Ветер шепчет тишину

_________

      Прежде чем продолжить описание этой части своих мемуаров, я должен сделать несколько уточнений.              Как бы то ни было, я не хочу в подробностях рассказывать о той самой ночи, которая разделила мою жизнь на «до» и «после». Те события для меня, как и прежде, считаются той частью моего прошлого, о которой я зарёкся никогда не вспоминать.       Что может рассказать человек, переживший насилие, граничащее с его собственной смертью? Он может бесконечно говорить о боли и агонии, что довелось ему испытать, он может податься в слёзы, которые будут ранить его снова и снова, однако я же не имею ни малейшего желания вновь прикасаться к этим воспоминаниям.              Поэтому, с вашего позволения, я не стану описывать те события в том виде, в котором они происходили. Всё, о чём я хотел бы рассказать — это о случившемся до той самой ужасной ночи и после.       

«Танец свободы»

      Моё пребывание в клане Каэдэхара в роли невесты господина Кадзухиро началось с очень хороших и благоприятных для меня перемен. Сняв оковы забвения, которому я был предан в стенах поместья Райдэн, я наконец смог освободиться. Я был предоставлен сам себе: я мог выходить на улицу в любое время суток, и в моём распоряжении было с десяток верных слуг, которые исполняли каждую мою волю. Я старался играть роль примерной невесты, применяя на себя маски робости и чрезмерной нежности. Я никому не позволял одевать или видеть себя, понимая, как многое это может порушить в придуманном мною плане побега.       Как и подобает молодой девушке, я держался очень скромно, и мой немой, тихий образ смог расположить к себе почти всех обитателей поместья клана Каэдэхара. Но самое главное, я окончательно влюбил в себя господина Кадзухиро.       Несмотря на отвратительность обстоятельств, я смог признать его доброту: он всегда очень нежно обращался со мной, был любезен и обходителен. Ему нравилась моя загадочная молчаливость, моя закрытость и даже холодность. Он считал это особенностью рода Райдэн, который и был известен своим хладнокровием и сдержанностью. И именно это и помогло мне заполучить его доверие.              Помимо ухаживаний и подарков, до свадьбы он изредка заглядывал ко мне в комнату, желая поговорить о нашем будущем или получить от меня короткий поцелуй. Я научился подавлять в себе омерзение от того, что мне приходилось целовать взрослого мужчину, которого я жестоко обманывал. Иногда я даже ощущал укор совести за то, что собираюсь сделать, ведь в его речах и желаниях я видел только искренность и настоящую любовь. Я подумывал, что, если бы я на самом деле был женщиной, я бы не стал избегать его: настолько сильно я проникся к Кадзухиро уважением, что даже допускал мысль остаться рядом с ним. Однако это было совершенно невозможно: Каэдэхара Кадзухиро очень хотел детей.              Как новый глава клана он желал для своей семьи процветания. Он мечтал воспитать своих самураев так, чтобы их сила и влияние превосходили сёгунат, чтобы каждый из тех, кто слышал фамилию Каэдэхара, бежал от страха. Именно поэтому ему нужны были новые наследники, которых, по очевидным причинам, я дать не мог.              Поэтому за несколько дней до назначенного венчания я всё же собрался бежать.              Так как я мог свободно передвигаться по поместью, разгуливая в садах, я заранее выучил все возможные пути отступления: я разведал, в какое время случается пересменка патрульных, выучил все привычки самураев, охраняющих периметр, и, наконец, я начал практиковаться в ближнем бою. Иронично, но единственным оружием, которым я мог воспользоваться — был подаренный Яэ Мико кайкэн. Иногда по ночам я доставал его, чтобы научиться держать в руках и незаметно вынимать из пояса.       Я был уверен, что в этот раз у меня получится совершить задуманное: абсолютно всё играло мне на руку, начиная от возможности свободного передвижения по территории поместья до наличия в моих руках оружия, которым я способен был защититься.              Однако в ту ночь, когда я, собравшись духом и простившись с семьёй Каэдэхара, решился на побег, меня ждало разочарование.              Выйдя на улицу после полуночи, я намеревался пересечь небольшой сад с западной стороны поместья, там, где ворота охранялись хуже всего. Из-за отсутствия нормальной дороги, которая вела к опасному спуску горной реки, те ворота не использовались. Почти всегда они были закрыты, а из патрульных по ночам там был один-единственный самурай, мимо которого я запросто мог незаметно проскользнуть. Я намеревался перебраться через ворота и броситься к дороге, ведущей вниз по склону. Пускай я не ведал, куда именно приведёт меня эта затея, всё же я был полон решимости и почти ощущал в своих руках свободу, к которой так отчаянно тянулся, однако…              …в ту ночь у ворот меня поджидал Кадзухиро.              Как выяснилось, он и его братья знали о моём намерении сбежать, потому что за несколько дней до помолвки ему пришло письмо от Райдэн Эи, в котором говорилось о моём своенравии и что я, вероятнее всего, постараюсь сорвать помолвку.              «У госпожи Минами Райдэн прекрасный голосок. Просто она столь застенчива, что разучилась говорить…»              После полученного письма Кадзухиро пришёл в ярость и решил проследить за мной. Он выяснил, каким образом я намереваюсь покинуть его поместье, и поэтому, встретившись со мной у ворот той глубокой ночью, он смог остановить меня.              «Минами! Это правда, что всё это время ты могла говорить…?»       Он приставил к моему горлу клинок и потребовал объяснений: он желал знать, почему я, его будущая невеста, притворяюсь немой, а теперь и вовсе собираюсь бросить его и сбежать.              Боясь быть разоблачённым, я не мог вымолвить ни слова. Я не был напуган, потому что не ведал сложности своего положения: тогда я ещё не понимал, что не просто обманул человека, желавшего сделать меня своей женой — я оскорбил влюблённого в себя мужчину.              Желая сохранить свою жизнь, я попытался безмолвно заверить Кадзухиро, что в действительности я не желал оставлять его. Я попытался подойти к нему, сделав вид, что напуган, однако…              В тот миг кайкэн, подаренный Яэ Мико, стал причиной моей гибели.              Обнаружив за моим поясом клинок, Кадзухиро пришёл в ещё большее негодование. Он приказал раздеть меня, боясь, что под одеждой я мог спрятать ещё какое-нибудь оружие, и тогда, увидев меня настоящего, казалось, он окончательно был сломлен. Вместо отвращения или ужаса, вместо ожидаемой ярости в его глазах, я увидел лишь разочарование и боль.              Вероятно, узнав о том, что его прекрасная невеста оказалась мужчиной, он почувствовал себя преданным.              В ту же ночь он приказал самураям связать меня и бросить в темницу, куда клан Каэдэхара ссылал пленников, приговорённых к казни. Спустя пару дней Кадзухиро и его четверо братьев выволокли меня улицу, чтобы избить, а после… надругаться над моим телом.

_________

      Та ночь, которая разделила мою жизнь на до и после, отпечаталась во мне клеймом на всю мою жизнь. В моей памяти не осталось ничего, кроме боли, которую я испытывал тогда, лёжа на окровавленном полу сарая. Единственное, что утешало меня в то мгновение — это мысли о скорейшей смерти. Я думал о том, насколько бесполезны были мои попытки бороться с судьбой, которая имела право на существование лишь по одной-единственной случайности — из-за встречи с Ямадзаки и госпожой Макото.              В тот миг, теряя сознание и закрывая глаза, я грезил о том, что мне, вероятно, никогда бы не пришлось проживать все эти испытания, если бы только от меня избавились сразу после моего рождения.              Если бы только тётушка Макото не спасла меня тогда — моя душа затерялась бы где-нибудь в лабиринтах этого мира, и я бы навсегда остался лишь воспоминанием в сердцах тех, кто успел застать мою короткую жизнь.              Поэтому в ту ночь, умирая, я был счастлив. Я ждал своего конца, словно благословение, я мечтал о покое и верил, что моим мучениям пришёл конец.              Но… кто-то или что-то не желало так просто отпускать меня. Несмотря на ранения и обстоятельства, я смог выжить.              Тогда я ещё не понимал, что смысл моего существования заключался не просто в борьбе за свою свободу, я обязан был жить, чтобы очистить имя своей семьи, чтобы память о госпоже Макото Райдэн не соприкасалась с чернью клана, в котором ей, как и мне, никогда не было места.

«Танец в серебре»

             Спустя несколько дней, когда я очнулся в своём хоть и израненном, но дышащем теле, я с ужасом осознал, что всё ещё… жив.              Моё пребывание в реальном мире казалось мне кошмарным сном, из которого я хотел как можно скорее выбраться, но, как бы я ни пытался уйти или закрыться от солнечного света, у меня не выходило его избегать. Я лежал, прикованный к полу, накрытый несколькими мягкими одеялами, и не мог пошевелиться: моё сознание изредка улавливало какие-то силуэты, разговоры, проходящие на фоне, но в большинстве своём я не внимал ничего из происходящего вокруг. Лишь спустя несколько дней, когда я в очередной раз проснулся, я начал в полной мере осязать реальность, в которой всё обстояло немного иначе, чем я себе предполагал.              «Господин Райдэн, вы меня слышите…?»              Тогда, открыв глаза, я увидел перед собой лицо Ямадзаки. Поначалу мне показалось, что я сошёл с ума или что всё произошедшее было ужасным сном. Я был уверен, что уже никогда не увижу его — самурая госпожи Макото, не единожды спасшего мою жизнь.       Будучи ещё молодым и сентиментальным, Ямадзаки казался очень мудрым человеком. Он будто наперёд знал все мои мысли, знал, что я буду в ужасе, очнувшись, и поэтому, желая опередить мои вопросы, он первым начал говорить:              «Вы живы, господин. Всё закончилось. Вы в безопасности».              Я видел тревогу в его лице, видел, как печаль затмевает его взгляд, и оттого не мог поверить его словам. Сейчас я понимаю, что то было лишь беспокойство за меня и мою жизнь. Ямадзаки, который вместе с тётушкой Макото с самого моего младенчества присматривал за мной, вероятно, корил себя за случившееся.              Я же никогда не винил его.              «Где я…?»              Проснувшись посреди богами забытого места, похожего на старый, ветхий сарай, в котором каждая дыра в стене была заставлена досками, а вместо крыши на трухлявых перекладинах лежала обычная ткань, я не очень понимал своего положения. Беглец ли я? Ищет ли меня Кадзухиро? Или я вернулся обратно в поместье Райдэн?              «Нигде, господин. Вы свободны».              Услышав это, я удивлённо распахнул глаза, что отозвалось мгновенной болью в голове и всём моём теле. Я не понимал, что Ямадзаки имеет в виду, говоря, что я свободен. И это… начало внезапно пугать меня.              «Прошу вас, не двигайтесь и ни о чём не беспокойтесь, господин. Вы сейчас очень слабы. Если вам что-то нужно, попросите меня об этом».              Слыша его голос, такой безмятежный и уверенный, я не знал, что мне думать. Я хотел так много спросить: про свою мать, про Кадзухиро и, наконец, про то, как мне удалось выжить.              «Судьба снова послала вам испытания, господин…»              Будто вновь прочитав мои мысли, Ямадзаки начал рассказывать мне обо всём произошедшем в ту ночь в поместье Каэдэхара. Оказалось, что прямо посреди ночи в том самом месте, где Кадзухиро и его братья истязали меня, начался пожар. После него Кадзухиро объявил о моей пропаже. Он выставил всё так, будто, пока в поместье царила паника, я сумел сбежать.              На следующий день, когда слухи о моей пропаже дошли до клана Райдэн, переживая за моё состояние, Ямадзаки бросился на мои поиски. Он признался, что очень боялся найти меня, как и моего отца когда-то, сброшенным со скалы. Он полагал, что Кадзухиро, прознав о моей истинной природе, приказал избавиться от меня, однако Ямадзаки не смог скрыть своего удивления, когда, идя по дороге к поместью Каэдэхара, его внезапно остановили патрульные и вместо допроса отправили к одному из братьев господина Кадзухиро.              Он представился господином Кагэхару и, отогнав подальше всех своих слуг, сообщил Ямадзаки, что знает, зачем тот пришёл.              Условившись встретиться той же ночью, Кагэхару передал моё тело Ямадзаки, попросив его хранить молчание. По словам самурая, несмотря на то, что я два дня пролежал без сознания, мои раны были перевязаны, а сам я был тепло одет. Ямадзаки предположил, что именно господин Кагэхару спас меня в ту ночь, поэтому, сердечно поблагодарив его, самурай поспешил забрать меня и тайно увезти подальше от поместья клана Каэдэхара.              Когда Ямадзаки привёз меня сюда, в старый, разрушенный дом, который когда-то служил местом для их тайных свиданий с Макото, он обнаружил в одеждах, в которые я был завёрнут, конверт с письмом.              Ямадзаки не осмелился прочесть его, потому что на бумаге спешным почерком было написано… моё имя.              Выслушав его рассказ и попросив воды, я попытался встать с кровати, чтобы понять, насколько моё тело слабо. И, почувствовав резкую боль в ногах, я с ужасом осознал, что, вероятнее всего, парализован.       Однако Ямадзаки, наливая в пиалу воды, заверил меня, что это не так. Госпожа Юкико, моя служанка из дома Райдэн, осмотрела меня и сказала, что со мной всё будет в порядке. Услышав имя этой девушки, я пришёл в изумление: я искренне недоумевал, почему Ямадзаки позволил ученице Яэ Мико прознать о нашем местоположении, на что самурай лишь коротко улыбнулся.              Как выяснится позже, Юкико сбежала из поместья Райдэн следом за господином Ямадзаки. Меня удивил этот поступок, ведь мы не были настолько близки с ней, чтобы эта девушка рисковала своей жизнью ради меня. Однако теперь я понимаю, что то был просто повод сбежать от Яэ Мико и её безумных учений, в которые Юкико не желала вникать.              После всех рассказанных мне вестей Ямадзаки напомнил мне о письме от господина Кагэхару. Напившись воды и придя немного в себя, я нехотя, но всё же решил раскрыть его.              В нём господин Кагэхару написал всего лишь одну строчку.              «Нет благороднее клинка, чем клинок, покрытый серебром».              

«Танец возмездия»

      Мои дни после пробуждения в том старом доме тянулись, как один. Находясь между сном и реальностью, я почти не ощущал времени и пространства вокруг себя. Моё тело постепенно восстанавливалось, но мой разум с каждым прожитым днём всё больше угасал.              Ямадзаки и Юкико жили со мной под одной крышей: они ухаживали за мной, ходили по ночам в город за продуктами и лекарствами, а в свободное время старались как можно скорее привести в порядок наше жилище. Из-за приближающейся зимы они были обеспокоены тем, что в стенах дома имелись дыры, а крыша и вовсе не спасала от непогоды.              Мне же, прикованному к полу, было абсолютно безразлично. Я принимал лекарства, которые мне давала Юкико, и позволял Ямадзаки кормить и одевать себя лишь потому, что не хотел огорчать их. Я видел, как сильно они переживали, как много они делали и превозмогали, чтобы я встал на ноги, поэтому я не мог отказать им. Это было слишком жестоко — отбирать надежду у тех, кто в неё ещё верил.              Спустя несколько недель, одним утром, я с трудом, но всё же смог встать с постели. Я через боль поднялся с пола, но ноги не слушались меня. Из-за слабости я едва мог передвигаться, не говоря уже о том, чтобы полноценно ходить.       Ямадзаки отругал меня, сказав, что я должен был попросить его о помощи, если я захочу встать и выйти на улицу. Я чувствовал себя омерзительно жалким в тот момент, но понимал, что он прав: двигаться самостоятельно я никак не мог.              Первое время мне было невыносимо больно и даже страшно совершать обыкновенные шаги. Я боялся упасть, боялся переломать обе ноги, которые едва держали моё исхудавшее тело. Однако спустя неделю попыток мне всё же удалось. Благодаря Ямадзаки и Юкико я смог встать и почти без помощи пройтись по комнате, а затем и вовсе… выбраться на улицу.              Как оказалось, дом, в котором мы жили, находился по другую сторону горы, стоявшей неподалёку от поместья клана Райдэн.       Ямадзаки заверил меня, что добраться сюда почти невозможно, потому что здесь нет видимых дорог. Дом располагался на возвышенности, скрытой за густым лесом, куда люди не станут забредать просто так.       Услышав о том, что мы находимся в горах, я попросил Ямадзаки проводить меня по округе, и он, не подозревая о моих намерениях, согласился.              Последующие несколько дней, в сопровождении Ямадзаки, я гулял подле нашего дома, иногда уходя чуть вглубь леса. Я всё ещё был слаб, но иногда я просил самурая оставить меня на некоторое время. Я хотел одиночества и полной тишины, и, уважая мои желания, Ямадзаки исполнял мою просьбу.              И однажды, выйдя ранним утром на прогулку, мне удалось сбежать. Я, как и всегда, попросил Ямадзаки оставить меня, а после бросился в сторону той самой горы. Я изо всех сил бежал к ней, стараясь не думать о том, что собираюсь сделать. Мне было ужасно стыдно и больно оставлять Ямадзаки и Юкико, что заботились обо мне последние пару месяцев. Однако я не желал всего этого.              Как и прежде, я думал только о смерти.        Последние несколько месяцев, что я пролежал в кровати, я думал только о том, что хотел бы заснуть вечным сном. Я ненавидел просыпаться каждое утро, ненавидел свет, ненавидел день. И ещё больше я ненавидел ночь. Постоянные кошмары, картинки из прошлого и ужасы, которые со мной сотворили братья Кадзухиро — всё это снилось мне по ночам и уродовало мою и без того израненную душу. Именно поэтому, не найдя себе места ни во снах, ни в реальности, я был настолько потерян и сломлен, что, несмотря на усилия Ямадзаки и Юкико, я окончательно сдался.       Сквозь боль и страх я бежал по дороге к тому самому обрыву в надежде навсегда проститься со своей жизнью.       Однако, читая это, вы догадываетесь, что я остался жив.       Я не смог добраться до края склона: мои ноги отказали мне за несколько метров до него. Упав на землю, я испытал невероятную, колющую боль, не позволившую мне приблизиться к обрыву. Склонившись, я начал громко рыдать и проклинать абсолютно всё вокруг: я стенал, не понимал, почему судьба так жестока ко мне и зачем пытается сохранить мою никчёмную жизнь.       Однако я не желал принимать поражения — сквозь слёзы и боль я начал тащить своё тело по земле в надежде добраться до края обрыва.       Сломленный, униженный, брошенный собственной семьёй, я грезил о смерти. Я не видел смысла в том, что я пытаюсь бороться, я не видел смысла в своём жалком существовании.       Зачем я был рождён? Чтобы стать игрушкой в руках сумасшедшей жрицы? Или чтобы всю свою жизнь я провёл в изгнании и ненависти к своей же семье?       Впервые, с ужасом осознав свою бессмысленную участь, я начал ненавидеть госпожу Макото и её наказ «бороться». Я начал ненавидеть Ямадзаки за то, что он, когда я был ещё совсем младенцем, не смог убить меня.       Если бы только он исполнил приказ моей матери…       «Господин…!»       Конечно же, почувствовав что-то неладное, в то утро Ямадзаки отправился искать меня. Он нашёл меня лежащим у самого обрыва, куда я пытался добраться и сбросить своё бесполезное тело. Самурай очень быстро отыскал меня, вероятно, догадываясь, куда я смог сбежать.       «Господин…! Не надо!»       И, увидев меня, подобравшегося к краю, он бросился ко мне, не позволив завершить задуманное.       «Нет! Отпусти…!»              Громко рыдая и крича, я требовал отпустить меня, я молил о смерти и просил Ямадзаки оставить меня одного. Мой голос, рвущий воздух, раздавался эхом по всему горному склону, и абсолютно всё вокруг пронзалось моей отчаянной болью, которую я не мог более сдерживать…              «Почему ты не убил меня тогда…?! Зачем оставил меня в живых?!»              Впадая в истерику, я требовал от Ямадзаки ответов, которые он не мог дать. Всё, что он видел — это лишённого рассудка молодого юношу с изуродованным телом и сломленным духом. Он видел перед собой человека, который ненавидел свою собственную жизнь и при любой возможности желал закончить её, дабы стать свободным.              Поэтому единственное, что он сделал в тот миг, это просто обнял меня.              «Простите меня, молодой господин. Простите меня. Я не мог поступить иначе. Я не мог убить вас, не мог позволить этому случиться. Я любил и люблю вас как своего сына, я не мог этого допустить, я не мог…»              Прося прощения, Ямадзаки начал тихо плакать. Он прижимал меня к себе, ладонями поглаживая по волосам. Он весь дрожал, не в силах сдерживать всей той скорби и сожаления, что заполняли его душу…              «Госпожа Макото любила вас. Для неё вы стали смыслом её жизни. И перед своей смертью она взяла с меня обещание, что я не позволю вам сдаться, что я буду присматривать за вами, дабы люди из клана Райдэн не посмели сломать вас. Госпожа Макото прекрасно знала свою семью, она знала, что госпожа Эи и её советница сделают вашу жизнь невыносимой, поэтому она и желала, чтобы вы боролись, чтобы вы помогли своей семье…»              Слушая его откровение, я не мог сдержать удивления: я плакал, прижимаясь к его плечу, пока моё ослабевшее тело вздрагивало от холода и настигшей меня лихорадки. Я не понимал, о чём Ямадзаки говорит, я не внимал ни слова из того, что он ведал мне тогда…              «О чём ты говоришь…?»              Именно в то злосчастное утро, сидя на холодной земле горного склона, я узнал правду о судьбе своего отца и настоящей причине моего изгнания.              Мой отец был очень своенравным человеком: он желал превосходить всех и каждого и считал себя последней надеждой семьи Райдэн. Он сделал очень многое для того, чтобы наш клан по праву считался одним из сильнейших в Японии. Однако любовь к женщине, которую он насильно женил на себе, погубила его.       Он боготворил Эи и, считая её только своей, бесцельно ревновал и ненавидел каждого, кто осмеливался даже взглянуть на неё. Иногда он выходил из себя и кричал на неё, запрещая ей показываться перед другими мужчинами. Однако он никогда не поднимал на неё руки и не смел причинять ей боль.              Райдэн Эи жила в заточении, но была очень любима. Мой отец не чаял в ней души, и поэтому, когда он узнал о её измене с другим мужчиной, он не вынес этого и в ту же ночь изнасиловал мою мать в отместку за предательство. После он просил прощения и каялся за содеянное, однако ни Эи, ни её верная подруга Яэ Мико, желавшая наказать его, не слышали его и вполне справедливо желали ему смерти.              До сих пор не известно, исполнили ли они свой план мести или мой отец, не выдержав своего горя и позора, покончил с жизнью сам. Единственное, что поведал мне тогда Ямадзаки — это то, что на самом деле истина всего произошедшего крылась в совершенно другом. В корыстных целях Яэ Мико и Эи заиметь власть над кланом Райдэн.              Ещё несколько лет назад, задолго до своей смерти, мой отец издал приказ, в котором говорилось о том, что его первый сын, рождённый в клане Райдэн, станет его полноправным наследником. Он станет новым главой семьи, и дальнейшая её судьба будет лежать только на его плечах.              Эи, подначенная жадностью Яэ Мико, не хотела этого. Она хотела власти, хотела занять место моего отца и не позволить его приказу о наследнике случиться. Она ненавидела моего отца и желала отобрать у него всё, что он имел.              Поэтому, когда я появился, я был для неё не просто отродьем или изгоем, я был её конкурентом. Она боялась, что я стану наследником первого порядка и займу её место главы семьи. К тому же в прошлом… она уже однажды избавилась от мальчика, родившегося задолго до моего появления.       «Госпожа Макото знала о том, что её сестра жаждет власти. Она хотела остановить её, хотела спасти вашу жизнь, чтобы вы стали полноправным главой клана. Поэтому она наказала вам бороться, господин, она хотела, чтобы вы помогли своей семье…»        Поражённый этой правдой, я не мог прийти в себя и подобрать хотя бы слово. Я не ведал всего этого, не понимал, почему Ямадзаки никогда не говорил мне о том, что я должен был стать настоящим главой семьи. Даже известие о том, что у меня когда-то был брат… Оно никак не умещалось в моей голове.       Выяснив всю эту истину, я не знал, что мне теперь делать со своей жизнью. Я не ведал ни собственных желаний, ни стремлений, я не хотел ничего, кроме того, чтобы заглушить свою боль.              «Ваша смерть, юный господин — это то, чего Эи и Яэ Мико хотели больше всего. Не позволяйте им этой радости…»              В то мгновение я впервые ощутил странное, неясное мне чувство…              «Теперь вы свободны, господин, и вольны делать всё, что хотите…»              Оно было таким едким, таким изнуряющим, словно волна разрастающегося огня…               «А я приму любое ваше решение и до конца своих дней не посмею оставить вас. Даже если весь мир возненавидит вас, я ни за что не отвернусь…»              Желание, которое я очень робко, но всё же начал познавать…              «Ямадзаки, я…»              …это было рождённое во мне желание мести.              «Я хочу стать сильнее…»              В то мгновение мой разум был до предела истощён, моё тело сломано, однако моя воля… я вновь начал ощущать её. Я чувствовал, как по моим венам растекается горячая, кипящая от ненависти кровь…              И пускай от боли и холода, от всего, что мне довелось пережить в то утро, я потерял сознание, уже тогда я понимал: это было начало моего нового пути.              Моей новой борьбы, целью которой стало возмездие.       

«Танец наступления весны»

      Спустя несколько недель я окончательно пришёл в себя. Моё тело стало сильнее и крепче, я стал питаться и с охотой принимать лекарства, которые мне приносила Юкико. Я стал более разговорчив и открыт, однако мой голос и мой разум — стали холоднее.       Я перестал обращать внимание на боль, которую мне всё ещё приносили ночные кошмары. Я переживал их, как и прежде, но вместо забвения я испытывал яростный гнев, который умело вымещал в каждодневной работе.              Я помогал Ямадзаки восстанавливать дом, совершал длительные прогулки по горам, но самое главное, я начал тренироваться.              Одним вечером, упав перед самураем на колени, я попросил его обучить всему, что он знает и умеет. Я не был готов к большим нагрузкам, но моя ненависть, моя жажда мести закипала во мне с каждым днём всё больше и больше, она не давала мне покоя и, сделавшись новым смыслом моей жизни, была единственной моей целью.              Я мечтал отомстить Райдэн Эи и Яэ Мико не за то, что они сделали со мной. Я желал убить их в наказание за жадность, за то, что они отобрали мой престол и мою жизнь как главы моего клана.              Одна лишь мысль, что я мог главой быть семьи Райдэн, частью которой я хотел стать, не давала мне покоя. Она душила меня едкой завистью и яростью, поэтому я желал справедливости.              Ямадзаки видел, как сильно я переменился с того самого дня, когда узнал своё истинное предназначение. Отчасти он был рад, что я нашёл новый смысл своей жизни, но в то же время его пугало моё состояние. Он говорил, что я не должен спешить в своих решениях, и, чтобы стать сильнее, понадобится очень много времени. Он готов был обучать меня с самых азов, однако для него, простого самурая, эта задача казалось слишком сложной.              Поэтому на мою просьбу о тренировках он сказал, что ему нужно немного времени, дабы принять окончательное решение.       И спустя несколько дней, придя ко мне, он заявил, что знает человека, который за короткий срок сможет обучить меня фехтованию и владению клинком.              Это была госпожа Бэй Доу — мастер меча, живущая у китайской границы.              Новость о том, что я отправлюсь к ней, совершенно потрясла меня. Я не понимал, каким образом я смогу пересечь китайское море и оказаться в другой стране. На что Ямадзаки заверил меня, что у него есть человек, который сможет организовать эту поездку без огласки, и, более того, Ямадзаки намеревался поехать вместе со мной.       Хоть и не показывая этого, я был вне себя от восторга. Я не мог поверить, что судьба наконец делает шаги мне навстречу и что совсем скоро я смогу стать по-настоящему сильнее. Я не боялся ничего: я был уверен, что самое страшное, что могло со мною случиться, уже произошло, и теперь, стоя перед лицом трудностей, я не страшился заглядывать им в глаза. Я был уверен, и решителен, готов и к любым испытаниям, ждущим меня в ближайшем будущем.       С того самого дня я начал ждать нашей поездки в Китай, которая состоялась с приходом весны, когда снег сошёл в воду, солнце стало теплее, а моя жизнь окончательно перестала казаться мне бессмысленной.

«Танцующий у нефритовых камней»

      Дабы не оставлять Юкико совершенно одну, Ямадзаки предложил ей поехать с нами. Однако она отказалась, сказав, что у неё есть дела в Японии. Как выяснится позже, она пойдёт в ученики к госпоже Сангономии, чтобы научиться врачебному делу.              Похвалив Юкико за старания и преданность, мы с Ямадзаки попрощались с ней, а сами, спустя несколько дней оставив наш небольшой дом, наконец отправились в порт, располагавшийся на границе. Дорога к нему заняла почти целую неделю, однако нам всё же удалось добраться до порта незамеченными.              Всю дорогу до Китая я смиренно молчал и делал абсолютно всё, о чём говорил мне Ямадзаки. Я не знал жизни за пределами своего родного поместья, не говоря уже о другой стране, поэтому, находясь подле своего самурая, я полноценно доверял его решениям и старался не создавать ему проблем.              Впрочем, одним вечером, когда мы, приближаясь к китайской границе, плыли на корабле, я всё же спросил Ямадзаки, кто тот самый человек, что помог нам перебраться в Китай? Самурай в ответ лишь покачал головой, сказав, что не может назвать его имя — человек просил остаться в тени.              Я уважал это решение, подозревая, что у моего подчинённого просто есть несколько важных «связей», которые, возможно, не хотели быть замеченными в делах наследника другой семьи.       Несмотря на свой статус беглеца и изгнанника, я всё ещё был выходцем благородного клана, главой которого я намеревался стать.              Именно поэтому, когда я прибыл в Китай, мною вполне ожидаемо заинтересовались в Нефритовом дворце.              Несмотря на странность обстоятельств, едва только сойдя с корабля, я привлёк к своей персоне очень много внимания. Посыльный Бэй Доу, отправленный к нам с Ямадзаки, сопроводил нас до края города, где на отшибе, между высоких чёрных гор, располагался невероятной красоты дворец, как оказалось позже, принадлежавший госпоже Нин Гуан.              Она была наставницей госпожи Бэй Доу и занимала высокий пост при Императорском дворце. Прознав о том, что на учение к одной из её подопечных приехал сын клана Райдэн, она была крайне изумлена. Она прекрасно знала о моей семье, потому что владела рудниками, которые поставляли в Японию металлы для изготовления оружия. Этим занимались в кузницах семьи Каэдэхара, которые моя мать получила в своё распоряжение в качестве условия о перемирии между кланами.              «Что происходит в твоей семье? Почему твоя мать отказывается работать с нами? Как только кузницы перешли в её руки, она перестала отвечать на мои письма…»              Услышав этот вопрос от госпожи Нин Гуан, я понял, что её интерес ко мне заключался только в делах торговли. Этот подход, без любезностей и напускного дружелюбия, я оценил в полной мере, и поэтому ответил ей с долей той же уверенности. Я солгал, что моя мать лишена всякой хватки в вопросах подобных дел, и, как только я стану новым главой семьи, я обязательно решу эту проблему.              Ямадзаки, всё это время стоявший рядом, сама госпожа Нин Гуан и даже её подчинённые пришли в откровенное изумление, услышав в моём голосе столько самоуверенности и даже едкости. Впрочем, никто из них не стал задавать вопросов, единственное, что произнесла госпожа Нин Гуан — это распоряжение выделить нам с Ямадзаки комнаты в её дворце.              С её стороны это было долгосрочное вложение в будущее и вместе с тем жест доброй воли, который положил начало моему пребыванию в Китае.       

«Танец ветра в лунном свете»

      Отрезок моей жизни, прошедший в стенах Нефритового дворца, запомнился мне как один день. В то время я, поглощённый желанием мести, не думал ни о чём, кроме своих тренировок.       Госпожа Бэй Доу, оказавшаяся поистине искусным наставником, была очень добра ко мне и вместе с тем предельно справедлива. Она была невероятно талантливой фехтовальщицей, которая обучала этому искусству самураев. Некоторые японские кланы отправляли к ней на обучение своих детей: молодых людей и девушек, желавших пройти тренировки госпожи Бэй Доу. Они славились своей эффективностью и включали в себя строгий распорядок дня, которого я, как и другие ученики, придерживался на протяжении целого года.       Поначалу я был совершенно безнадёжен. Я не умел нормально держать клинок, сохранять стойку, взбираться на лошадь и даже быстро бегать. Бэй Доу отмечала мою невероятную выдержку, однако этого не хватало для ведения настоящего боя. Мои руки были очень слабы, я не мог научиться выпадам, не мог удержать в руках длинного меча.       Иногда по ночам, ощущая слабость во всём теле, я хотел плакать от собственной ничтожности, но я не позволял себе этого. Я научился мириться с проигрышами и старался выполнять все рекомендации своей наставницы.       По утрам вместо завтрака я сразу же отправлялся на тренировки: я бегал, практиковался в рукопашном бою, набивал себе ушибы и всякий раз, падая, вставал.              Другие ученики госпожи Бэй Доу находили меня немного странным: небольшая проблема в языковом барьере и различие менталитета сделало меня одиночкой среди них. Однако я, по жизни привыкший к роли изгнанника, не обращал на это никакого внимания. И пока мои товарищи отмечали праздники, ходили вместе на охоту или просто прогуливались, я занимался тренировками.       Однажды на очередных совместных учениях, в которых я всегда проигрывал своим соперникам, к нам во время занятия внезапно нагрянула госпожа Нин Гуан.       Она в сопровождении своих слуг желала навестить Бэй Доу и проследить за ходом тренировки. Я старался не упасть в грязь лицом перед госпожой Нин Гуан, однако всё равно проиграл в товарищеской схватке. И после занятия, когда Бэй Доу подходила к каждому из нас, ко мне вместо неё внезапно подоспел совершенно незнакомый молодой человек.       Это был невысокого, примерно моего роста юноша с очень красивым лицом и большими выразительными глазами. Он очень сильно отличался ото всех присутствующих, потому что был настоящим европейцем: его золотые длинные волосы, его хитрая улыбка и тонкие, почти женские руки, в которых он держал трость, так сильно поразили меня, что я, встретившись с ним взглядами, не заметил даже, как он замахнулся палкой, дабы с силой хлестнуть меня по ногам.       Выдержав удар, я резко отскочил назад и, подняв изумлённый взгляд к незнакомцу, молчаливо возмутился. В ответ он лишь улыбнулся и, ещё крепче сжав свою длинную трость, вновь бросился ко мне. Он принялся бить меня по рукам и ногам, размахивая палкой, словно копьём. Я не мог поверить, что юноша, имея столь худое телосложение, мог так уверенно обращаться с обычной бамбуковой тростью, которая в его руках ощущалась как настоящее грозное оружие.       Я стоически выдержал все его выпады, вплоть до тех, которыми он наносил неглубокие порезы. Однако под конец, когда мальчишка направил трость прямо к моему животу, я не смог выдержать очередного удара и свалился на землю.       С трудом приподнявшись, я вновь взглянул на незнакомца, который, подойдя ко мне, продолжал так же лукаво, почти лихорадочно улыбаться, словно сумасшедший, обнаруживший для себя новую забаву. На мгновение мне стало не по себе от этого взгляда, ведь, несмотря на то, что за нашей схваткой наблюдали Нин Гуан и Бэй Доу, мне стало страшно. Я ощущал исходящее от этого парня безумие, схожее с тем, что я чувствовал на себе, будучи ребёнком, заточённым Яэ Мико в холодной одинокой комнате.              Однако вместо ожидаемых унижений, вместо того, чтобы вновь ударить меня, молодой человек наклонился и с улыбкой протянул мне руку. На секунду я замешкался, совершенно поражённый его поведением. Он казался мне странным, чудаковатым и более того… очень опасным.               Он помог мне встать и, слегка хлестнув меня по коленям, снова улыбнуться:              «Перестань полагаться на силу своего тела. Твоё преимущество — это ловкость, а своей выдержкой и крепкими ногами ты сможешь свернуть шею любому, даже самому сильному противнику».              Слушая его наставление, я начал окончательно теряться. Я был уверен, что это, как и все, обычный ученик Бэй Доу, однако его статус, как оказалось, был куда выше остальных.              «Кто вы такой?»              Именно так я впервые встретился с принцем Белой Луны — молодым господином Бай Юэ.              Он был помощником госпожи Нин Гуан, который иногда захаживал вместе с ней к госпоже Бэй Доу, дабы взглянуть на её новых учеников во время тренировок.              Как и выяснится позже, я отчего-то очень сильно заинтересовал принца Белой Луны. Он находил нас весьма похожими и поэтому всегда с любопытством следил за моими тренировками, в которых я изнурял себя. Вероятно, посчитав меня никчёмным и жалким, он решил преподать мне урок. И после того, как в тот день он избил меня палкой, он попросил госпожу Бэй Доу отдать меня к нему на обучение.              «Позвольте мне заняться его подготовкой…»              Именно так и началось моё знакомство с господином Бай Юэ, который на деле был обычным беженцем, носящим красивое имя Итэр.       

«Танец вездесущей красоты»

      После того самого дня, когда я попал в руки принца, моя жизнь начинала приобретать совершенно другие краски.              Впервые за всё время, помимо Ямадзаки и Юкико, у меня появился человек, которому я не боялся доверять.              Итэр казался удивительным: он действительно был схож со мной как внешне, так и судьбами, в которых, словно в параллелях, было заключено невероятное количество ужаса и боли, что мы оба вынесли на своих плечах.              О своём прошлом он говорил совсем немного: в основном наше общение заключалось в тренировках, в которых он учил меня хитрости и изворотливости. Он говорил, что я идеальная мишень для врага, и это первое, что может сыграть мне на руку.              Удивительно, но я достаточно быстро начал доверять ему. Вероятно, он просто умело доказывал мне своим примером то, насколько обычный парень, не имевший ни высокого роста, ни крепкого, сильного тела, мог легко и непринуждённо обращаться с любым оружием. У принца было много потрясающих навыков: он умел искусно обманывать, умел притворяться и внушать противникам их превосходство. И именно этим он пользовался — он играл на чувствах своих врагов и смог меня научить этому искусству. Он говорил, что наше сходство, что наше положение и наши жизни так удивительно напоминают друг друга, и поэтому он, желая помочь мне, подарил знания, которые когда-то смогли спасти его самого.              Наши тренировки перестали быть для меня изнуряющими, я начинал находить в них больше смысла, чем в простых боях. Я научился ловко уворачиваться от любых выпадов и ударов, научился высоко прыгать и перекатываться из любого положения. Итэр заметил, что у меня прекрасная стойка ног и что, когда я двигаю ими, я делаю это словно в танце, с такой же размеренностью и плавностью.              Я не мог поделиться тем, что всю свою юность на радость одной обезумевшей жрицы я занимался танцами, однако именно это и помогло мне освоить совершенно новый подход к тренировкам.              Вместо грубой силы я использовал своё тело, двигаясь ловко и безмятежно, будто ветер между деревьев. А вместо длинного клинка, с которым я пытался учиться фехтованию, Итэр предложил мне попробовать кайкэн.              Однажды, оставшись в купальне с принцем наедине, он начал рассматривать моё усеянное шрамами тело, находя его невероятно красивым. Он говорил, что я — прямое отображение настоящего японского аристократа. Пока моё лицо кажется изящным и привлекательным, под слоем одежды я скрываю тяжесть своего бремени. Он назвал это искусством жизни, которого придерживался сам.              «Знаешь, почему мне удаётся обманывать всех и каждого? Потому что я сам — одна большая ложь. Моё красивое лицо, яркие золотые глаза и тонкое тело внушают людям мысль, что я безобиден. И как только они дают слабину, я беру в руки клинок и вонзаю его по самую рукоять. Люди, которые недооценивали меня — все они мертвы».              Я слушал его речи и поражался всему, что он говорил. Этот человек смог сделать своим оружием то, что я считал своей слабостью. Я всегда думал, что моя женственность, моё красивое лицо и тело были моим проклятием, забавой, благодаря которой на свет появилась проклятая «госпожа Минами». Однако Итэр… он был совсем другой. Он использовал своё тело и лицо не для защиты, а для нападения.              «Мне кажется, что та вещица, которую ты привёз с собой, тот короткий клинок… Он идеально описывает тебя, Дзуши. Он совсем мал и лёгок, но очень красив. С виду он кажется совсем простым и безобидным, но, если обнажить его острое лезвие, он сможет убить кого угодно…»       В тот вечер, после этого разговора, я не мог уснуть целую ночь. Я сидел на крыльце и, рассматривая в руках кайкэн, подаренный мне Яэ Мико, думал о своей цели и мести, которую намеревался совершить.              Я желал этого как никогда прежде. И вместо обыкновенной вещи, которую я считал своим проклятием, я впервые ощутил в своей оружие, наполненное силой. Настоящей, заключённой в лёгкости и танце, в плавности движений и, наконец, в моей природной красоте.              В ту ночь я поклялся, что стану главой клана Райдэн, использовав лишь один-единственный кайкэн в своей руке.              

«Танец на воде»

      Закончив своё обучение у госпожи Бэй Доу и господина Бай Юэ, я должен был вернуться в Японию. Спустя почти два года после моего прибытия в Китай я успел истосковаться по родным краям и желал как можно скорее направиться обратно домой.              В ночь перед моим отъездом госпожа Нин Гуан устроила праздник. Она собрала всех своих подчинённых, моих товарищей и друзей, чтобы должным образом проводить меня в дальнейший путь. Никто из них не ведал моих настоящих планов, и для большинства моё возвращение домой считалось чем-то победным, чем-то особенным для меня как будущего главы своего клана.       Я подозревал, что госпожа Нин Гуан прекрасно знала о моём положении и о том, что на самом деле я беглец. Однако она никогда не поднимала этой темы в разговоре и продолжала делать вид, что доверяет мне.       Самое печальное прощание меня ждало с господином Бай Юэ. Несмотря на обстоятельства, Итэр не желал, чтобы я возвращался. Он не хотел отпускать меня, говоря, что я могу остаться с ним, в Китае. Он признался, что любит меня как своего первого настоящего друга, как человека, в котором он увидел родную душу.       Я слышал, как горько ему было прощаться со мной, но я не мог остаться. Я пообещал, что, как только я закончу дела со своей семьёй, мы обязательно встретимся. Я дал ему слово, что буду писать письма и посылать подарки.       У него не оставалось выбора, он вынужден был смириться с моим решением, и, прежде чем отпустить меня, прежде чем позволить мне взойти на борт корабля, который должен был вернуть меня в Японию, он посмотрел на меня, и, когда мы стояли по обе стороны от границы, он, смеясь, сказал:       «Когда в следующий раз ты приедешь в Китай, Куникудзуши, пообещай, что вернёшься завоевателем и главой своей семьи. Принц Белой Луны не ведёт дружбу с неудачниками».       В ответ ему я улыбнулся. Уже тогда, возвращаясь в Японию, я знал, что клан Райдэн ждёт новая ветвь истории.       Два года, проведённые в Нефритовом дворце, были для меня как глоток свежего воздуха: я познал другую сторону жизни, ту, которой у меня никогда не было прежде. Я чувствовал себя поистине сильным, моё тело и разум пришли в порядок, а мой дух был настолько крепко закалён, что, возвращаясь домой, я был как никогда спокоен. Я знал, что меня ожидает, и не страшился собственных решений, поэтому намеревался действовать очень быстро.              Вернувшись в Японию вместе с Ямадзаки, я отправился в тот самый старый дом, где мы жили до поездки в Китай. Дорога до Киото заняла всего несколько дней, ведь теперь я мог свободно передвигаться на лошади, мог сражаться и выживать, как и подобает настоящему главе своего клана.              Ямадзаки подмечал тогда, что я очень сильно изменился: во мне появился стержень, мой взгляд стал острее, а движения и голос обрели истинную статность. Наверное, именно поэтому, увидев меня спустя два года тренировок, Юкико пришла в изумление. Она помнила меня ещё мальчишкой: слабым и побитым, готовым сброситься с обрыва от боли, что наполняла его душу.              Теперь же перед собой она видела сильного духом мужчину, мечтавшего столкнуть с того самого треклятого обрыва свою собственную мать.              Я грезил о дне, когда смогу добраться до поместья клана Райдэн, когда смогу наконец отомстить за всё, что они сделали с моим телом и разумом. Я готов был стать их проклятием, ураганом, который убьёт всех и каждого, кто осмелится встать у меня на пути.              И пока в моей голове творился сущий хаос, с виду я казался предельно спокойным и умиротворённым. Я научился этому у принца Белой Луны. Я надевал маску безразличия, не желая показывать своих истинных чувств даже близким друзьям. Они спокойно принимали это и так же, как и я, ждали того самого дня.              Дня моего провозглашения как главы клана Райдэн.              Я готовился к нему всего пару недель. Мне нужно было немного времени, чтобы найти одежду, получить необходимые письма и собрать информацию о происходящем в моём доме. К моему не удивлению, в нём ничего не изменилось: моя мать, чахнувшая над своими владениями, жила в заточении, закрывшись от всего мира; мои пустоголовые сёстры, оставшиеся подле неё, вели разгульный образ жизни, а Яэ Мико, как и прежде, упивалась своими извращёнными фантазиями в храме Минами.              Мне была совершенно безразлична их никчёмная жизнь, которую я намеревался самым простым образом прервать. Я не испытывал ничего, кроме желания убить их всех и занять место Райдэн Эи — место, которое с самого начала должно было мне принадлежать.              И, наконец подготовившись и взяв в руки свой клинок, я ступил на дорогу своего долгожданного возмездия.              

«Танцующий с клинком»

      В тот самый день, когда я должен был нагрянуть в поместье Райдэн, в храме Минами состоялось событие: Яэ Мико приглашала всех на торжество, открытое в честь приезда одной очень влиятельной гостьи. Это была дочь господина Сангономии: красивая и утончённая, она была настоящей загадкой, блуждающей в разговорах высшего общества. Среди чиновников и феодалов госпожа Сангономия была некой тайной, разгадать которую на деле оказалось совсем несложно: у бедняжки была такая тонкая и бледная кожа, что она не выдерживала воздействие солнечного света, и поэтому госпожа Сангономия с раннего детства не покидала своей комнаты.              Однако каким-то неведомым образом до неё дошли слухи о привлекательном учении храма Минами. И, желая посетить его, она написала письмо Яэ Мико с просьбой устроить для неё приём поздней ночью — единственное время, когда она может появиться на улице.              Яэ Мико, обрадованная тем, что стала интересна дочери очень влиятельной семьи, потеряла всякую бдительность и устроила целый праздник в честь приезда госпожи Сангономии. Она и её ученицы встретили госпожу, её верного самурая и слугу, которых проводили в главный зал поместья Райдэн. Поначалу планировалось провести встречу только в стенах храма Минами, однако Райдэн Эи очень захотела повидаться с госпожой Сангономией лично: она пригласила её к себе на аудиенцию, надеясь укрепить отношения с наследницей одной из очень влиятельных семей.              И пускай на самом деле это была лишь иллюзия, построенная Эи ради выгоды и дальнейшего истребления семьи Сангономии, как она это делала в отношении остальных кланов, госпожа Сангономия была уверена, что удача останется на её стороне.              Именно поэтому, оказавшись в зале поместья Райдэн, молодая девушка не страшилась присутствия грозной и властной Эи, совсем наоборот — она вела себя очень нежно и даже улыбалась, прикрывая своё лицо маленьким зонтиком, боясь, что свет от фонарей испортит её тонкую кожу.              Впрочем, даже это не смущало жрицу храма Минами. Она была так счастлива видеть госпожу Сангономию, осыпала её комплиментами и ждала, когда та, договорив с Эи, отправится вместе с ней в её святилище…              «Вы так красивы, госпожа. Вы — настоящий цветок в покрытом льдом саду…»              Воспевая её изящество, её удивительного оттенка бледную кожу, её тонкие, нежные руки и, наконец, её длинные, иссиня-чёрные волосы, которые, словно ночной несвобод, манили своей безмятежностью, Яэ Мико желала лишь одного — чтобы эта прекрасная девушка протянула ей свою ладонь и согласилась стать частью её храма…              Однако…              Стоило в один миг госпоже Сангономии отнять от головы маленький зонтик, что скрывал её лицо, казалось, весь мир замер в ужасном осознании…              Та невероятной красоты девушка, та, которую Райдэн Эи и Яэ Мико самовольно впустили к себе в дом, оказалась до боли знакомым им обоим юношей, вернувшимся в свои родные края ради возмездия.              «Куникудзуши…?!»              Видеть их испуганные, удивлённые лица в момент нашей встречи было невероятно сладостным моментом. Я ликовал, созерцая страх в глазах своей родной матери, которая всё это время была уверена, что я мёртв.              «Здравствуй, мама».              Я наконец подал голос и обличил себя. Теперь у неё не было сомнений, что приглашённая ею госпожа Сангономия на самом деле оказалась мужчиной.              В тот же миг Эи резко поднялась и бросилась ко мне, обнажив свой клинок. Яэ Мико, испугавшись, отпрянула в сторону и кинулась прямиком к дверям. Я намеренно позволил ей сбежать, отвлёкшись на клинок Райдэн Эи. Моя мать, несмотря на свой возраст, прекрасно им владела. Она была невероятно сильна, но именно это и стало её погибелью.              «Ты в самом деле выжил, Куникудзуши?»              Казалось, мама была зла на меня, ведь она прекрасно знала, зачем именно я вернулся. Она боялась этого всю свою жизнь, и главный её страх наконец предстал перед ней в своём самом ярком величии.              Мне было всё равно на неё, я не тешил себя радостью, что вот-вот смогу убить эту женщину, единственное, чего я хотел — это своё законное место главы клана Райдэн.              Именно поэтому, отбросив чувства, я встал на ноги и, вообразив в своей голове спокойную мелодию флейты, позволил ей вести меня. Я ловко уклонялся от каждого выпада Эи, я уворачивался от её катаны, словно ветер, рассекающийся под движением быстрого клинка. Я был безмятежен и совершенно отрешён: меня не волновало происходящее вокруг, не беспокоила суета, начавшаяся в поместье.              И пока у дверей зала стоял Ямадзаки, пока он сторожил главные ворота, не позволяя никому из самураев помешать мне совершить задуманное, я размеренно исполнял свою месть. Не давая прикоснуться к себе, я издевался над своей матерью, а затем, ловко вынув из-за пояса кайкэн, я одним движением метнул его прямо в её плечо. Женщина содрогнулась, выхватила клинок и, отбросив его в сторону, попыталась ринуться к дверям с противоположной стороны. Я знал, что, как только она получит ранение, она поспешит скрыться: она ненавидела орудовать своей катаной в закрытом помещении, поэтому она намеренно пыталась вытащить меня во двор, прямо на улицу.       Забрав свой клинок, я поспешил за ней, не боясь потерять её из виду. Я прекрасно знал каждый её шаг и оставался совершенно безмятежен. Я сбросил с себя тяжёлые одежды и заколки, которые мешали мне передвигаться, и направился во двор. По дороге к нему на меня пытались напасть несколько самураев, которых, ловко обходя, я насмерть закалывал своим кайкэном. Я запрыгивал им на спины и вонзал клинок прямо в глазницы, а затем ногами сворачивал им шеи — до пронзительного хруста, как учил меня Бай Юэ.       Я не боялся быть пойманным, не боялся ранений или мелких неудач, я вернулся домой, чтобы доказать свою власть и своё превосходство. И я совершал все эти убийства, приходя в откровенный восторг от чувства вседозволенности.       Добравшись до Эи, которая ожидала моего появления в саду, я ловко отбился от её атак и, перешагивая, словно в танце, смог увести нас в сторону небольшого склона, ищущего вниз, к казармам самураев.       Я хотел публично казнить свою мать на глазах её воинов, чтобы они знали и видели, как власть клана Райдэн переходит в мои руки. Поэтому, столкнув Эи со склона и бросившись вслед за ней, я оказался над её телом и занёс удар клинком, который она смогла отбить…       «Куникудзуши…!»              Она звала меня по имени, будто пытаясь вразумить. Но эти попытки были столь жалки и наивны, что в ответ я мог лишь лихорадочно рассмеяться. Я забавлялся, представляя, какой ужас творится в её голове…              «Ты разве не рада видеть меня, мама? Все хорошие матери любят своих детей…»              Я знал, что давлю на самое больное, и оттого ликовал ещё больше. Я видел истинный страх в лице Райдэн Эи, и в одно мгновение, ловко выбив из её рук катану, я вновь повалил её на землю.              «Куникудзуши…»              Перед самой её смертью, не дрогнув и не сказав ничего более, я просто вонзил в её грудь клинок, до самого конца, до хриплого стона, сквозящего ужасом и градом слёз, которые она пыталась мне явить.              «Куникудзуши…»       Она умирала, лёжа на земле и истекая кровью перед глазами своих же самураев, что сбежались на крики. Ни один из них не осмелился и не рискнул подойти ко мне. Потому что они видели ужасную, отвратительную сцену, в которой молодой человек, словно охваченный демонами, истязая свою родную мать, бесконечное количество раз вонзал в её тело клинок, упиваясь криками и чужой болью.              Я был весь в её крови, я был вне себя от ярости и гнева, который вымещал на женщине, что смела называть себя моей матерью.              «Ничтожество…!»              Я сделал это. Я отобрал чужую жизнь, я убил Райдэн Эи на глазах теперь уже своих самураев и слуг. Я поднялся с земли и, оглядев людей вокруг себя, наконец с гордостью произнёс те самые заветные слова, которые мечтал озвучить последние два года.              «Теперь я, Куникудзуши Райдэн — ваш господин и глава своего клана. Кто осмелится пойти против меня, будет казнён моею рукой».              Спустя несколько часов после моего провозглашения я приказал своим самураям привести ко мне моих сестёр. Их я казнил так же прилюдно, как и свою мать. Некоторые из их слуг пытались остановить меня, но и с ними я смог жестоко расправиться.              Любой самурай, что пытался напасть на меня, был убит либо мной, либо Ямадзаки. Вдвоём мы смогли навести страха на всех моих подчинённых, от которых я уже тогда намеревался избавиться. Это были люди моей матери, они не хотели идти следом за мной, ведь я лишил их даймё жизни.              Однако тогда меня не волновали их судьбы. Единственный человек, которого я никак не мог упустить из виду — всё ещё оставался в живых.              Яэ Мико схватили по пути в храм. Я приказал отвести её туда и вызволить всех её учениц, связать их и убить. Мне было безразлично, каким образом они умрут, я не хотел марать свои руки об этих женщин, я желал добраться только до одной из них — той, которая и основала это проклятое учение «Минами».       Добравшись до храма, я встретил Яэ Мико в главном его зале: она, как и её мёртвые ученицы, была связана. Она сидела посреди смятых цветов ликориса, окрашенных кровью её любовниц, с которыми устраивала отвратительные оргии в этом самом месте.              Заходя в храм, я поклялся, что сожгу его дотла. Но перед тем я вдоволь хотел насладиться криками и мучениями Яэ Мико.              «Ты не ожидала встретить меня снова, верно?»              Подойдя к ней, связанной по рукам и ногам, я не дождался её ответа и ударил по лицу, заставив громко застонать. Яэ Мико вся тряслась от страха, хоть и старалась не показывать своих истинных чувств. Она пыталась улыбаться и смотреть на меня так, словно только и ждала, пока я приду за ней.              На самом же деле я прекрасно чувствовал, как сильно она дрожит, боясь своей участи. Он лежала передо мной в крови своих же учениц, будто счастливая тем мгновением, что смогла застать.              «Ты добился, чего хотел? Стал главой нашего клана… так прелестно…»              Я знал, чего она добивается, я подозревал, что она начнёт говорить нечто подобное, и поэтому, лишь усмехнувшись в ответ, я бросился к ней и, схватив за волосы, одёрнул её голову назад, одним резким движением вонзив кайкэн в её глотку.              «Больше ты не скажешь ни слова».              Её кровь хлестнула мне в лицо, а её крик, её агония, в которой она билась несколько секунд, настолько сильно оглушили меня, настолько впечатлили мой воспалённый разум, что, столкнув тело женщины обратно на землю, я внезапно, лишившись рассудка, вонзил кайкэн ей в шею снова.              «Мерзкая тварь…»              Я задержал свою руку, вытянул клинок, а затем снова воткнул его по самую рукоять. Затем снова, снова, снова и снова. Я истязал её с таким упоением, которого не чувствовал, когда казнил свою мать.              «Мерзкая, мерзкая, мерзкая…»              Я оскорблял её, начиная терять самообладание. Я ненавидел её так сильно, что не мог успокоиться, даже когда она замолчала. Она умерла, а я продолжал издеваться над её телом, я начал громко плакать, навзрыд проклиная Яэ Мико, Минами, её учениц и всё то, что эти люди сделали со мной.              Я не слышал своего голоса: я поддался безумию, позволив ему охватить себя, позволив своей боли, своему отчаянию наконец свободно зазвучать. В ту ночь, истязая тело Яэ Мико, я вспоминал всё, что она сотворила со мной и нашим кланом. И за каждый совершённый ею грех я вонзал в неё свой клинок.              Я убил Яэ Мико её же подарком.              Маленьким кайкэном в чёрном футляре, который после убийства жрицы я бросил в огонь. Я приказал своим самураям сжечь храм Минами дотла, а его остатки утопить в горной реке, ведущей далеко за горизонт.              Воспоминания о них я желал похоронить с таким же пренебрежением, с каким относился к своей прошлой жизни. Я мечтал забыть о нём, о том слабом мальчике, который всю свою жизнь провёл в заточении и изгнании.              Теперь же я был по-настоящему свободен, а в моих руках была настоящая, дарованная мне по закону власть.              Я исполнил свой долг перед госпожой Макото, и моя новая жизнь, моё имя и всё то, что я заимел после — стало долгожданным итогом бесконечной, мучительной… борьбы.       

«Танец в лучах серебряного солнца»

             В ту самую ночь, когда я захватил власть над кланом Райдэн, и два дня после я не спал. Я занимался делами, наводил порядки и публично казнил ещё двадцать человек. Мои руки были по локоть в крови, а моя жажда мести и моя ненависть продолжали изводить меня.       Несмотря на то, что я был счастлив, оказавшись на своём законном месте, ещё несколько месяцев после я не мог прийти в себя.              Лишь спустя полтора месяца после того, как все владения клана Райдэн перешли в мои руки, я смог успокоиться.              Вопреки советам Ямадзаки, вместо отдыха я сразу же принялся за работу. Меня ждала бесконечная бумажная волокита, уйма условностей и дел, которые я обязан был привести в порядок.              Тела своей матери и сестёр я похоронил на отшибе, подальше от поместья, дабы никогда не видеть их вблизи своего дома. Большинство слуг я либо казнил, либо заменил другими людьми. Моей правой рукой стал господин Ямадзаки, а Юкико заняла место врача, работающего в казарме для моих самураев. Она была единственной служанкой-женщиной, которую я оставил подле себя.              К сожалению, в ту пору, углубившись в дела своего клана, я совсем забыл о обещании написать Итэру письмо. Решив исправиться, я всё же отправил ему весть о том, что я исполнил свою цель, и в качестве подарка отослал ему на заказ сделанный кисэру. Я обещал, что, как только придёт время, я обязательно навещу его.       И на этом моя история могла бы закончиться. Ведь я рассказал абсолютно всё, от начала своей жизни до момента, когда стал главой клана Райдэн. Однако, как вам известно, судьба не хотела так просто отпускать меня.       Она подарила мне одну очень странную встречу, которая случилась спустя больше двух лет после того, как я отомстил своей семье.       Для большинства людей, не знающих правды, я прослыл настоящим мерзавцем. Кто-то оправдывал меня, кто-то, наоборот, ненавидел и боялся. Мне же было безразлично, какие слухи ходят обо мне по городу. Однако, когда я узнал о трагедии, случившейся в семье Каэдэхара, я был искренне поражён, услышав, как кто-то считал меня зачинщиком этого безумия.       Я никогда не желал Кадзухиро смерти, хоть и всей душой ненавидел его. Я просто вырезал из своего прошлого эту часть своей жизни, чтобы не позволять ни сомнениям, ни боли вновь настигнуть себя.       Я не давал никаких публичных ответов касаемо случившегося с кланом Каэдэхара, и единственное, о чём я слегка жалел — это о смерти одного из племянников Кадзухиро, того самого беловолосого юноши…       И каково же было моё удивление, когда спустя несколько недель, получив от Ямадзаки весть о том, что ко мне прибыл один из самураев семьи Каэдэхара, я встретил его на пороге своего дома.       Он вырос настоящим мужчиной и… стал ещё прекраснее, чем был.       Я ненавидел клан Каэдэхара, ненавидел абсолютно всё, что меня связывало с ним, однако…       «Меня зовут Каэдэхара Кадзуха…»       …услышав его голос, которым он озвучил просьбу принять его к себе на службу, я замер на месте, не зная, какое решение мне стоит предпринять.       Поначалу я отказал ему, отбросив всякие сомнения, но… услышав его очередную мольбу и увидев в его руках письмо, я всё же позволил себе взглянуть на него.              То письмо было от господина Кагэхару, того самого мужчины, передавшего моё тело Ямадзаки. И между строк, в которых он просил прощения от всего клана Каэдэхара, я прочёл знакомые мне слова, поставившие для меня точку.              «Нет благороднее клинка, чем клинок, покрытый серебром».              В тот день я разрешил Кадзухе остаться рядом, взяв с него обещание, что он не станет попадаться мне на глаза.       Как странно мне теперь писать подобное о человеке, с которым я прожил всю свою жизнь.       

Послесловие

             Ямадзаки, мой близкий друг, погиб смертью настоящее героя.              Я знаю, что он уже никогда не прочтёт этих строк, но я бы хотел оставить здесь слова благодарности в его честь. За всё, что он сделал для меня, и, несмотря ни на что, смог сохранить мою жизнь.              Эту рукопись я посвящаю Йошиюки Ямадзаки.       Своему другу, самураю и человеку, которого я любил как своего родного отца.