***
Представьте: вокруг вас — огромный флешмоб маминых эгоистов и папиных понторезов. Половина из них — комнатные рэмбо японского разлива. Оставшиеся пятьдесят процентов — лицемерные тихушники.
Представили? А Кайзеру и представлять не надо.
Но ему не то, чтобы неинтересно — ему откровенно наплевать.
Да, пускай эти парни делают, что хотят —
хоть довольствуются его благородными комплиментами, хоть тренируются до упаду, хоть грызутся между собой, — Кайзеру всё равно до тех пор, пока они не вмешиваются в его выдержанный, обособленный ото всех ритм существования.
Заранее стоит сообщить, что ключевой смысл этой обособленности не в замкнутости, не в избегании и не в тревоге, а в том, что он, Михаэль Кайзер, без пяти минут император и в принципе непревзойденный профессионал, гордо восседает на троне, не замечая копошения подданных — они могут делать, что хотят, и находиться где угодно, кроме его поля зрения.
Тем не менее, чётко разграниченная субординация
здесь, в тесноте и редкостной обиде на организаторов, постепенно идёт прахом, и игнорировать присутствие посторонних становится элементарно невозможно. Вот уже и крестьянство подбирается значительно ближе, чем прежде — прямиком на соседнюю койку, — и имена с голосами запоминаются за чавканьем в столовой. Допустим —
только допустим, — Кайзер отчасти притирается к их невежеству и даже смиряется с тем, что кто-то посторонний может случайно плюхнуться на его матрас, но где-то на подсознательном уровне всё равно злится.
Ощущения от круглосуточного пребывания с одними и теми же лицами в условиях замкнутого пространства сложно назвать приятными.
Впрочем, вынужденное сближение с новыми членами команды молодёжной сборной напрягает его не так сильно, как напрягает тоска, находящая своё выражение в растущем желании выть в сток раковины —
чтобы на том конце трубы услышали и пришли спасти, — плакаться своему отражению —
остальные туповаты для поддержания беседы — и плеваться в потолок ради развлечения.
К выполнению первых двух подпунктов Михаэль, в силу своего характера, подходит со всей ответственностью: ободряюще хлопает
себя по мокрым щекам, ликующе улыбается в потное от пара зеркало и желает
себе красивому непревзойденных успехов. А вот воплотить последнюю задумку в реальность не дают соображения безопасности. Причём дело тут не во внутренних распорядках Блю Лока —
чхать Кайзер на них хотел, у него на каждый монастырь написан свой личный устав, — просто качество изоляции проводов, протянутых между люминесцентными лампами, вполне разумно ставится им под сомнение.
Реально же наспех клепали, учитывая нежелание инвесторов сильно раскошеливаться на проект.
На самом деле, в железобетонном Блю Локе, больше походящим на секретный военный объект, где ставятся опыты над добровольцами, абсолютно каждая деталь заставляет в чём-либо сомневаться. То в натуральности еды, поданной на завтрак, то в жёсткости воды, что безжалостно рассекает кончики волос, то в благоразумии старого основного состава, который внезапно начинает сходить с ума, то
в ясности собственного рассудка.
Последнее, пожалуй, самое пугающее и отвратительное одновременно, потому что прежде Кайзеру было абсолютно похуй на всё, о чём он безостановочно думает сейчас.
Серьёзно, ещё пару месяцев назад весь его мир вертелся исключительно по оси преумножения
собственного величия. Обороты лихо набирали скорость, обложки журналов и заглавные страницы спортивных сайтов светились его лицом, и Михаэль без зазрения совести любовался
собой. Михаэль рукоплескал сам
себе, упивался
своими победами на футбольном поле, лелеял
свою гениальность и
свою красоту, обласканную госпожой-фортуной.
Возможно, все те дни он слишком сильно обожал
себя.
Обожал так сильно, эгоистично и слепо, что как-то незаметно раскрутился до небес, где внезапно пошатнулся под натиском ветра и вероломно упал в какую-то задницу.
Ориентироваться на её незнакомой местности не помогают ни карты, ни навигаторы — людские души aka людские задницы, бывает, вполне удачно копируют раскрытые книги, но конкретно
эта душонка написана на инопланетном языке, и на всём её полотне не найти ни примечаний, ни предметных указателей, ни обозначений полюсов.
Даже сторон света у неё нет: то день, то ночь, то затмение, то ещё какая-нибудь непонятная история — Михаэлю уже тяжеловато вдаваться в такие подробности.
Достоверно ясно только одно:
он и его сознание — сплошные потёмки, самая настоящая аномальная зона, грёбаный бермудский треугольник, вблизи которого сбоят все внутренние системы и моральный компас, поскольку раньше Кайзер даже близко не искал сближения с отборной челядью.
Безусловно, красивые люди всегда чем-то цепляют —
вне зависимости от стоимости одежды и социального положения, — но тут к физическому определённо примыкало что-то ещё, что-то неизученное, не замеченное ранее у других.
И это было интересно.
На этапе более тесного знакомства простой интерес неожиданно вышел из-под контроля, двинувшись по сценарию средневековых легенд про внебрачного сыночка почившего императора: челядь бросила самолюбие Кайзера в топку, заняла почетное место претендента на престол и глумливо ткнула пальцем в золочёную корону.
Заберу у тебя всю славу — намекал этот жест.
Лишу тебя всего, над чем ты чахнешь — ухмылялись эти губы.
Покажу, что корона твоя де-факто картонная, стану огромным бельмом на глазу, главным соперником и признанным крестьянами бастардом — горели эти чёртовы глаза.
«Бастардом, значит, и это в нашем-то клубе?» — отринув всё лишнее, иронизирует Кайзер теперь.
Его тело растекается по кровати тестом для креспелли, мерцающие зрачки в который раз за вечер оглядывают однообразную обстановку общей спальни.
Серость.
Уныние.
Пустота.
Если рассматривать жизнь Михаэля в целом, сейчас она меньше всего напоминает соревнования или коллективную демонстрацию навыков и умений, приближаясь к атмосфере бродячего цирка.
Цирка уродов.
И Кайзер в нём уже не дразнит голодных монстров сырым мясом — Кайзер послушно сидит на цепи в ожидании главного блюда от своего дрессировщика.
Перед его синими глазами плывёт сизым мороком грядущий сон. Радужки медленно гаснут и лишаются цветового спектра, переключаясь на режим экономии энергии. С соседней койки слышится убаюкивающий храп. Пальцы правой руки неторопливо вертят подобие узлов из завязок на штанах. Указательный проворачивает шнурок по фалангам, закручивает в спираль и прижимает к коже у основания.
Тоска осязается кожей. Давит на веки свинцовыми гирьками. Вырубает. Нейроны в мозгу зацикливаются на тупом «подушка, вообще-то, в полуметре слева», и Кайзер еле отбивается от подобных уговоров свалиться в сон. Моргнув пару раз, он освобождает многострадальные завязки, складывает пальцы в замок на животе и крайне безнадёжно вздыхает.
Отрабатывай, спи и ешь, деньги уже на выходе.
И впрямь ведь тюрьма какая-то, получается.
Жаль, не норвежская.
Ещё больше жаль, что Кайзер с его тяжёлыми думами походит на депрессующего европейца, в один миг лишившегося всех поводов для радости: и вкусного чешского пива, и сочных баварских сосисок, и угарного польского порева —
курва пьердоле, знаете? — хотя какой толк корчить из себя незнамо кого без подчёркнутой необходимости?
Одна из необходимостей, кстати —
не подчёркнутая, но подсознательно трахнутая, — судя по её распорядку, «от» и «до» изученному Кайзером за время их общения, сейчас мылит голову в душе. Шлёпает по скользкой плитке, выгибает шею, подставляя свои крепнущие мышцы под струи прохладной воды, жмурится от пены, стекающей вниз по сухожилиям, проводит пальцами вслед, огибая каждое, и…
Больная фантазия крайне достоверно воссоздаёт вид на небольшую бледную задницу Йоичи.
Мокрую задницу Йоичи, покрывшуюся гусиной кожей от холода.
По-юношески грубоватую, но упругую, с характерными ямочками по бокам, которые хочется щупать и мять своими пальцами до исступления.
Внизу живота теплеет, яйца ожидаемо стягивает блаженной истомой. Кайзер закусывает щёку —
но-но, спустить в кулак сегодня уже не выйдет, — разводит бедра пошире, чтобы ничего не мешалось, и сползает вниз по жёсткому мартасу. Стопы царапает жёсткий бетонный пол, острый подбородок упирается в грудь, а выпирающий позвонок у основания шеи врезается в толстую стену позади. Рукотворные неудобства окончательно прогоняют остатки сна, и Михаэль хрипло прочищает горло ради закрепления успеха.
— Победа теряет всякий вкус, если подаётся на блюдечке, — говорит.
С другой половины комнаты раздаётся вопросительное мычание — Несс складывает ладони на коленях и таращится, демонстрируя своё любопытство.
— В смысле?
Бровь Кайзера скептически подпрыгивает —
он реально такой дурак или специально прикидывается?
— Говорю, неинтересно жить, когда у тебя всё и всегда получается, — более обширно разъясняет Михаэль, прокручивая большие пальцы вокруг оси друг друга. — Весь азарт пропадает, потому что заранее знаешь финал. Взять тот же футбол. Какой смысл в него играть, если в груди ничего не ёкает?
Несс чешет затылок и бросает полусонный взгляд к гудящим люминесцентным лампам. Широко зевает.
— Ну… Смотря о чём ты. Думаю, любой человек бы хотел, чтобы в его жизни было поменьше сложностей. Я уж точно.
Грудь Кайзера надувается для удручающего вздоха, руки вновь хватаются за завязки и тянут пояс до такой степени, что кожу обжигает трением.
Раз даже Несс не понимает, то никто не поймёт.
Удручающе.
— Обо всём. Скучно принимать каждое событие как нечто должное, понимаешь? — с попыткой в философию обобщает Михаэль, косясь на закрытую дверь из-под приопущенных ресниц.
Алексис озадаченно крякает.
— Н-да. Странно слышать от тебя такое.
Тут не поспоришь, действительно странно.
Михаэль туманно пожимает плечами, поспешно завершая диалог.
Он и сам не понимает, что на него вдруг нашло, и почему ему так сильно нравится процесс бодания с главным эгоистом всея Японии.
***
В комнате уже темно — хоть глаз выколи, — до общего подъёма остаётся ещё несколько часов, но у Кайзера запланированная бессонница — чуйка подсказывает терпеливо ждать.
Сначала внутри их тесной бетонной коробки двигаются только цифры электронных часов на стене. Над головой гудят кондиционеры, подвижный воздух в горле обращается комом злобы на то, что прогнозы не сбываются.
Нет-нет, а Исаги не может дрыхнуть — убеждает себя Кайзер, — Исаги —
вертлявая мимикрия с подвешенным языком и метким взглядом, Исаги — крупная добыча в крохотном теле, Исаги должен сломаться первым.
В противном случае, его грандиозные амбиции раздуются до непомерных размеров, и тогда Михаэль уже не сможет добиться желаемого.
С другой стороны, сможет ли он в принципе?
Стоит только подумать об этом, как синхронное сопение с соседних коек прерывается шуршанием постельного белья. Ментальная связь, не иначе — в подреберье ёкает, Кайзер давит ликующую улыбку покрывалом и изо всех сил прислушивается, будто он не взрослый парень, а разгорячённый игрой в Sardinen ребёнок.
Чужие ровные шаги проблематично отличить от глюка, но цифры на электронных часах у входа меркнут на несколько мгновений, а глухие стены комнаты отражают резкий щелчок. По зрачкам бьёт холодом коридорных ламп, в дверном проёме мелькает чужой силуэт.
Короткие тёмные волосы, взлохмаченные подушкой, отливают ледянящей синевой, пижама на ровных плечах немного натягивается. Исаги оборачивается, безошибочно стреляя едким взглядом прямо в лоб, и быстро кивает куда-то за собой.
Кайзеру не нужно никаких поясняющих слов — их с Йоичи обоюдоострый вызов давно принят, да и бороться с ним за первенство через аморальщину куда интереснее доморощенного просмотра угарного польского порева.
И совсем немного вкуснее чешского пива вприкуску с баварскими сосисками.
Додумайся Михаэль произнести это вслух, Исаги бы непременно нарёк его слова сомнительным комплиментом, но устами Кайзера глаголит истина, и сомневаться в ней бессмысленно даже в Блю Локе.
Ещё более бессмысленно и отчасти бессердечно со стороны Йоичи не замечать того, что у Михаэля встаёт уже по пути в душевые — достаточно вылизать взглядом отросший тёмный пушок на загривке и спуститься к обнажённому основанию шеи. Чуть ниже, под хомутом горловины и слоем толстой ткани прячется побледневший след от его зубов — их с Йоичи общая тайна.
Одна из, точнее.
Резцы грызут губы в предвкушении новых — чуть ниже живота приятно крутит, язык вертится по нёбу неуёмным помелом, и Кайзер частично не выдерживает, сокращая расстояние до полуметра. Отсюда удобнее втягивать в себя запах одинакового на всех геля для душа, отсюда безопасно покрываться мурашками —
в сочетании с кожей Исаги даже ментол пахнет по-особенному, — и оттягивать карманы спортивок, чтобы между ними не так сильно мокло и натирало.
— Готов к тому, что ждёт тебя сегодня? — заговаривает Михаэль, примеряя на себя знакомый прикид напыщенного индюка, но
необходимость не оборачивается, всем своим видом намекая на включенные камеры.
И чёрт побери, Кайзеру реально срать на слежку —
гейский секс давно не портит репутацию европейцам, — но присутствие Йоичи с его азиатской культурой почему-то загоняет в рамки послушания.
Неужели уважение?
— …Есть смысл готовиться? — после очередного поворота отзывается Исаги. Пряди над его ухом покачиваются в такт шагам, Михаэль немного залипает, внимательно слушая приглушённую речь: — Я думал, ты прекрасно догоняешь, что футболисту со свистящим очком сложнее бегать и забивать голы.
О, да.
Ничем не заслуженное пренебрежение, спасибо.
Осознание собственной исключительности вызывает приятную слабость в ногах. Кайзер одним махом равняется с Йоичи, порываясь заглянуть в его глаза.
— Почему так грубо? — желчно спрашивает он, невинно хлопая ресницами. — С друзьями ты вежливый, да и соперников тоже уважаешь. А со мной что не так?
Исаги бросает на него тяжёлый —
таким можно гвозди в гробах забивать — взгляд и укладывает ладонь на дверную ручку.
— Ты мне не друг, и соперник из тебя так себе, — холодно отчеканивает он, пробегаясь кончиками пальцев по металлу.
Михаэль демонстративно морщит нос — голос Исаги лязгающий, резковатый, с долей вызова и бурлящей в жилах агрессии.
Выходит, всего одна живая душа в Блю Локе знает, какими словами готов бросаться этот всратый идеалист, но это почти не обидно — с Кайзером он по-другому действительно не общается.
Дверь открывается без единого звука, в нос бьёт характерным запахом мужской раздевалки. Йоичи, не дожидаясь какой-либо реакции, исчезает в её темноте. Проводив его спину пристальным взглядом, Кайзер перекатывается с носков на пятки и давится кисловатым смешком.
Как же хорошо, что они с Исаги не друзья, потому что его улыбке — той искренней лучистой улыбке, которой он одаривает своих старых товарищей, — невозможно сопротивляться — сбивчиво думает он, пробираясь во мрак следом.
Ладонь нашаривает выключатель, под потолком вспыхивает свет.
— Тебе стоит быть поосторожнее со словами, когда не знаешь о возможных последствиях, — намеренно запугивает Кайзер, вышагивая навстречу чужой фигуре.
Этот дешёвый фарс легко раскусить, но гений японского футбола не успевает — лишь ошарашенно распахивает глаза, когда Михаэль борзо толкает его спиной вперёд.
Да, всё верно.
Ничего не должно даваться просто так.
А если и должно, как легкомысленно считает Несс, то точно не милость Йоичи.
Пол под ногами вскипает, поджарое тело с грохотом влетает в шкафчики, Исаги —
растрёпанный, до смеху мелкий и в моменте растерянный — изворачивается, сверкает взглядом, шипя сквозь стиснутые зубы, будто ему действительно больно, но израненное самолюбие не волнуют такие бытовые мелочи.
Зверь вне клетки, зазнавшийся дрессировщик под лапой, и сейчас жизненно необходимо показать ему своё превосходство, думает Михаэль, прижимаясь ртом к мягкой шее.
В висках долбит набатом, под давлением мокрого языка лихорадочно пульсирует живая вена —
единственный намёк на слабость хозяина, — а изящные руки Кайзера нетерпеливо ныряют под чужую толстовку. Флис скользит по костяшкам, Йоичи втягивает крепкий живот, содрогаясь от того, с каким нажимом пальцы Михаэля шарят вдоль пресса в попытках найти реальную уязвимость.
Ах, не это даже главное.
Главное, что кожа у Исаги гладкая, горячая, с тонкими шелковистыми волосками, незаметными визуально, и эти тактильные ощущения Кайзера откровенно прут — кровь толчками приливает к члену и щекам, пальцы мелко потряхивает накопленным возбуждением.
— Эй, тебе нравится? — опьянённо шепчет Михаэль.
В момент охрипший голос бесстыдно опаляет чужое ухо, но Исаги не отзывается ни прерванным стоном, ни учащенным сопением, и Кайзера это немного подбешивает — приходится призывно стукнуть носом под челюсть и обхватить губами над кадыком.
По шее Исаги рисуются влажные дорожки, Кайзер лижет широко, нагло, жадно, едва уловимо оглаживая слабовыраженную талию, и слегка оттягивает резцами бледную кожу. Шумный выдох скупо греет макушку, щелчок чужих зубов щекочет диафрагму смехом, но на этом всё — Йоичи по-прежнему стоически молчит.
Чем дальше он заходит, тем сильнее бесит.
Суставы хрустят, тыльная сторона ладони бьётся о металл, Кайзер упрямо протискивается к чужой заднице.
Ну же.
Дело наконец сдвигается с мёртвой точки — Исаги звучно прочищает горло, виляя бёдрами. Под руками Михаэля запредельно упруго и приятно, несмотря на ткань, отделяющую его от тех треклятых ямочек, внутри его вздувшихся жил — тягуче-вязко, выше по предплечьям, прямо вдоль встревоженных нервных окончаний — треск ломающегося терпения.
Неудивительно, что Йоичи моментально берёт своё — грубо дёргает толстовку вверх и запускает короткие ногти в изгибы мышц, поднимается ладонями к лопаткам, рассекая тончайший эпителий.
Больно, блять.
— Verdammter Abschaum, — со злости взрыкивает Михаэль перед тем, как прикусить вздёрнутый вверх подбородок.
Свежие царапины саднят от лишних движений, Йоичи юрко уклоняется и давится смехом.
— Сам такой.
Ладно, раз на то пошло…
Кайзер пыхает носом и мстительно всасывает кожу под кадыком — сочетание жёсткости этих рук и звонкого голоса слишком приятное, слишком особенное, слишком запоминающееся — страшно ненароком подсесть.
Если Михаэль ещё не.
Сильное юношеское тело в цепкой хватке отзывается короткой дрожью, ухо ласкает прерывистый вздох, отдалённо похожий на стон — специально же, Исаги та ещё лживая дрянь.
— Kłamliwa kurwa, — играет желваками Кайзер и вбивается лбом в чужие ключицы, опасаясь вновь поддаться на эту дешёвую уловку.
Больше всего на свете он ненавидит наглую ложь — сколько бы они ни зажимались в раздевалках после матчей, сколько бы ни грызлись в душевых, Йоичи всегда было похуй.
Эта пронырливая сволочь даже не кончала, только стебалась.
— О, а это уже что-то новенькое, — прыскает Исаги, проносясь взмокшими пальцами вдоль рёбер.
Вот опять, видите?
Руки Михаэля лезут за пояс и сжимают зад с новой силой, раздвигая гладкие мышцы в стороны, Йоичи трётся прохладным носом о мочку уха и ловко подбирается к резинке штанов. Кончики его ногтей почти ласково очерчивают её контуры, забираясь под кромку ткани. Дышать становится чуть сложнее, ещё сложнее становится соображать, потому что эластичную резинку оттягивают.
— Хочешь? — мурлычет Исаги в светлые пряди.
Михаэль облизывается, проскальзывает мокрым языком к уху, и несдержанно постанывает, намекая на согласие. Исаги отпускает пояс и гаденько смеётся.
— Обойдёшься.
Одному дьяволу известно, что творится в его дурной башке, а Кайзер слишком далёк от всех этих адских тварей.
Глотку сдавливает разочарованием, внизу живота вьётся преданность их общему безумию, но Михаэль ни за какие бабки и титулы не раскроет всей правды. Гораздо удобнее ущипнуть вспотевшие ягодицы и вернуться к лёгкой мести через засосы, всё смелее и злее катая по языку металлический вкус чужой крови.
— Scheißschlampe, — полушепчет-полурычит он, наваливаясь на чужую грудь.
Шкафчики жалобно лязгают, взвинченный член упирается в угол тазовой кости, длинные пальцы выскальзывают из спортивок и зажимают торс Исаги у основания. Между ними двумя критически мало воздуха и здравомыслия, глухой стук головы Йоичи о дверцу вызывает желание вбить его морду в металл, содрать грёбаные штаны и вдолбиться до основания без подготовки, и Михаэль еле сдерживается, давая выход силе через новые укусы, от едкости которых ноги и руки вспарывают парадоксальные мурашки.
И нет, ему не страшно пойти в атаку, не страшно резануть клыками по сонной артерии и полностью утопиться в чужой крови.
Просто сначала надо показать, кто здесь главный.
Доказать своё превосходство.
Отголоски сознания воют вьюгой в лесах близ Кёльна, ненадолго остужая пыл, Кайзер кое-как отстраняется и размазанно смотрит в чужие глаза. Жар плавно растекается по оставшимся венам, губы сохнут на сквозняке —
в Блю Локе всегда стабильные плюс шестнадцать, — руки упираются по обе стороны от слегка порозовевших ушей Йоичи.
— Какая же ты сволочь, — вырывается у Кайзера вместе со скрежетом раскалённых пальцев о металл.
— Мог бы и на немецком, я уже выучил, — ловко парирует Исаги в ответ, не отводя испытующего взгляда.
Эти задиристые гляделки — полнейшее фиаско Михаэля, идеальный повод для тихого самокопания и последующего громкого самоуничтожения, потому что член омерзительно подло течёт, попеременно вздрагивает и ноет ещё больше.
Кажется, иной исход элементарно недостижим — расширенные зрачки Йоичи перекрывают радужку и переливаются нездоровым блеском.
Сексуально?
Нет.
Гадость?
Разумеется.
Грудная клетка откликается противоречивым трепетом, Михаэль рвано выдыхает и кривит губой. Душой, правда, кривит ещё больше — никто другой не позволяет себе подобных вольностей, да и не умеет так соблазнительно пялиться, безмолвно бросая хлёсткую пощёчину в духе «давай, попробуй отобрать свою игрушечную корону обратно».
— Что, уже кончил? — саркастично огрызается Исаги, отклоняясь назад. Щурится ещё, дрянь: — Какая же досада, да?
Его пухловатая щека жмётся к шкафчику, спутанные пряди вихрятся по дверце рваной сетью. Эротичная картинка подкрепляется движением стройных бёдер, которые суматошно толкаются вперёд, задевая то, что задевать бы не стоило. Под черепной коробкой Кайзера тотальный сбой, блэкаут всех систем, в опорно-двигательном аппарате — война с заглохшими радарами и ебучей турбулентностью. Исаги двигает шеей в сторону замершего Михаэля, цокает языком, выражая своё однозначно напускное разочарование:
— Тяжело живётся скорострелам. Страдаешь, наверное?
В подреберье что-то саднит —
очередная пробоина в самомнении, точно она, — Михаэль сгибает руки в локтях, предупредительно демонстрируя Йоичи недобрые огоньки в своих прищуренных глазах, и недобро качает бесполезной сейчас головой.
— Es scheint mir, страдать здесь должен ты.
Исаги
слишком лучисто усмехается и вытягивает шею навстречу. Обводит сомкнутые губы Кайзера сдуревшими глазами, шепчет, сука, выводит на эмоции:
— В отличие от тебя, я на правду не обижаюсь.
Михаэль ответно мажет взглядом чуть ниже носа Йоичи и шумно сглатывает слюну. Ногти тарабанят по шкафчику.
— Исаги, хорош меня бесить.
Допрыгаешься же.
— Ты сам от себя бесишься, я вообще ничего не делаю, — с артистичным удивлением таращится тот, склоняя голову набок.
Кайзер затравленно скрежещет зубами, опуская затёкшие руки на чужие плечи. Большие пальцы давят на ключицы сквозь слой ткани, пока метафорический королевский авиалайнер пикирует прямиком в пучину чужих зрачков. Сердце делает заведомо неудачную попытку катапультироваться, а в барабанных перепонках что-то громко клацает.
Может, расставленный кем-то из них двоих капкан.
Может, зубы Исаги у нетронутой им шеи.
Может, затвор ружья, направленного на врага, но Михаэль по своей натуре ситуационно склонен к дезертирству.
— Ich gebe auf, — признаётся он.
— Шайсе, — ощеривается Йоичи.
— Быстро учишься, — деловито причмокивает Кайзер, несильно давя на ямочку внизу чужой шеи. — Но язык бы я тебе вырвал, раз ничего не понимаешь.
Оскал Исаги сменяется ядовитым смехом, его рваные выдохи чем-то походят на пары ртути, и Михаэль охотно травится ими, тихо посмеиваясь в ответ. Худые пальцы проносятся вдоль глотки, задевают линию челюсти, и заплетают себя в знакомую щётку чужих волос. Кайзер честно собирается убрать пряди с виска и на мгновение засмотреться на слабый румянец, охвативший бледные скулы, но Йоичи вырывается вперёд и порывисто вжимается ртом в его приоткрытые губы. Жёсткость и жар этой грызни на контрасте с мягким дыханием причиняют почти физический урон, полосуют душу финками и мечами, но Кайзер не сдаётся — сталкивается зубами не менее напористо и нагло, вылизывает гладкий язык и ребристое нёбо, широко раскрывая рот. Толстовка задирается вновь, грудную клетку вспарывают кипяточные ладони и липкий ветерок из вентиляции, а Михаэлю по боку холод.
У него планы на дрессировку дрессировщика, который целенаправленно его изводит.
Йоичи громко стонет в рот, доказывая это утверждение, вибрация по горлу провоцирует болезненный кульбит в брюшине. Кайзер не сдерживается, подавая голос в ответ, Кайзер трётся о него членом и рассыпается на тысячи обломков, тонет, захлёбывется, но гладит за ухом и пробирается пальцами к колючему затылку, отрывая его от шкафчика.
Лучше же рука, верно?
Особенно его рука.
Длань господня — раз уж Михаэль уже разбился, но всё ещё дышит, чувствует и даже двигается —
не иначе.
Исаги разрывает поцелуй, грубо оттягивая его за посечённые волосы и указывает взглядом вниз.
— Вперёд.
Шаткое наваждение тут же спадает — перед глазами всё та же дерзкая ухмылка на распухших губах.
Зачем такому длань, тепло и прочая хрень?
— Боже, du nervst, — дёргает щекой Михаэль, рывком стягивая чужие штаны вместе с бельём.
Ткань едва слышно шуршит по коже, сползая вниз по инерции, угол обзора меняется с девяноста до сорока пяти. Прямо смотреть не хочется —
что Кайзер там не видел? — а вот в глаза — в эти чёртовы глаза, направленные на него дулом брошенного им же ружья — очень даже. Колени царапаются о бетонный пол сквозь пышный флис, запах чужой смазки дурманит совсем чуть-чуть. Михаэль укладывает ладони по обе стороны бёдер и глотает слюну, заранее освобождая место.
— Блядский бастард, — говорит.
— Мы в одном клубе, — козыряет Исаги.
Правдивый комментарий вызывает глухой смешок, Кайзер подавляет его и протяжно выдыхает. Сверху выжидательно молчат.
Ладно.
Окей.
Ок.
Ладони перехватывают бёдра сзади, вминая подушечки в волоски под ягодицами, Михаэль тянется к тому, что находится между. Глаза сушит, ресницы дрожат в попытках сомкнуться, но нужно держаться до последнего — Йоичи по-прежнему смотрит. Смотрит внимательно, смотрит дотошно, смотрит так, будто пытается прожечь дыру в языке, который решительно вытягивается вперёд вместе. Кайзер определенно знает цену своим отсосам, но Исаги плевать на деньги. Приопухшие губы задевают его твердую, влажную головку, и внизу у Михаэля паскудно вздрагивает
его, требуя немедленной разрядки.
Ничего не даётся просто так.
Вкусовые рецепторы обжигает вкусом соли и дерьмового геля для душа. Йоичи наконец моргает, шаркая подошвами по полу, и упирает взгляд в потолок. Его грудь сдержанно вздымается, Михаэль поддевает губами крайнюю плоть, наблюдая за реакцией.
Интересно.
С Исаги всегда интересно.
— Как там ты сказал?.. Курва? — с предыханием спрашивает тот, резко хватая Кайзера за волосы. — Сумимасен, курва.
Кожу на макушке шпарит рывком вперёд, рот заполняет пульсирующим и горячим. Головка доходит до гланд, слизистая ноет, Михаэль давит языком в попытках отстраниться —
слишком дерзко, он не разрешал, — но его насаживают снова, задавая нужный темп, и это доставляет какое-то странное, иррациональное, унизительное удовольствие.
— Не король, а мазохист, — шумно сглотнув слюну, диагностирует Йоичи.
Его короткие пальцы направляют совсем недолго — ещё три поступательных движения вдоль взбухших вен, и ногти расходятся веером по макушке. Приглаживают, успокаивая раздражённую кожу, надавливая чуть мягче — Кайзер давится утробным стоном, приопуская ресницы, старательно расслабляет горло, чтобы принять чужой член до конца. В нос утыкаются колкие лобковые волосы, скребутся по верхней губе наждачкой, намереваясь залезть в рот, но Михаэль смыкает губы чуть крепче, исступлённо сминая кожу на жилистых ляжках, и начинает двигаться.
Изнанка штанов пропитывается остывающей смазкой, чуть ниже ушей сводит и хрустит от напряжения. В лёгких кончается воздух, Кайзеру крайне необходимо набрать новый, испарина с чужой кожи размазывается по его щекам вместе со слюной, как будто он — та самая ебливая девка из грёбаного польского порева.
Ещё несколько толчков приводят к тому, что Исаги принимается хрипеть чаще, и Михаэль подключает язык, старательно вылизывая
его там, где нужно.
Хорошая форма доказательства непревзойденного профессионализма.
С японским ублюдком другая не работает.
Рука Йоичи, тем временем, медленно переходит к затылку. Перебирает, расчёсывает прядь за прядью. В мозг бьёт кровь, разбивая гордость в клочья, Кайзер приоткрывает глаза. Его заплывший удовольствием взгляд упирается в слипшиеся кудри и втянутый живот.
На пол, кажется, капает.
Челюсть опускается ниже, язык просовывается между резцами и членом, обласкивая бархатистую кожу на яйцах. Мышцы Йоичи, накрепко зажатые ладонями, конвульсивно вздрагивают.
— Ещё, не будь такой сукой, — шипит он, раздвигая ноги шире.
Левая дёргается, торопливо стряхивая штанину на пол.
И это ещё не сука, это ещё не всё — злорадно думает Кайзер, собирая стекающую слюну пальцами правой руки. В лёгких рукоплещет бахвальство, когда левая оттягивает ягодицу и даёт незаметно проскользнуть к ложбинке между.
Если и это не сработает…
Михаэль выглядывает на лицо Йоичи, чтобы считать каждую его эмоцию в его глазах
в этот самый момент, но веки оказываются опущены.
Ну уж нет, так дело не пойдёт. Он заставит этого бастарда сломаться.
Указательный палец без промедления толкается внутрь. Исаги замирает, распахивая глаза. Кайзер давит глубже, и Исаги ахает, сгибаясь пополам. Его ладони хватаются за щёки, намереваясь оттолкнуть Михаэля в сторону, но последний замечает в громадных зрачках над своей головой долгожданное смятение и решительно усиливает напор, вбиваясь до упора.
Оказывается, внутри этого зазнавшегося бастарда восхитительно горячо и мягко — нежные стенки дрожат, туго облегают кожу, через них можно сосчитать пульс, но Михаэля волнует не это — Михаэля волнуют вогнанные в краску щёки, широко открытый рот и расползающиеся от шока ноги, одну из которых он ловко дёргает вперед и прижимает к себе.
К своим штанам, к своему члену, к своим яйцам.
Указательный массирует там, где должна находиться простата, губы циклично натирают головку, Йоичи роняет ладонь на макушку Кайзера и лихорадочно мнёт собранные в кулак пряди. Ещё один толчок, и Йоичи бьётся затылком о шкафчик, стонет в полный голос, обнимая Кайзера изнутри, а затем теряет равновесие вместе с выдержкой.
Чёлка прилипает к его лбу, шея блестит от пота, вокруг его члена становится чрезвычайно солёно и жарко.
Такой жалкий, распалённый и скользкий, что Михаэль едва не впадает в экстаз. Ему нельзя забываться, когда приходится одновременно сосать, тереться плотью о чужую голень через флисовую ткань и поддерживать юношеские бёдра предплечьем, если Исаги вдруг решит упасть ничком.
Но он не валится — он неожиданно выгибается дугой, шлёпает вторую ладонь на затылок, вжимая светлую голову лбом в живот. Надрывный, звонкий стон врезается в память, в Кайзера выплёскивается всё накопленное возбуждение. Густая мыльная муть першит в глотке, стекая вниз по пищеводу, Михаэль убирает руки и выпускает член изо рта со сдавленным кашлем. Остаётся оттянуть резинку, чтобы догнаться следом в несколько рывков. Барабанные перепонки держат в себе раскаты чужих стонов, Кайзер закусывает губу и содрогается всем телом.
Чёрт возьми.
Perfekt.
Указательный на правой непривычно холодит, левую ладонь орошает белое и вязкое. От накатившего оргазма шумит в висках, от пунцовых ушей Йоичи стрекочет за лёгкими, и это развлечение даёт Михаэлю гораздо больше наслаждения, чем вой в раковины и размышления о плевках в потолок.
— V-verlierer, — глубоко вдохнув, двигает челюстью он.
Подбитый своей же халатностью, Исаги на негнущихся ногах подползает к лавке, волоча за собой пижамные брюки. Падает на доски спиной, кое-как натягивает штанину, а затем закрывает лицо руками.
— Какого вообще чёрта?
Глупый вопрос, на который Кайзер отвечает не менее придурковатым смехом.
Картонная корона благополучно вернулась на место, бетон под задницей снова превратился в трон, а остальное уже неважно.
Истинный обладатель имперского престола лениво счёсывает с языка привкус чужой спермы и блаженно откидывается спиной на пол, растирая собственную между пальцами.
— Не, Исаги, ты конечно, симпатичный и всё такое, но явно не лучше меня, — заводит свою глубокомысленную байду Михаэль. — Знаешь, будь на свете такой же классный парень, ка…
Висок обдает волной воздуха — Йоичи незаметно возникает в поле зрения и обрывает нить монолога. Кайзер удивлённо присвистывает, разглядывая его дрожащие зрачки.
— Что, ещё хочешь?
Исаги ухмыляется, глядя на него сверху вниз.
— Да никогда больше.
Михаэль собирается пошутить про бесплодные споры с физиологией, но в лоб внезапно прилетает что-то.
Как жестоко.
Не больно, но всё равно ауч.
Искры из глаз летят в унисон отборной смеси немецкого и польского с голосовых связок, на периферии маячит чёрно-белое. Йоичи — на правах комнатного рэмбо и лицемерного тихушника в одном лице — громко хлопает дверью.
Кайзер остаётся в одиночестве.
Проводка между люминесцентными лампами подозрительно гудит, локоть упирается в пол. Михаэль искоса глазеет на футбольный мяч, укатившийся под лавку, и испачканная ладонь сама собой сжимается в кулак.
Фантастика просто — корона снова украдена.
