Простые вещи

      На дорожке дымил брошенный кем–то окурок. Тонкая изломанная палочка дотлевала, испуская струйку сизо–серого дыма. Она странным образом выделялась на утоптанном, таком же, как и сама, грязно–белом снегу, слежавшемся, но и, по весеннему времени, уже рыхлом. Андрей шёл от киоска, в котором покупал обычно воду, увидел дымок и встал как вкопанный. Пальцы задрожали, и он покрепче сжал ручки тяжёлых бутылей.       Полоснуло где–то в груди, резануло по сердцу воспоминанием: узкое запястье с выпирающей круглой косточкой, изломанная линия капризных губ, тонкие пальцы с перламутровым маникюром. И то, как по–мужски отточенным движением, докурив, она гасила сигарету, ломая бумажную палочку о фаянсовое блюдце, заменявшее за неимением таковой пепельницу. И то, как цедила хрипло, презрительно фыркнув:       — Даже пепельницы у тебя, Егоров, нет.       А Андрей, сам отроду не куривший, вдыхал едкий дым, покашливал и тянул, тянул всё время, беспрестанно тянул. Тянул её к себе, едва она успевала докурить, тянул тонкую бретельку лифчика с покатого плеча, целовал шею — длинную лебединую шею, обрамлённую завитками тёмных волос. Тянул её и в без того уже смятую кровать, обхватывал, жарко дыша, отчего она отворачивалась и шептала горячо:       — Ты меня раздавить хочешь, Егоров?       Он и хотел: раздавить, поглотить, свернуть в комок и оставить возле себя, под подушкой, в самом укромном уголке. Хотел её всю, целиком, и по частям, и даже если ему выделят лишь крупицу. И опять тянул, больше всего тянул время, надеясь отсрочить её уход. Нарезал бутерброды с колбасой — тонко, как она любила. Наливал чаю — сладкого, с лимоном. А она снисходительно, по–кошачьи, согласившись отведать нехитрое угощение, с упрёком мотала головой и назидательно произносила:       — Я так растолстею, Егоров. Ты куда меня откармливаешь, на убой?       Андрей смотрел на полупрозрачную кожу, на впалый живот и торчащие на изящной спине позвонки и шёл дорезать колбасу.       Она носила чёрные чулки. Именно так — чёрные чулки и пояс. Почему, по какой причине или прихоти, Андрей не знал. Но его чрёсла содрогались каждый раз, когда, подняв ногу на стул, она начинала натягивать чулок. Наклонялась, налегая неожиданно тяжёлой для такого хрупкого тела грудью, на колено, распрямляла, раскатывала по ноге тонкую ткань, пока кружевная резинка плотно не обхватывала бедро, и принималась за второй чулок. Андрей забывал дышать, глядя на это священнодействие. Пожирал глазами весь процесс от начала и до конца лишь за тем, чтобы наброситься потом с урчанием, повалить, исцеловать, искусать полоску белейшей плоти — оставшуюся неприкрытой часть бедра между чулком и трусиками.       — Ты маньяк, Егоров! — выстанывала она, задыхаясь, когда он в очередной — третий, четвёртый? — раз вбивался в неё, сжимая пальцами тонкую талию, наглаживая белую шёлковую кожу бедра.       Он кивал: конечно, маньяк, и цеплялся за мочку зубами, прикусывал губы, втягивая в себя её язык, на кончике которого ещё оставался терпкий табачный вкус. И опустошённо, обессилено смотрел, как она всё–таки уходила, рассеянно побросав в сумочку недокуренную пачку, зажигалку, расчёску с обломанным посередине зубцом, серебристый тюбик помады. Потом Андрей вставал, выбрасывал окурки, проветривал зачем–то комнату и думал, что надо бы уже купить пепельницу, хорошую, хрустальную; как раз он видел такую на днях в хозяйственном магазине.       Она приходила всегда неожиданно. Её маленькая квадратная сумочка с громким стуком падала на пол, когда, распахнув дверь и едва дав ей войти, Андрей прижимал её к стене в коридорчике, шарил жадно руками, губами — по спине, ягодицам, губам, шее. Видел оставленные не им побледневшие метки на белой коже, но молча проглатывал, терпел, зависимый от хрипловатого голоса, от золотистых глаз, от тонких щиколоток, а особенно от того, как она подавалась к нему, тесно прижавшись, приказывала:       — Не тяни, Егоров. Ну, же!       Он закидывал её бедро повыше, входил, тут же принимался толкаться — хаотично, рвано, беспорядочно. Только стонал в её шею бессвязно, в такт толчкам:       — Моя! Моя! Моя!       Понимал сам, что никакая не его, но нравилось, что молчала в ответ, лишь цепляясь острыми пальцами за плечи и балансируя на кончиках пальцев.       Удовольствие острой болью проходило сквозь позвоночник. Тело охватывала дрожь, ноги подгибались, но Андрей осторожно выходил из неё, разжимал клещи сомкнутых рук. Тяжело дышал, глядя в блестящие глаза и ощущая её такое же тяжёлое прерывистое дыхание. И молча тянул за собой, усаживал на стул, пододвигал многострадальное блюдце. Она шарила в сумочке, вынимала сигареты, зажигалку. И пока он ставил чайник и резал бутерброды, жадно курила, болтая ногой, закинутой на вторую острую коленку.       — Бедно живёшь, Егоров, — выдыхала она серый дым и щурила шальные, чуть раскосые глаза.       Андрей всё так же молча соглашался, думая лишь о том, что из всех сокровищ ему нужно одно, но как ему заполучить это сокровище, покашливающее и постукивающее ребром пачки по столешнице, он, убей бог, не знает.       Он думал об этом и когда вбивался в неё сзади, перекатывая между пальцами торчащие цилиндрики сосков. Когда ощущал разгорячённой грудью торчащие лопатки, похожие на маленькие беспомощные крылышки. Думал, когда лежал с ней лицом к лицу и сдувал с её лба прилипшие тёмные пряди.       Думал и ничего не мог придумать.       Заснул, а когда проснулся, её не было, только дымила на блюдце, дотлевая, сломанная одинокая сигарета.       Больше она не пришла. Андрей метался по городу, расспрашивал немногочисленных общих знакомых, оббегал все места, где она, как ему казалось, могла бы бывать. Даже купил в хозяйственном хрустальную пепельницу, а потом, в порыве отчаянья, швырнул её об стену и разбил, и долго плакал, давясь, захлёбываясь, перебирая сверкающие осколки. Но так и не смог её отыскать.       Окурок догорел, голубой дымок поднялся и тут же исчез, развеянный порывом весёлого весеннего ветра. Андрей шагнул, вдавил окурок в снег и тяжело зашагал прочь, ни разу не оглянувшись, ссутулив широкую спину и опустив голову.