steel wings

      Не жаловаться на то, что тебя беспокоит, не говорить о своих проблемах, не капать на мозги, делать вид, что тебя нет, выполнять все, что прикажет твой доминант, закрывать глаза… закрывать глаза на измены, побои, крики, ужасное обращение. Ещё несколько лет назад Чимин читал это все в блогах хороших сабов, чья жизнь — по их же словам — складывалась лучшим образом, только потому, что они следовали этим правилам. Хороший саб — идеальный раб своего хозяина. Без мечты, без желаний, без собственного мнения. В его семье совсем все не так, может быть потому, что отец чересчур влюблён в свою жену? Да он на руках её носит, сдувает пылинки, едва ли не молится на её светлый образ. Чимин о таком же мечтал когда-то, а сейчас…       Перед глазами белоснежный матовый потолок не его комнаты. На стеклянных перьях люстры виднеется слой пыли, Чимин рассматривает её уже полчаса. Не шевелится, не поворачивает голову в сторону, точно зная, что там увидит. Нет никакого желания смотреть на чёрную торчащую из-под одеяла макушку, за телефоном тянуться тоже не хочется, но за окном по ощущениям часов пять или шесть утра. Комнату наполняет холодный тусклый свет, из-за чего та приобретает черно-белые оттенки.       Рука, вытащенная из-под тёплого одеяла моментально покрывается мурашками — прохладно. Чимин смотрит сквозь пальцы, вспоминая прошедшую ночь и… хочет исчезнуть. Впервые за долгое-долгое время чувствует хоть что-то. Так мало и еле ощутимо, но этого хватает, чтобы задохнуться в моментально окутавшей его горечи. Нужно все же будет сходить в больницу, записаться на операцию и удалить оставшиеся корешки крыльев, чтобы остатки души больше его не тревожили.       Губы немного подрагивают, когда он судорожно вдыхает в лёгкие воздух и, опуская руку, перекрывает предплечьем свои глаза, немного надавливая на веки. Зачем он вообще сюда пришёл? Что он делает…?       Восемь часов назад:       Сквер больше походил на забытый людьми островок рая в цивилизации. В нем обычно мало прохожих, слишком темно и страшно, фонари светили только у входа и выхода, а фонтан не чистили уже лет пять, хотя вода в нем исправно плескалась. Для Чимина это было когда-то любимым местом. На старых скамейках, — краска с которых давно облезла, но облагородить это место никто не решался: слишком затратно и никому не надо — можно было спокойно отдохнуть, уединившись от бессмысленных разговоров, навязанных друзей, от глаз прохожих, от проблем, которые в то время накатывали лавиной. Потом, по своей глупости или наивности, а может и все вместе, он показал это место своей любви и оно стало его ахиллесовой пятой. — Гав-гав, — раздалось издевательское на весь сквер и дикий смех, эхом пронесшийся по заросшей округе. Здесь даже сквозь асфальт прорастала трава и цветы, сумерки устало ложились на город, а в густоте деревьев было ещё темнее, однако голос Чонгука он узнал бы из миллиона других, даже очень похожих. — А ты все ждёшь, — не переставал смеяться он, подходя ближе, — бежишь как верная псинка по первому моему зову. — Так и есть, Чимину противно от самого себя… было бы, но он уже ничего не чувствовал к Чонгуку. Ни любви, ни обиды, ни злости, даже тот случай, что произошёл пару дней назад, не вызывал в Чимине ничего, кроме сухих бездушных воспоминаний.       Чонгук всего час назад написал одно единственное сообщение о том, что снова хочет встретиться и… что это? Чимина словно подорвало, он стал собираться на встречу в ту же минуту, не удосужив себя ответом, не задумываясь и о том, почему это делает. Почему побежал по первому зову. Возможно это на уровне инстинктов саба. Об этом он тоже читал когда-то.       Чертовски красивый. Чимин вытащил из уха наушник и поднял голову, чтобы посмотреть в глаза своей ментальной смерти и не увидеть там ничего, кроме издевки. — Однажды это прекратится. — И что ты сделаешь? Заблокируешь меня в телефонной книге? — он легко пнул кончиком своего кроссовка по кроссовку Чимина, как бы на пробу и в следующую секунду, крутанувшись вокруг себя, сел рядом на скамейку, развалившись. — Все же ты такой глупый, Пустышка. — Скоро мы окончим школу и ты больше меня не увидишь.       Голосом Чимина можно было замораживать воду и дробить лёд в коктейли. Он был резкий, пустой, безэмоциональный, точно такой же как и взгляд, который он никак не сводил с слишком вспыльчивого Чонгука. — Для чего мы здесь? — на прямую спросил Чимин и убрал наушник в коробочку, хлопая крышкой. — Трахаться хочу, — прямолинейно, без стеснения. Он таким и был всегда. — Твоя любовь не отвечает тебе взаимностью? — он бы цинично усмехнулся, но только моргнул пару раз, позабыв как растягивать губы даже в притворстве. — Едва ли Юнги позволит тебе ему присунуть, не так ли?       Звонкая пощёчина обожгла щеку быстрее, чем Чимин успел закончить предложение, но смысл обоим был ясен. — Твоего нахер не нужного мнения я не спрашивал! — все же сорвался, резко разворачиваясь, но вместо того, чтобы схватить парня за кофту, он получил в ответ такую же быструю и звонкую пощёчину, зависнув на пару секунд от неожиданности. — Какого… — Теперь… ты думал я позволю так с собой обращаться?       Глаза Чонгука чёрные как океаны мазута. Тягучего, топящего в себе замертво, утягивающего на самое дно… и он утянул. Схватил Чимина за плечи и повалил на скамейку, сжимая длинными пальцами его шею, как недавно на крыше. Навалился всем весом, не оставляя и шанса освободиться. — Упрямая дрянь, — прошептал в пухлые губы, медленно синеющие от нехватки кислорода, — я вырву твой грязный язык так же, как сделал это с крыльями. Я переломаю твои руки и знаешь что? — он тихо, скрипуче засмеялся, немного ослабляя хватку, смотря как Чимин начал жадно глотать воздух. Чонгук обожал так делать и раньше. — Мне за это даже ничего не будет. Нет души? Но ты все ещё мой. Ты все ещё моя пустышка! Вбей это в свою тупую голову! — Ну уж нет, — прошептал, уперевшись ладонью в чужое сильное плечо, — ты и так забрал у меня больше, чем мог. Хватит, Чонгук. — Значит я заберу всё, — он оторвался от Чимина, вставая со скамьи и не жалея сил, схватил его за локоть, стягивая следом. — Ты ведь сам бежишь ко мне. Ничего не чувствуешь, жалкое подобие человека. Тебя раскроить по швам можно, но внутри все равно ничего не будет, — подцепил пальцем чужой острый подбородок, поднимая голову, — а глаза? Как окна в пустом, заброшенном доме, туда даже не ходит никто, все заросло паутиной и плесенью. Холодно, сыро и страшно. На тебя даже смотреть страшно, Пустышка. Скажи спасибо, что я хотя бы в твоём теле нуждаюсь, — Чонгук выдавил надменный смешок: — Раз в год.       Чимин хотел сказать что-то о том, что у Чонгука больше не было над ним власти, что он уничтожил её собственными руками. Вырвал безжалостно хрупкую, любящую его слишком сильно и преданно душу и посмеялся, глядя как светлые тёплые перья растворялись в небытие.       Его дернули на себя слишком резко и потащили на выход из сквера, не позволяя одуматься. Он только успевал переставлять ноги и проигрывать картинки в голове, о когда-то казавшимся слишком беззаботным прошлым.       А ведь тогда он в самом деле просто мечтал получить немного тепла и любви в ответ:       Около двух лет назад: — Эй, Чимин, здесь тоже не хватает стаканчиков! — кричала одноклассница с другого конца огромного стола. Он состоял в школьном совете и даже имел должность зам. председателя. Надёжный, всегда улыбчивый и добрый, легко мог поддержать любого, кто столкнулся с трудностями в учёбе или личной жизни, мог помочь советом или заступиться, когда кого-то начинали обижать. За любого, кроме одного парня из параллели, он однажды мечтал и ему помочь, слишком уж некий Ким Тэхен выглядел загнанно, но точно не слабо. — Держи, — он громко выкрикнул в ответ, поднимая с пола коробку, — здесь ещё пять не открытых упаковок. Кстати, что с музыкой? Полчаса назад были проблемы, а сейчас? — Не беспокойся, Чим, все в лучшем виде, — показал на пальцах «ок» один из членов школьного совета, отвечающий за звуковые эффекты, ловя милую улыбку в ответ: — Я и не сомневался!       Вообще устраивать вечеринку для первых классов старшей школы было довольно весело, веселее только смотреть как новые ученики медленно раздуплялись и знакомились между собой. У них была довольно дружная школа, всегда какие-то мероприятия, организованные советом концерты, да и просто дни с необычной тематикой, Чимин это обожал. Всё это было его стихией — яркой, весёлой, наполненной незабываемыми воспоминаниями, не хватало только любви.       Это случилось вечером того же дня, когда прожектора пестрили в темноте спортивного зала, украшенного шариками, гирляндами и плакатами. Когда на сцене председатель школьного совета воодушевленно произносил речь. Когда после неё играла шумная музыка и все веселились, пили газировку, знакомились, сталкивались взглядами… — У меня знакомая училась с ним в средней школе, там каждая девчонка вешалась ему на шею. Ты только погляди какой красавчик, — девчачьи визги со стороны привлекли внимание Чимина, а потом и он… На первый вид спокойный, даже воспитанный, с равнодушным взглядом. Незнакомец с большими чёрными глазами и невероятным стилем в одежде быстро стал главной темой обсуждения на каждый последующий учебный день и сердечной проблемой Чимина. Прежде он считал, что никогда не влюбится вот так: беспечно, глупо, наивно, стоило только моргнуть и сердце пропустило удар, как в каких-нибудь клишированных дешёвых романчиках.       Внешность, как он понял, тоже обманчива, но когда влюблён, ты не замечаешь чужих недостатков.       Через два дня под острой ключицей появилось любимое имя и Чимин посчитал это лучшим подарком на его семнадцатый день рождения. — Так это ты Пак Чимин? — сердце заходилось как бешенное, когда Чонгук впервые подошёл к нему и заговорил. Это была унылая среда или, может быть, разрывная пятница, обещающая долгие и весёлые выходные. Сам же он нёс какие-то бумаги в кабинет школьного совета, кажется, опросники, тут же ставшие совершенно неважными. Чимин в жизни так не краснел, робко кивая и отводя смущенный взгляд в сторону, как девица. — Бомбезный багажник, — усмехнулся тот, вырывая парня из розовых мыслей, — и губы блядские, ахренительно. Тебе бы члены сосать, а ты в совете маринуешься, ботан что ли? — Что, прости? — Чимин моргал глазами, не понимая послышался ему этот мерзкий набор слов или нет. Но Чонгук стоял прямо перед ним, довольно улыбаясь, оценивающе разглядывая своего саба. — Херней, говорю, страдаешь, — кивнул головой на стопку бумаг в чужих руках. — Мне нравится. — Значит разонравится, — покачал головой и, дёрнув рукой, подцепил ладонью стопку снизу, опрокидывая её под свой же короткий смех. Белые листы, сложенные по порядку классов, перемешались в воздухе, медленно осыпаясь на пол. Большая часть коридора была ими усыпана, а метка под ключицей больно кольнула, давая Чимину понять, что любить его вряд ли когда-то будут.       Крылья Чонгука были невероятно горячими, обжигающими, пылающими губительным огнём. Они не грели, только ранили и калечили, приносили почти нестерпимую боль. Чимин это ощутил спустя неделю, когда его первые перышки начали искриться и превращаться в огненное нечто. — С тобой явно что-то не так, ходишь все время грустный, на уроках почти не слушаешь. Председатель сказал, что ты подал заявление на уход из совета, это правда? — староста класса была весьма милой девушкой, не в меру общительной, умной, что не маловажно. Она очень хорошо понимала Чимина, да и в целом они не плохо ладили, вот только можно ли было их назвать друзьями — скорее нет. Чуть ближе, чем просто одноклассники, но не друзья. — Не хватает времени, — коротко ответил он, скидывая тетради в сумку. Внутри была самая настоящая война. Он, улыбчивый, окружённый людьми, готовый прийти всем на помощь сражался с самим собой, тем «Я», который был слишком глупо и неожиданно влюблён в грубого хулигана. Чонгук ни во что его не ставил, проходил по длинным школьным коридорам, то улыбаясь своей шикарной улыбкой, то толкая к стене и отбирая булочки, принесенные на обед, деньги из карманов или почти новые наушники.       По вечерам Чимин долго смотрел в зеркало, не понимая почему именно Чонгук. Почему из всех своих добрых, внимательных знакомых, его сердце выбрало того, кого он впервые увидел в толпе. Совершенно невоспитанного хама с явными проблемами недостатка внимания. Наверняка это действие метки, иначе необъяснимо. — Всегда хватало, — отозвалась девушка тихо и перехватила запястье пытавшегося уйти прочь Чимина. Посмотрела в растерянные глаза и не нашла там ничего, кроме страха. Не того, в следствии которого тряслись коленки, не мимолетного испуга и не вгрызающегося в плоть ужаса. Это был страх медленно изводящий сознание хозяина, очень похожий на яд. Чимин боялся быть нелюбимым, боялся собственных чувств, Чонгука и метки под острой ключицей. — Ты ведь знаешь, что я всегда помогу. Вижу, что что-то случилось, но ты как и прежде упрямо молчишь, вгоняешь всех в ступор своими решениями, ничего не объясняешь. Ты столько раз помогал всем, неужели думаешь, что в ответ не помогут тебе? Просто попроси помощи, Чимин. — О чем ты? — он пожал плечами и ярко улыбнулся, — все в порядке. Я вот любовь свою нашёл, — одернул воротник футболки, показывая имя, ощущая как изнутри рвалась наружу самая настоящая истерика, как крупно дрожали пальцы, когда зрачки одноклассницы расширились и она сделала шаг назад. — Теперь я счастлив. У меня пара есть, представляешь! — он говорил это так воодушевленно, но голос срывался, а улыбка предательски подрагивала. Девушка ничего не ответила, ведь всем прекрасно известно, что в большинстве своём сабы не бывают счастливы. — Чимин…       Любимое лакомство Чонгука — батончики с фисташками, которые на весь огромный город можно было купить только в одном магазине. Стоили они на порядок дороже того же сникерса или баунти, но это не проблема. Чимин тратил на дорогу с пересадками и пробками порой полтора, а то и два часа. На деньги, оставленные кассиру внимания не обращал, только думал — представлял мысленно, — как Чонгук будет по-детски им доволен. И он правда радовался, находя в сумке подкинутые батончики почти каждый день. Зато больше не отбирал у Чимина булочки, принесенные на обед. — Да ты сам как булка, в зеркало хоть иногда смотри, — сказал однажды Чонгук, откусывая любимый батончик, сидя на подоконнике в старой части школы, где мало кто бывал. Чимин сюда приходил только чтобы побыть наедине с Чонгуком, хоть последнего это и не особо радовало. — Жри меньше, а, — скучающе протянул он и взял Чимина за запястье, окольцовывая его длинными пальцами, — смотреть мерзко же, ну. Ты ведь раздавишь меня, прыгая на моем члене. — Я вешу пятьдесят шесть кило, — совсем тихо отозвался Чимин, стараясь изо всех сил убедить себя в том, что Чонгук не со зла сказал все это. Что он просто был невоспитанным человеком и на самом деле так не думал; что за всей его грубостью скрывалось что-то нежное и особенное. Ведь при росте в сто семьдесят три это уже был недобор. — Пиздец, — хохотнул тот, — совсем жиром заплыть решил? Вот моя прошлая девушка… — Она девушка, Чонгук, — не в силах выслушивать очередные истории о его бывших, перебил Чимин и в эту же секунду получил обжигающую пощёчину и тяжёлый давящий к полу взгляд. — Не перебивай меня, — шипящий голос резал по ушам. Чимин смотрел вниз, на свои белые, новые кроссовки и не понимал, чем он все это заслужил. Он готов был отдать Чонгуку всего себя, исполнить любой его каприз. На днях тот сломал телефон и он, без задней мысли пошёл и купил ему новый, самый последней модели, потратил все свои карманные деньги за месяц, лишая себя походов в магазины и новой одежды. Родители его баловали и любили, поэтому когда его доминант стал относиться к нему как к мусору под ногами, Чимин просто не понял, что делал не так. — На колени, — с надменной ухмылкой скомандовал Чонгук, заставляя парня крупно вздрогнуть. — Все равно ничего толкового сказать не можешь, займи свой рот делом. Хоть какая-то польза от тебя будет.       Внутри все болезненно сжалось и хрустнуло, готовое вот-вот сломаться. За спиной Чонгука пылали огненные крылья и это был единственный свет, который Чимин видел в этом человеке, но все равно продолжал его оправдывать, без лишних слов опускаясь перед ним на колени, расстегивая ширинку его чёрных джинс и проводя языком по всей длине полувставшего члена. — У нас не хватает рук, Чимин, пожалуйста, — он впервые видел председателя школьного совета таким растерянным и напуганным ситуацией. — Трое заболели в один момент, а фестиваль уже через четыре дня. Ничего не готово, даже тема все ещё в подвешенном состоянии. Мы на самом дне. Я не знаю, что делать, черт возьми! Я просто… — парень судорожно вздохнул, падая на скамейку рядом с Чимином и закрывая ладонями лицо. — Это будет полный провал.       Чимин немного улыбнулся и посмотрел на председателя. За последние две недели Чонгук умудрился довести его до состояния немой апатии, снижения веса на шесть килограмм, полного отсутствия желания с кем-либо разговаривать. Он мало спал, ничего не ел и отвечал на беспокойства мамы коротким: «все хорошо», иногда добавлял, что с учёбой не ладилось и приходилось сидеть над уроками почти всю ночь. Наверное, она ему не верила, хмурила брови обеспокоенно и крепко обнимала, прижимая сына к своей мягкой тёплой груди. В такие моменты ему больше всего хотелось рыдать, но он стоически закусывал нижнюю губу и до боли впивался ногтями в собственную ладонь, перебарывая непрошенную слабость. Говорил маме, что глаза красные от недосыпа и брал по её уговорам легкое успокоительное в домашней аптечке, вот только не пил его — выбрасывал, обещая себе, что справится со всем своими собственными силами.       Но силы были на исходе, а становилось только хуже. — Прости, Инхек, — слова давались с огромным трудом, точно с каждой буквой он отхаркивал часть своих лёгких. — Я бы и рад помочь… — «вот только сам, кажется, нуждаюсь в помощи» — осталось приклеенным к мыслям, но не высказанным. Староста класса говорила, что стоит попросить и ему сразу помогут, вот только все это глупости. Никто не помог. Все протянутые прежде руки вмиг развеялись пеплом и люди забыли о его собственной доброте, оказанной ранее. Он находился в цепях под названием Чонгук; он саб своего доминанта, здесь нечему помогать. — Ты очень изменился, Чимин, — отлепил ладони от лица председатель и в его глазах то ли неприязнь, то ли злость, смешанная с усталостью. — Раньше на тебя всегда можно было положиться, а сейчас… — он резко соскочил со скамьи, — ты бросил нас в самый неподходящий момент. Я так устал гоняться за тобой и унижаться, чтобы ты только остался. Уж не знаю, что у тебя случилось, но всегда вся надежда была только на тебя, а теперь… — Понятно, — не дослушивая перебил Чимин, взмахивая костлявой рукой. Он так сильно похудел, что порой сам боялся смотреть на себя в зеркало. — Больше не на кого сваливать обязанности и всю грязную работу? Тоже мне… друзья. Чимин поможет, Чимин останется подольше, если нужно, Чимин разберётся со всеми косяками, Чимин побудет жилеткой, психологом, художником, мальчиком на побегушках в конце концов! Достало… — Это были твои обязанности. — Нет, не были! — сорвался он, соскакивая со скамьи и делая шаг навстречу к парню, — я не обязан был подтирать сопли всем нуждающимся и идти на поводу, соглашаясь сделать работу за них. Все было из добрых побуждений, но вы так к этому привыкли, что стали считать нормой или как ты там выразился — моими обязанностями? — он дернулся и истерично хохотнул, вопросительно выгибая бровь. — Да, я изменился, черт возьми! Что… я больше не такой удобный, как вам хотелось бы? — Я просто старался создать сплоченный коллектив. — Где все выезжают за счёт одного? — Ты сам позволял так поступать с собой! Ни чьей вины в этом нет, Чимин. — Как и капли понимания и человечности в твоих поступках, — покачал он головой. — Пошёл ты, Инхек. Плевать я хотел провалится твой фестиваль или нет, в конце концов ты думаешь только о себе и своей трусливой шкуре. Готов поспорить, что ты даже не спросил о самочувствии тех ребят, кто заболел.       Это был первый раз, когда Чимин позволил себе с кем-то так разговаривать. Возможно он где-то перегнул, возможно вовсе сказал не то, что думал, но на душе стало легче. Нужно было просто выговориться, проораться, выпустить пар и дышать по итогу намного проще. Он даже на какие-то минуты забыл, что находился на эфемерном поводке Чонгука. Почувствовал себя свободным, независимым и, наконец, избавился от навясчивой мысли, что своим уходом из совета подставил многих учеников. Теперь все было позади: слова сказаны, тревожные мысли позабыты.       И до конца жизни только одна проблема…       Что удивительно, это произошло спустя три месяца после получения метки и их знакомства. С дрянным характером Чонгука, Чимин думал, что они придут к близости намного раньше, но видимо что-то его останавливало. Тот не церемонился в их первый раз: за волосы хватал грубо, кусал пухлые губы до крови и швырял о твердый диван в дешёвом гостиничном номере, снятом на последние карманные деньги Чимина. Он определённо мог попросить у родителей ещё, но факт того, что Чонгук этим активно пользовался, огорчал. — Жесть ты костлявый, конечно. И подержаться не за что, — выдал Чонгук, когда полностью раздел его, осматривая с ног до головы. Чимин боязливо обнимал себя за плечи тоненькими руками и молчал. За последнее время он понял нечто очень важное — тишина его главный друг. Не важно, что ещё недавно Чонгук тыкал его лицом в лишний вес, хотя его не было, а сейчас смеётся над его худобой. Колени некрасиво торчали, кожа обтягивала ребра и ухала вниз в районе впалого живота. — Ну и мерзкое же зрелище, — скривил он лицо и однако же на это зрелище у него крепко стояло.       Кому предназначалась эта ложь, Чон Чонгук? Забитому и униженному Чимину? Самому себе?       Он грубо развёл худые ноги и потянул за щиколотки на себя, болезненно их выворачивая. Не было никаких долгих поцелуев, ласк и даже медленной аккуратной подготовки. Чонгук не отличался терпением, смазки хоть и не пожалел, но растягивал торопливо, рвано, не обращая внимания на недовольное шипение, скулеж и дёрганья. Чимину оставалось только расслабиться, закрывая лицо ладонями и до крови прикусывая и без того истерзанную щеку изнутри.       Хуже всего стало, когда Чонгук перевернул его на живот, приставил истекающую смазкой головку члена к покрасневшей дырочке и резким толчком вошёл на одну треть. Дальше просто не смог — слишком узко, да и Чимин взвыл так громко, что едва не заложило уши, за что получил кулаком по спине. Чонгук взял его за загривок, с силой вдавливая в диван и начал двигаться.       Эти воспоминания ещё какие-то время бились в голове паническим страхом. В процессе Чимин единоразово потерял сознание. То ли от боли, то ли от недоедания, уже не важно, однако в сознание пришёл очень быстро. Тошнота, боль, ломота во всем теле. Он долго не мог свести синяки с бледной кожи, замазывал их дешёвым тональным кремом и залеплял детскими пластырями. Они яркие и с весёлыми картинками и в этом была своя маленькая радость. Мир переставал казаться таким серым и чёрствым, когда собственные раны на теле украшали милые зверушки. Он так прикипел к ним, улыбался каждый раз, по долгих полчаса выбирая их в аптеке.       В следующий раз Чонгук не потащил его в отель, не предложил зайти домой. Затолкал в школьный туалет, в котором бывало меньше всего людей, хлопнул дверцей кабинки и, развернув, вжал в исписанную ругательствами и угрозами стену, там и трахнул, не заботясь об удобстве и удовольствии Чимина. Так, наверное, и живут сабы, просто его маме повезло с партнёром, вот и все. А у него как у всех, по крайней мере так гласили статьи в интернете, которые Чимин затер до дыр, пытаясь понять, что у него с Чонгуком не так.       «Не жаловаться на то, что тебя беспокоит, не говорить о своих проблемах, не капать на мозги, делать вид, что тебя нет, выполнять все, что прикажет твой доминант, закрывать глаза на измены, побои, крики, ужасное обращение» — он запомнил это навсегда, как молитву. Бездушный свод правил для раба. Оказывается сабов и за людей порой не считали, а он сам вырос совсем в другой среде.       Так продолжалось до конца года. Где-то вначале Чонгук ещё начал возиться с компанией Юнги. Во всем ему подпевал, угождал, вот только тому было все равно. Он или не обращал внимания на младшего, или не хотел этого вовсе, словно парнишка для него был не более, чем навязчивой помехой. Слишком шумный, сложный и прилипчивый. Странно, но отношение Юнги к Чонгуку сказалось и на Чимине. — Покрась волосы, — однажды выдал парень, задумчиво перебирая высветленные пряди на голове Чимина. — В чёрный, натуральный… Такой, как у Юнги, а то выглядишь как потасканная блядь.       Уже долгое время внутри ничего не беспокоило, все, что могло — отболело и онемело, оставляя стальную корку и пустоту; выполняющую простые человеческие функции, плоть. Но в этот раз нечно неприятное сжалось в районе груди. — Зачем тебе это? — тихо спросил Чимин. — Буду трахать тебя, а представлять его, — слишком честно. До слез, до дрожи в худых маленьких руках, до нехватки воздуха в лёгких. — А, ещё, — он скинул голову Чимина со своих коленей, — выкинь свои дерьмовые духи, тошнит уже.       Хотелось расплакаться прямо там, в пролете между школьных лестниц, на обшарпанном исписанном цветными маркерами, подоконнике. Под тяжелым взглядом Чонгука, которого он несправедливо любил всей своей огромной, едва вмещающейся в маленькое худенькое тельце душой, которая надрывисто кричала: «Люби меня, пожалуйста… Люби только меня», но её никто не слышал, да и вообще плевать хотел. — Чонгук, это слишком, — на самом деле «слишком» было с их первого знакомства, и он это знал, пытался оправдывать. Делал это и сейчас. — Что ещё? — Я же не Юнги… — почти шёпотом. — И это твой главный недостаток, — усмехнулся Чонгук, — хен просто невероятный! Он красивый и умный, худенький, но с отличной фигурой. И пахнет от него потрясающе без всякого парфюма. А его голос… ты вообще слышал его голос? Блять! Да я от его смеха кончить могу. Тебе до него как до луны, а я хоть как-то пытаюсь помочь. — Помочь выглядеть как причина твоей утренней поллюции?       Ладно.       Чимин уже знал, что рука у Чонгука тяжёлая и шутить с ним опасно, лучше бы вообще молчал, но разбитая губа и синяк расползающийся от глаза по скуле уже не в первый раз по прошедший учебный год, не болели так сильно, как разбитое вдребезги сердце.       С того момента Чонгук постоянно говорил о Юнги. О его манере общаться, о его усталом холодном взгляде, о его невероятных оценках при ужасной посещаемости. Иногда Чимину казалось, что он знал об этом парне больше, чем о самом себе, вплоть до его любимой еды. Он слышал чужое имя, срывающееся с любимых губ во время секса. Кстати, волосы он все же перекрасил, а обожаемые когда-то духи выкинул в урну.       Все когда-то начатое имеет неизбежный конец. Чимин надеялся, что их жизнь, тяжёлая, болезненная, но совместная будет протекать своим ритмом до самой старости. Когда-нибудь Чонгук повзрослеет, наберётся ума и, может быть, все же сможет полюбить своего саба хотя бы чуть-чуть, но судьба-тварь так не считала. Избалованному подростку слишком рано доверили чужую жизнь в шкодливые, не ценящие её руки. В таком возрасте все не важно, все выглядело как последний шанс — до смешного глупо и несуразно, даже если впереди ещё целые десятилетия. Поступки не имели границ — жестокие и необдуманные.       Это случилось по окончанию учебного года. Был ужасно холодный день, родители уехали на вахту на целую неделю, оставляя своего самостоятельного сына в одиночестве. Для Чимина это не было чем-то особенным, они уезжали каждые два месяца, правда всякий раз на разный срок.       Чонгук ворвался в его дом почти в полночь, когда луна ярко освещала чёрное безоблачное небо. Оттолкнул Чимина к стене и, хватаясь за капюшон его чёрного худи, потащил несопротивляющегося парня в его комнату. Он был зол, да так сильно, что едва себя контролировал. Сшибал на своём пути все, даже дорогая ваза, с которой мама трепетно сдувала пылинки, полетела на пол, разбиваясь на осколки.       Он влетел в комнату неудержимым ураганом и рывком стянул с Чимина кофту, оставляя мёрзнуть с оголенным торсом. Кожа мгновенно покрылась мурашками, а крылья за спиной — теперь уже такие же пылающие и жгучие, как у Чонгука — мелко подрагивали. Ещё немного и они спалили бы Чимина заживо, но его это мало волновало. — Заебало, — зарычал младший, откидывая кофту в сторону, — это все твоя вина! Представляешь, хен думает, что мы с тобой дружбу водим. Прямо так и спросил, прикинь? Мол, ты что, мутишь с ним? Хах! — он залился смехом, переходящим в истерику и, замахнувшись, сбросил все вещи с письменного стола. На пол полетел и дорогущий монитор, в который Чимин влюбился с первого взгляда, как увидел. У него, похоже, это было в крови — влюбляться с первого взгляда. Вот только монитор доставил больше приятных моментов, чем Чонгук. — Да чтобы я с таким уебищем, как ты? Сука!       Лучше бы бил кулаками…       Чимин привычно обнял себя за плечи, опуская голову и прошептал: — В чем моя вина? — В том, что ты есть! Блядство! Почему не Юнги-хен моя пара? Почему ты?       Он толкнул Чимина на пол и схватился за кончик его крыла, морщась от обжигающего пламени. Оно не ранило доминанта, но причиняло ощутимую боль. — Всё эти ебаные крылья, — шипел он, — если бы их не было, я бы и не заметил тебя. Что за правила такие? Что за система?       Чимину тоже интересно, но это его душа. Его ранимая, светлая, пылающая в аннигилирующем огне Чонгука. Но он не жаловался на это, он даже сгореть был готов, только бы рядом с ним. Свои желания казались бредовыми, любовь стала одержимостью. Он уничтожил себя как личность из-за капризов избалованного мальчишки. Существовал ли он вообще?       Когда Чонгук повалил его на кровать, Чимин был уверен, что будет больно. У них не было секса уже две недели, а смазку он и вовсе забыл купить, обычно этим занимался Чонгук, но он не ожидал, что будет так.       Чимин никогда не читал об этом, не видел в новостях и никто никогда не говорил, что такое возможно. Сильные пальцы сжались у основания крыльев, вдавливаясь в лопатки, готовые калечить и ломать; готовые вырывать с корнем все, что имеет способность чувствовать и проявлять эмоции. Чонгук что-то ещё кричал, ругался, обливал чёрной мазутной ненавистью, но все это заглушал душераздирающий вопль того, чьи крылья заживо обломали на корню. Это были последние эмоции Чимина. Самые яркие и самые болезненные.       На следующие утро он проснулся в оглушающей пустоте и не знал, то ли это дома стало настолько одиноко, то ли ледяная немота исходила из него самого. Больше не было больно от воспоминаний, они не вызывали грусть, сердце не билось быстрее при мысли о Чонгуке, было все равно. Он не понимал хорошо это или плохо и даже оставленная Чонгуком надпись на письменном столе чёрным маркером: «Бесполезная пустышка», заставила задуматься только о том, как он будет её стирать.       Настоящее время:       Чонгук все же затащил вчера Чимина в дешёвый отель, напоил, высказываясь, что нет сил смотреть на его безучастную рожу, и по итогу сделал то, что хотел, заснув сном младенца. Последний пункт обычно не про него, он уходит сразу, как только удовлетворит потребности своего организма, но сейчас…       Чимин уже час смотрит на его спящее лицо, пытаясь вызвать внутри хоть какой-то отклик на забытые уже как несколько месяцев чувства, но ничего. Чонгук сейчас безобиден: он не ругается, не размахивает кулаками, не унижает, он просто есть. Лежит спокойно, даже не храпит. Ресницы немного подрагивают, под одеялом медленно вздымается грудь от мерного дыхания. Он не похож на себя — слишком тихий и спокойный. Такому даже можно поверить. — А я просто хотел быть любимым, — шепчет Чимин, всматриваясь в родинку под губой, — тобой.       За окном начинают активно ездить автомобили, когда он вылезает из-под одеяла и идёт в душ. Холодная вода морозит нежную кожу, оставляя после себя красные отметины. Ему и обдумывать-то нечего, он не чувствует обиды после прошедшей ночи, даже осознавая, что им воспользовались; он не ждёт продолжения или объяснений и уж точно не желает повторить. Ему не интересно, почему Чонгук не нашёл очередную шлюху, текущую при одном его виде, а заявился к нему. К тому, кого ненавидит и считает убожеством. Все это кажется нелепым. — Я думал ты ушёл, — стоит Чимину выйти из душа в комнату, мгновенно натыкается на сонный взгляд парня, сидящего на кровати. Он смотрит на разбросанные по полу вещи, в том числе и свою одежду, выгибая бровь. — Голый? — Черт тебя знает, — усмехается он, взъерошивая свои волосы и понимая, насколько глупым было его предположение. Следит внимательно, как Чимин, собирая свои вещи, одевается. — Тут за углом кофейня, зайдём?       Последние слова Чонгука заставляют Чимина замереть и склонить голову вбок. Ему ведь не послышалось это? Чонгук в самом деле позвал его выпить кофе? Да нет, это точно сон. — Я все деньги потратил на отель, теперь не на что позавтракать, — добавляет и все сразу становится ясно. Чимин продолжает одеваться, засовывает руку в карман штанов и достает оттуда пару купюр. Кидает их Чонгуку: — Без меня, — и проходит мимо в поисках своей сумки. — Здесь и за отель, и чтобы ты не сдох с голоду. Не то, чтобы я был против последнего. — Стой!       Чимин не понимает как оказывается на кровати под голым Чонгуком, придавленным его весом. Чувствует его губы на своей шее, оставляющие мокрые поцелуи, его руки, оглаживающие бедра и осознает, что это первый раз, когда он получает от него ласку. — Отпусти меня, — делает попытку выбраться, но только царапает запястье о дешёвый браслет Чонгука. — Мне нужно на уроки. Тебе, кстати, тоже. — Ты стал холодным, — ослабляет хватку, утыкаясь лбом в плечо Чимина. Трется щекой о его линию челюсти и хочет сказать что-то совсем ему не свойственное, но обжигается о правду, слетевшую с пухлых губ: — Чего ты ожидал увидеть, после того, как собственными руками вырвал мне душу?       Долгое молчание разрушает Чонгука изнутри и Чимин видит это по его лицу, но не испытывает жалости. Думает, что тот заслуживает и большей боли. Его брови хмурятся, глаза чёрнеют, но это не злость — осознание, но не принятие. Он уже не держит Чимина, однако тот лежит, не двигается. Внимательно следит за сменяющимися эмоциями на красивом лице и думает, что у того в голове. Жалеет ли он хоть немного о том, что сделал с Чимином? Раскаивается ли? — Я готов был терпеть жгучий огонь твоих крыльев, я готов был от них сгореть, — шепчет и видит, как Чонгук болезненно морщится, — если бы ты только позволил. — И что теперь? — его голос срывается, хрипит и он прокашливается. — Мне не грустно, не обидно и даже не больно, — качает головой и отталкивает от себя парня, — мне никак, Чонгук. Теперь терпи ты.       Он встаёт слишком быстро, не дожидаясь чужого ответа, находит сумку и спокойно покидает номер, с тихим щелчком закрывая за собой дверь. Оставляет Чонгука сидеть на кровати, обдумывать, понимать, осознавать, приходить к выводу, почему все так обернулось. Всегда ли так было? Он же тянулся к Чимину и раньше, так почему тогда так поступал? Он хочет поступить так и сейчас — выбежать, вернуть обратно, накричать и, может быть, взять силой, но…       Он давится, точно иглами…       Чонгук давится собственными чувствами.