонку за все мерзости, что она позволила себе в отношении Куникудзуши.       — Вчера я получил письмо, в котором наш человек сообщает, что господина удерживают в одном из небольших лагерей, разбитых в лесу. Он описал это место, и, судя по ориентировкам, оно находится недалеко от дороги, ведущей прямиком к порту на границе Китайского моря.       — Дорога туда займёт несколько дней, — озвучивает свою мысль Кадзуха.       — Именно поэтому мы не можем больше ждать, нам необходимо выдвигаться уже завтра ранним утром.       — Мы…? — Каэдэхара слышит, как Ямадзаки обращается к нему так, словно он собирается…       — Да, — кивает самурай, — несмотря на твои раны, я хочу позволить тебе поехать с нами.       Кадзуха замирает, слегка округляя глаза от услышанного: он был уверен, что Ямадзаки оставит его в резиденции и накажет ожидать господина там, но…       — Почему…?       Ямадзаки негромко вздыхает, поднимая взгляд куда-то к горизонту, словно ища ответ на этот вопрос. Но Кадзуха знал, что он просто берёт паузу, чтобы сказать нечто очень значимое…              — Возможно, это покажется странным, но из вас двоих с господином в большей степени я переживаю о тебе.              Кадзуха вновь переводит удивлённый взгляд к своему наставнику, молча вопрошая ответов вслед за сказанным. О чём именно он переживает…?              — Я знаю господина уже очень давно: ещё с его малых лет, когда против него ополчилась вся семья. Несмотря на то, что ему было очень тяжело, он продолжал бороться с судьбой и в итоге занял место главы клана, — Ямадзаки на мгновение смолкает, а затем переводит взгляд к Кадзухе, что всё это время внимательно слушал его. — Именно это проявленное мужество и заставило меня остаться рядом с ним, понимаешь? Я уважаю сильных духом и верных себе людей. Таких, как ты, Каэдэхара.              Кадзуха молча, не произнося ни слова и не выражая ничего на своём лице, где-то мысленно продолжает изумляться всему, что слышал. Он никогда бы не подумал, что Ямадзаки имеет подобное мнение на его счёт. Но почему?              — Меня восхищает твоя преданность, — словно прочитав мысли самурая, отвечает мужчина, — когда ты пошёл против уговора и вступил с «Минами» в бой, признаться, я был очень впечатлён. Ты увидел своего господина, оказавшегося в беде, и, даже зная, что поступаешь неправильно, нарушая мой приказ, ты ринулся спасать его. Это и есть проявление истинной преданности, Кадзуха. А полученное тобой ранение — это доказательство твоей силы.              Он говорил спокойно и размеренно, словно и в самом деле пытаясь наставлять своего подчинённого, что, впрочем, у Кадзухи вызывало лишь больше вопросов. Каким образом его ошибка и неосторожность, почти стоявшая ему жизни, может быть проявлением его силы?              — Видишь ли, Кадзуха, — слегка смягчив свой тон, произносит Ямадзаки, словно отец, желающий наставить сына, — мужество не в том, как крепко ты умеешь держать клинок, оно заключается в стремлении к борьбе, даже если ты уверен, что проиграешь.              Услышав эти слова, Кадзуха опускает взгляд куда-то вниз, словно испытывая некое осознание…              — Поэтому я полагаю, что взять тебя с собой будет правильным решением, к тому же я уверен, что после мисоги и с новым клинком в руках ты будешь очень полезен в бою, — повернувшись к самураю, произносит Ямадзаки, — и я позволю тебе спасти господина Куникудзуши. Я уверен, что ты справишься.              Кадзуха задерживает на лице старого самурая взгляд, а затем, опустив голову, совершает поклон — в знак благодарности за доверие и уверенность в том, что он сможет спасти господина.       — Большое спасибо, господин Ямадзаки. Обещаю, что сделаю всё, чтобы спасти господина и вернуть его домой в целости и сохранности.              Ямадзаки в ответ совершает такой же поклон, а затем, вновь встретившись с Кадзухой взглядами, произносит:       — Тогда будь готов завтра утром. И ещё… — он вдруг слегка хмурится, кажется, о чём-то вспоминая, — я хотел спросить у тебя кое-что.       — Да?       — Узнав, что в детстве ты обучался в Китае у одного мастера, мне пришла мысль… Известно ли тебе имя господина Аякса?              Что…?              — Почему вы спрашиваете? — Кадзуха чуть напрягается, услышав имя человека, которого знал почти лично — благодаря своей наставнице и давно забытому товарищу, с которым когда-то вместе обучался, но…              — Он и есть тот самый китайский гость. Именно ему Минами должны были передать господина Куникудзуши, — замечая напряжение в лице Каэдэхары, Ямадзаки начинает слегка хмуриться. — Так что? Тебе известно это имя?       — Да, господин, — слегка сжимая губы, отвечает наконец самурай, — Аякс — правая рука главы одной группировки… — произнося всё это, Каэдэхара с каждым мгновением становился всё мрачнее. Осознание того, куда именно завела вся эта история, начинало сгущать внутри него холод, ведь судьба вновь свела его с человеком, о котором он надеялся больше никогда не вспоминать.              Приёмный отец Алатуса, некогда товарищ наставницы Бэй Доу, а также глава одной из самых влиятельных опиумных группировок Китая.              — Его имя — Моракс. Он очень опасный человек.       

________

             — Идите сюда! Он здесь!              Чей-то незнакомый звонкий голос, раздавшийся где-то в отдалении, заставляет Куникудзуши резко раскрыть глаза. Он просыпается от грохота и криков, доносящихся откуда-то сверху — вероятно, с улицы, где, судя по звукам и голосам, начинается какая-то суета.              Молодой господин делает усилие, чтобы приподняться и окончательно проснуться, выбравшись из тяжёлой дрёмы, в которой он пребывал уже несколько дней.              Он давно потерял счёт времени и не имел и малейшего понятия, сколько он уже здесь находится. Несмотря на слабость во всём теле и крохотные остатки сил, Куникудзуши не терял ясность ума. За время, проведённое в этой темнице, он сумел кое-что осознать: его нахождение здесь — чей-то спланированный трюк, а он — не что иное, как приманка.              Додуматься до этого не составило Скарамучче никакого труда. Во-первых, люди, которые его похитили, имели отношение к «Минами», однако эта группировка не имела даже малейших представлений о ведении преступных дел. Эти дилетанты отличались особой жестокостью, но вместе с тем они совершали самые банальные ошибки. Позволяли себе говорить лишнего в присутствии Куникудзуши, не проверяли его на наличие вещей, которые он мог спрятать, и даже то, что Куникудзуши после попытки отравления — никто не пришёл проверить его — всё это говорило о том, что он имел дело с новичками. Хоть они и сумели ощутимо потрепать его.              А самое главное…              Где этот проклятый Ямадзаки? Он уже давно обязан был вытащить Куникудзуши из этой дыры, но старый самурай почему-то не спешил. У господина возникали мысли, что Ямадзаки убили, так же как и Кадзуху, или что он вообще оказался на стороне предателей, но Куникудзуши очень слабо в это верилось.              Возможно, наконец сейчас доносящиеся откуда-то крики и шаги были свидетельством хоть и запоздалого, но всё же спасения.              Куникудзуши пытается приподняться вновь, ощущая, как его руки слегка онемели от неудобной позы — он всё ещё был прикован цепями, и большинство времени он спал сидя, опираясь спиной на стену позади. Боль, разящая его раны на руках, временами стихала. Иногда один из «Минами», тот самый ублюдок, что и нанёс увечья, приходил и обрабатывал порезы раз в несколько часов или, возможно, дней. Скарамучча был потерян во времени и, вероятно, даже не подозревал, насколько долго он находится в заточении в этом странном месте.              К тому же, кроме одного из похитителей и того рыжего европейца, пытавшегося господина отравить, Куникудзуши больше никого не видел. Он не знал ни имён, ни лиц — ничего. Только бесконечное ожидание и слабость во всём теле.              — Он должен быть здесь.              Вновь услышав чей-то возглас, присутствие которого показалось господину гораздо ближе, чем в предыдущий раз, Скарамучча слегка напрягается, потому что голос, что ему удаётся расслышать… был женским.              — Господин…?              Он устремляет взгляд перед собой, наблюдая, как дверь темницы с грохотом открывается, являя на пороге женский силуэт, смутно очерчивающийся тусклым светом.       В ответ на повторяющийся зов Куникудзуши молчит, не решаясь ответить вошедшей девушке, будто и вовсе не доверяя её присутствию. Он ожидал увидеть Ямадзаки или, может, кого-то из его самураев, но девушку? Может, она здесь по указаниям Ямадзаки, пока тот занят чем-то в лагере похитителей?              — Господин… — замечая Куникудзуши, девушка быстрым шагом направляется к нему и начинает осматривать его, изображая на лице неподдельный ужас, — милостивые боги, какая жестокость… — проговаривает незнакомка, садясь рядом с господином, и принимается помогать ему освободиться.              — Кто ты? Что происходит?       — Ямадзаки отправил меня к вам, — девушка вынимает из рукава маленький ключ, которым неуверенно пытается открыть кандалы, — не волнуйтесь, он уже здесь, всё хорошо. Всё закончилось, — слегка судорожно продолжает говорить незнакомка, в ответ которой Куникудзуши молчал.              Он находил всё происходящее очень странным.              — Потерпите немного, сейчас я помогу вам, — она наконец расправляется с цепями, и впервые за долгое время Скарамучча чувствует облегчение. Возможно, эта девушка и не вызывала особого доверия, но ведь она освободила его…       — Вы сможете встать? — спрашивает незнакомка, оглядываясь назад, будто боясь чьего-то присутствия. — Нам нужно идти, господин. Необходимо срочно обработать ваши раны, — в ту же секунду она пытается помочь Куникудзуши привстать, давая ему возможность опереться на себя. Он долгое время не стоял на ногах и теперь испытывал сильнейший дискомфорт.       — Будьте осторожны, прошу вас, — несмотря на странность ситуации, незнакомка была очень вежливой и осторожной. Она и в самом деле пыталась помочь, но что-то не давало Куникудзуши покоя. Впрочем, у него совсем не было сил думать или выяснять обстоятельства — девушка вела его к выходу, вероятно, и в самом деле намереваясь вывести господина на улицу, но…              — Господин…?!              В какой-то момент Куникудзуши имитирует слабость: он специально слегка отстраняется от девушки, чтобы иметь возможность осмотреть её получше. Теперь, в свете фонарей, висящих в коридоре, он мог рассмотреть её лицо и…              Её бледновато-серые глаза, в одно мгновение показавшиеся ему хорошо знакомыми.              — Как тебя зовут? — слегка похолодевшим тоном спрашивает Куникудзуши, делая короткий шаг назад…       — Кацуми, господин, — без тени сомнений отвечает она, заставляя Скарамуччу от удивления раскрыть глаза…              Неужели это была та самая Кацуми…? Та самая девчонка, помощница Каэдэхары…?              — Не волнуйтесь, господин. Я просто служанка в вашем доме, и господин Ямадзаки взял меня с собой… — пытаясь что-то объяснить, она говорила второпях, то и дело поглядывая в сторону выхода, — я здесь одна, потому что не доверяю господину Ямадзаки. После вашей пропажи все, кроме него, очень испугались, а он был спокоен и долго не желал ехать сюда.              Что? Ямадзаки…?              — Поэтому слуги думают, что он заодно с этими людьми. И я решила сама прийти к вам и помочь, так что скорее идёмте, господин, — Куникудзуши замечает, как девушка делает к нему несколько шагов, на что в ответ он лишь отстраняется. Несмотря на то, что Куникудзуши слаб и ранен, он не был глуп.       — Прошу вас… — девушка протягивает к нему ладонь, вероятно, желая схватить господина за руку…       — Постой… — выдаёт он, вновь имитируя слабость. Ему нужно было немного времени, чтобы подумать и присмотреться к этой девчонке. Что-то с ней явно было не так…       — Господин, у нас совсем нет времени, — она всё же хватает Скарамуччу за руку и тянет на себя, забывая о всяком приличии и правилах поведения в отношении своего господина, — пожалуйста, пойдёмте, вам нужна помощь.              Даже несмотря на то, что перед Скарамуччей была слабая и худая девушка, он не мог ей противостоять: он едва ли удерживался на ногах, не говоря уже о том, чтобы сопротивляться. Поэтому он всё же поддаётся и позволяет Кацуми подвести себя к выходу…              — Возьмитесь за моё плечо, — вежливо предлагает она, позволяя Куникудзуши слегка приобнять её и направиться к дверям. Он осторожно шагал рядом с девушкой, опасаясь любого подвоха. С другой стороны, был ли у него выбор? Может, Кацуми и впрямь поможет ему выбраться на улицу…? Куникудзуши не был уверен в том, что поступает правильно, доверяясь ей. Он предположил, что она не нравилась ему, вероятно, из-за случая с Кадзухой, но сейчас было совсем не время вспоминать об этом, к тому же теперь, когда Каэдэхары больше нет…              Ха…?              Куникудзуши на мгновение замирает — он не подаёт вида, но холодная дрожь в одно мгновение пронизывает его тело из-за внезапного осознания…              Пока он передвигался, держась близко к Кацуми, он случайно касается ладонью её талии с правой стороны — там, где чувствует короткий клинок, спрятанный в поясе.              Он сразу же замедляется, пытаясь собрать в голове мысли и предположить, откуда у простой служанки кайкэн. Такой вид оружия дарился девушкам из знатных семей, но никак не…              — Господин, нам нужно поторопиться…              Несмотря на её просьбу, Куникудзуши всё же останавливается, вновь пытаясь сделать вид, что сильно устал и что ему необходимо отдышаться.              Что ему сделать? Спросить напрямую? Или просто выхватить клинок? Он наверняка не сможет этого сделать из-за ран на своих руках, но…              — Кацуми… — вздыхает он, слегка опуская голову, — ты сказала, что Ямадзаки предатель? А если он поймает нас? У тебя при себе оружие? — он поднимает к её лицу взгляд, замечая, как она коротко кивает и уверенно вынимает кайкэн из пояса, на что Куникудзуши готов был уже выдохнуть и отпустить странность мысли, посетившей его, однако…              В это самое мгновение, в момент, когда Кацуми предоставляет ему клинок, являя его перед господином…       

«Мико, почему именно ликорис? Почему Минами любит именно их?»

             Он вдруг цепенеет, взглядом упираясь не просто в маленький кайкэн, предназначенный для самообороны — клинок был спрятан в бамбуковом футляре, выполненном с ювелирной точностью…       

«Потому что только ликорисами может быть усеяна дорога богини забвения…»

             Клинок чёрного, словно густая смола, цвета с нарисованной гравировкой алых, вьющихся и переплетающихся между собой… соцветий ликориса.              — Узнаёшь… это?              В подступе безмолвного ужаса Куникудзуши поднимает взгляд к лицу Кацуми, которая в то же мгновение, словно по щелчку, резко меняется: в её взгляде бледно-серых глаз не было и тени той напускной тревоги — она смотрела резко и колко, готовая, кажется, вот-вот…              — Как же ты мне надоел, Райдэн!              Внезапно вскрикнув, девушка резко подаётся вперёд, словно из ниоткуда вытягивая второй клинок — такой же короткий, однако… это был не кайкэн, а обломок самурайской катаны.              Куникудзуши замечает проблеск металла прямо перед собой и успевает вовремя отстраниться назад, не позволив Кацуми занести руку прямо рядом с его грудью.              — Ха?! — она внезапно осознаёт, что промахивается, и бросается к Скарамучче вновь, что в то же мгновение пытается перехватить её руку, однако резкая боль из-за глубокой раны не позволяет ему должным образом сопротивляться, и, увернувшись от ещё одного замаха клинком, он спешит отстраниться и бросается бежать.              — Куда же ты, Куникудзуши?!              Он бежит по уже знакомому коридору в сторону дверей, но эта попытка была весьма безуспешной, учитывая боль в его ногах и тяжесть во всём теле. Вероятно, остатки яда, что всё-таки попали внутрь, до сих пор ослабевали его …              — Нет! Отпусти меня! — ощущая, как девушка бросается к нему и сталкивает его с ног прямо на пол, Куникудзуши из последних сил старается сопротивляться и, развернувшись, пытается сбросить с себя девчонку, но…              — Хватит, Райдэн! Признай, твоё правление пришло к концу! — кричит Кацуми, хватаясь за плечи Куникудзуши так, чтобы вжать его в пол.       — Я так устала ждать этого дня… — она оказывается к парню так близко, что он почти чувствует её дыхание у своего лица, — мерзкий, гадкий и отвратительный… Ты жалкий слабак, возомнивший себя божеством….       

«Минами — красивое имя для богини, я полагаю…»

             — Ты недостоин был его любви, и теперь из-за тебя он мёртв…!              Кацуми садится сверху, прямо на грудь Куникудзуши, не позволяя ему сделать даже вдоха и…              — Я надеялась продать тебя китайцам, как вещь, чтобы ты сдох самой жалкой смертью… но не теперь, когда его нет… — она хватается руками за волосы Куникудзуши и оттягивает их назад, причиняя ему невыносимую боль, а затем, словно обезумевшая, наклоняется к нему, поднося к его лицу остриё клинка, — я и сама могу убить тебя. Я изрежу твоё красивое лицо и буду по частям отрезать твои пальцы, — повышая голос, Кацуми продолжала угрожать, вжимая один из клинков прямо к горлу Скарамуччи…              — О, или, может, лучше заживо сжечь тебя, а?! Ты ведь именно так расправился с кланом Каэдэхара?!              Слыша о семье Кадзухи, Куникудзуши раскрывает глаза, делая глубокий нервный вдох, ощущая, как лезвие кайкэна слишком сильно прижимается к его гортани. Он поднимает руку, пытаясь вновь освободиться, однако в то же мгновение его слабой борьбы Кацуми хватается за одну из его ладоней и, прижимая её к полу…              — Отвечай мне! — кричит она, вонзая в рану в руке господина обломок той самой катаны, что заставляет Куникудзуши протяжно, истошно закричать — от невыносимой боли, от которой он, казалось, прямо сейчас потеряет сознание…              — Ты и правда думал, что, убивая всех, кто тебе неугоден, ты останешься безнаказанным?! — вертя клинком в чужой ладони, Кацуми окончательно теряет рассудок, продолжая истязать Куникудзуши, что в полубреду из-за агонии боли замечает в глазах девушки проблески безумия, ярости и гнева…              — Ненавижу тебя! Ты за одну ночь сжёг клан Каэдэхара, ты… лишил меня смысла жизни, ты убил госпожу Яэ…! Госпожу Минами!       

«Яэ Мико…»

             — Ненавижу тебя! Ненавижу!              Громко плача, Кацуми кричала проклятия в его сторону, раз за разом вонзая клинок в открытую рану в его ладони — сквозь мучительные крики и агонию, что он переживал…       

«Тебе нравится твоё новое имя, милый?»

             — Ха-ха-ха… — Кацуми резко останавливается, вынимая клинок из руки Куникудзуши и отбрасывая его в сторону, хватается за свой кайкэн, чтобы вознести его прямо над лицом молодого господина…              — Теперь, когда Кадзухи нет, я могу делать всё что захочу! Я отомщу за нас и исполню свой долг перед госпожой Минами…

      

      «Минами…?»

             — Той, которую однажды ты уничтожил…!              Куникудзуши раскрывает глаза, в последнее мгновение наблюдая, как девушка над ним, тяжело дыша, возносит над его лицом клинок…       

«Минами — красивое имя для богини, я полагаю…»

             Короткий клинок — который дарят девушкам, вступающим в зрелую юность. Именно такой же клинок когда-то получил Куникудзуши в свои шестнадцать лет.       Он получил его в подарок от жрицы храма «Минами» — человека, когда-то бывшего очень близким другом его матери…       

«Это имя прекрасно подойдёт для такого красивого юноши, как ты…»

             Яэ Мико, которую Куникудзуши ненавидел всем сердцем.       

«Теперь твоё имя — Минами…»

             И которую убил подаренным ею же клинком… кайкэном с гравировкой ликориса.       

«Оно будет преследовать тебя до самой смерти…»

      

«Яэ Мико…»

             Перед тем как закрыть глаза и встретить свою смерть, Куникудзуши замечает поблёскивающее лезвие кайкэна, что направляется прямиком к нему…       

«Как тебя теперь зовут…?»

             Он зажмуривается, готовый наконец принять свою смерть…       

«Меня зовут Райдэн Минами…»

             Однако…              — Кха… ха…              Куникудзуши резко вздрагивает, вместо ожидаемого шквала боли и собственного конца… слыша звон упавшего клинка и хриплый стон:              — Ха…              Он чувствует тепло: такое странное, но хорошо знакомое….              — Кха…              Он в страхе раскрывает глаза и видит прямо перед собой нечто столь совершенно…              …немыслимое.              Кацуми в ужасе смотрела перед собой, вся запачканная кровью из-за… отрубленной руки — той, которой она возносила клинок над Куникудзуши ещё мгновением ранее.              — А…              Молодой господин приходит в не меньший ужас, потому что он замечает, как остекленевший взгляд девушки поднимается куда-то прямо над ним, туда, где в тени высоко возвышающегося силуэта он видел свет длинной, окровавленной катаны, а вместе с ней…              …блеск знакомых алых глаз.